Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Истории от первого лица

ПОВЕСТИ

МЫТНАЯ УЛИЦА

1

Троллейбус остановился возле знакомого фонаря. Как и в прошлые годы, матовый плафон треснул, трещина походила на зигзаг молнии, казалось, стоит подуть ветру посильнее – тротуар покроется мелкими осколками и жемчужной стеклянной пылью.

Я сошла с троллейбуса, я кивнула фонарю, словно старому другу, и сказала тихо, так, чтобы только он один слышал:

– А ты все такой же, старик…

Потом завернула за угол и остановилась. Улица показалась мне вдруг чужой. Потому что моего дома не было. Совсем не было. Его снесли, и три соседних дома снесли тоже.

Легкий ветер нес над пустырем обманчивое тепло ранней осени.

Что будет потом на этом месте? – подумала я. Бульвар с аккуратными деревьями, рябыми от солнца дорожками? Или высотное здание, все в огнях хорошо промытых окон? Или школа, в которой будут учиться только в одну смену?

Не все ли равно? Дома нет и не будет. Моего дома.

Но он никогда не переставал жить в моем воображении, этот серый двухэтажный особняк с полукруглой аркой двора, в котором, в самом дальнем углу, росли мохнатые лопухи, а из дровяных сараев, стоявших в ряд, пахло одинаково – сдобным запахом березовой коры.

Я много ездила, видела новые города и страны, старела, совершала ошибки и старалась исправить их; я год от года менялась, а где-то далеко-далеко, на Мытной улице, в доме, который казался мне вечным, жила-была девочка, удивительно знакомая мне. Она не менялась, оставалась все такой же доверчивой, смешливой, нерасчетливой, обидно нехитрой.

Я часто думала о ней. Не только о ней, но и о тех друзьях, что вместе с нею жили в том самом доме в недосягаемой теперь стране – Детстве.

Я посмотрела на небо. Оно было чистым, нигде ни облачка, но уже готовым принять вечер. Скоро на нем появятся первые звезды…

2

– Нейтронные звезды остывают быстро, – сказал однажды Витька, – их свечение длится всего лишь тысячу лет.

– Всего-навсего? – удивился Ростик.

– Да, – сказал Витька, – всего-навсего, и ни одного дня больше.

Я спросила:

– А по виду они отличаются от обычных звезд?

– Да, говорят, что они много крупнее и ярче.

– А что такое нейтронные звезды?

Конечно, этот вопрос задала опять-таки я.

Ростик злорадно усмехнулся.

– Она не знает! А что она вообще знает?

– Не кипятись, – спокойно ответил Семен. – А ты сам знаешь?

– Я? Конечно, знаю. Это такие звезды, очень необыкновенные, в общем особенные, которые…

Он закашлялся…

– Ладно, – сказал Витька. – По совести говоря, я тоже не очень-то понимаю, что такое нейтронные звезды, но я постараюсь объяснить в следующий раз. Прочитаю и расскажу.

Он не боялся признаться, что не знает чего-либо. Поэтому мы ему всегда верили. Он читал много книг с такими подчас мудреными названиями, что их трудно было выговорить. А потом рассказывал нам, о чем написано в этих книгах.

– Ты все понимаешь? – спросил его как-то Семен.

– Само собой, – ответил Витька. Подумал и добавил: – Не всегда, но большей частью.

Такой он был, Витька. Не то что Ростик. Тот мог так вот, запросто, придумать все, что угодно, и потом глядеть очень искренними глазами и говорить проникновенно:

– Честное слово! Клянусь – это чистая правда!

И ему все равно никто не верил, даже Семен, который сам никогда не лгал.

А Витька умел сочинять. Не лгать, а сочинять что-нибудь такое, что никому, кроме него, не могло бы прийти в голову.

Он, например, на ходу придумывал продолжения книг и кинофильмов. Мы упивались игрой Нины Алисовой, прекрасной бесприданницы, ни за что ни про что отдавшей свою молодую жизнь, мы оплакивали ее горестную судьбу, а Витька утешал нас:

– Это же не конец. Там есть продолжение…

И рассказывал о том, как Ларису спасли, нашлись хорошие врачи, и они сделали ей операцию, и она потом вышла замуж за Васю Вожеватова и вместе с ним уехала в деревню и стала учить там крестьянских детей.

– И они жили долго и счастливо, – говорил Витька. – И умерли в один день.

Он часто повторял: «Они жили долго и умерли в один день».

А однажды признался: ему довелось прочитать эти слова у Александра Грина, и они пришлись ему по душе.

– Я взял их себе, – сказал Витька.

Он был щедрый, он брал то, что ему нравилось, а потом делился с нами, и мы благодаря ему узнали и полюбили мистера Пиквика, трех мушкетеров вместе с их другом д’Артаньяном и смелого Альку из «Военной тайны» Гайдара.

И он серьезно уверял Ростика, который обливался слезами, читая рассказ «Муму»:

– Ты же ничего не знаешь! Потом все было очень хорошо. Муму выплыла, и ее взял к себе лесник. И они вместе стали ходить на охоту, и Муму превратилась в огромного пса с лохматой шерстью.

Разве Витька лгал? Нет, он просто хотел, чтобы нам было хорошо. Он был добрый, но старался прятать доброту под насмешкой.

Он утверждал:

– Ирония – это прежде всего самозащита.

Еще он любил давать прозвища.

Каждого из нас он определил, как мне думается, точно. Семена, усидчивого тугодума, он прозвал каменным человеком. Ростика, сентиментального и хитрого, – слезоточивой капельницей. А меня он никак не прозвал. Признавался откровенно:

– Никак не могу придумать тебе прозвища…

Зато он придумал игру, назвал ее «Абракадабра». Если кто-то из нас подходил к другому и произносил: «Абракадабра», тот, к кому обращались, должен был немедленно упасть на землю, где бы, когда бы это ни было.

Много позднее я поняла: в этой игре был заключен свой немаловажный смысл. Мы уже тогда учились во что бы то ни стало выполнять свое слово.

Это была наша самая любимая игра.

Помню, как-то в воскресенье я с отцом шла по улице, мы направлялись на день рождения бабушки.

Я не шла, а словно плыла по воздуху. Накрахмаленное маркизетовое платье, белое в голубых цветочках, шелковые банты в косах, пробор ниточкой, – украдкой я даже любовалась собой, хотя и теперь как-то немного совестно в этом признаться.

Мне казалось тогда, все на меня глядят, такая я нарядная и вся блистающая.

И тут мне повстречался Витька. Он поздоровался с моим отцом, потом подошел ко мне, шепнул:

– Абракадабра.

Я оглядела себя, умоляюще взглянула на Витьку.

– Абракадабра, – беспощадно повторил он.

У меня даже слезы выступили на глазах, но уговор дороже всего. И как была, в белом платье, стоявшем колоколом, я плюхнулась на пыльный тротуар.

Отец закричал, не помня себя:

– Катя, что с тобой?!

– Ничего, – пробормотала я, быстро вставая и отряхивая платье.

Витька ухмыльнулся, прошел дальше.

«Хорошо, что нет дождя», – подумала я, очищая от пыли свой разом поблекший наряд.

Я забыла сказать, что «Абракадабра» была еще и нашей тайной.

Никто не должен был знать о ней, ни одна душа. И хотя всю дорогу до бабушкиного дома отец не переставал пилить меня, допытываясь, чего это я вдруг, ни с того ни с сего растянулась на тротуаре, на ровном месте, я так ему ни в чем не призналась.

Конечно, мне не хотелось оставаться в долгу перед Витькой.

Я улучила момент, когда он вместе со своим классным руководителем шел по коридору (мы все учились в одной школе).

Я подошла к нему, он мельком глянул на меня и продолжал разговор с учителем; как я поняла, это был не самый легкий разговор о какой-то, по его мнению, незаслуженной отметке.

Но я приблизилась к нему, не без ехидства отчеканила:

– Абракадабра.

Витька отмахнулся от меня, но я не отставала:

– Абракадабра.

Витька метнул в меня яростный взгляд и… покорился. Как стоял, так и рухнул.

Что тут было!

А еще мы любили другую, куда более захватывающую игру. Не помню, кто ее придумал, скорей всего Витька.

Мы рассказывали друг другу всякие истории, причем начинал обычно Витька, потом продолжал Ростик, потом – Семен, а заканчивала я.

Помню, Витька начинает говорить с выражением, приподняв свое маленькое лицо с большими очками:

– Гремел гром. Сверкали молнии. Дождь лил как из ведра, преступник в замазанной кровью одежде торопливо убегал прочь, а на берегу остался лежать труп убитого им врага. Через час сюда примчались милиционеры с собакой и сотрудники уголовного розыска. Они обыскали весь берег, обнюхали все следы; главный сыщик Советского Союза собрал немного земли в конверт и обнаружил возле убитого окурок папиросы «Северная Пальмира»…

– Главного сыщика звали Арнольд, – продолжал Ростик, питавший пристрастие к заграничным именам и фамилиям. – Это был самый знаменитый сыщик всего уголовного розыска. Вместе со своей собакой-ищейкой Ягуаром он раскрывал самые страшные преступления. И вот он решил во что бы то ни стало раскрыть и это убийство. И конечно, первым его помощником был Ягуар.

Больше всего Ростик говорил о собаке сыщика: Ростик обожал собак, всех без исключения, породистых и обыкновенных дворняжек.

– У Ягуара было много медалей – золотых, серебряных и бронзовых. Его знал весь мир. Его приглашали на все собачьи выставки. Он понимал все, что говорят люди, на каком бы языке они ни говорили. Целых пять часов Ягуар метался взад и вперед, а потом неожиданно взял след и побежал…

За Ростиком вступил Семен:

– Ягуар бежал долго, и сыщик не отставал от него ни на шаг. И вдруг на дороге они увидели карандаш, обыкновенный чернильный карандаш красного цвета. Ягуар остановился и замер. А сыщик поднял карандаш, и они побежали дальше…

И вот моя очередь. И я не знаю, что говорить. Я была на редкость неизобретательной; если в школе давали задание написать сочинение на вольную тему, я долго мучилась и никак не могла придумать, о чем писать.

Я говорю:

– И тут Ягуар увидел то, чего никто никогда еще не видел. И об этом расскажет Витька.

Все смотрят на Витьку. Все ждут, что он скажет. Отказываться нельзя. Надо придумывать дальше. И Витька мужественно хватает брошенную ему нить и начинает ее распутывать по-своему.

И снова через какое-то время моя очередь. Я напрягаю последние силы:

– Ягуар пробежал вместе с сыщиком еще целых пять километров, и вдруг они увидели большой ров в земле. Кругом были горы, очень много всяких гор, и этот ров, наверно вырытый недавно, очень удивил их. Тогда Арнольд остановился и сказал Ягуару: «Прыгай…» – «Сам прыгай», – ответил Ягуар.

– Разве Ягуар мог говорить? – удивился Семен.

– Он все мог, – сказала я.

– Да, это была обыкновенная говорящая собака, – поддержал меня Ростик.

Эту длинную историю мы рассказывали, должно быть, целую неделю.

И вот я выслушала последнюю фразу Семена:

– Так постепенно, по крупинкам, великий Арнольд собрал все сведения о преступнике и вместе с Ягуаром собрался на следующее утро схватить убийцу и отдать его в руки правосудия…

Я понимала, надо рассказывать как можно подробнее. О сыщике, поймавшем убийцу, и о том, как это все случилось.

Я вздохнула и произнесла:

– Но на следующее утро сыщик Арнольд вместе с Ягуаром были найдены мертвыми, и так никто никогда не мог больше ничего узнать.

Друзья мои здорово на меня разозлились. Все как один. Ведь по условиям игры нельзя было ничего опровергнуть или переделать.

Им хотелось вести рассказ дальше, они-то умели придумывать, а мне, признаться, немного уже поднадоело.

Семен сказал:

– Мы сами виноваты. Не ей надо было заканчивать рассказ, а Витьке.

– Конечно, – отозвался Витька. – Она у нас до серьезных вещей не доросла.

Я не стала спорить.

– Куда мне до тебя, ведь ты старше меня на три с половиной года.

– На четыре, – поправил Витька.

А Семен, любивший во всем точность, сказал:

– На три года, один месяц и одиннадцать дней.

3

Когда шел дождь, мы укрывались в сарае для дров, принадлежавшем Аське Щавелевой, шоферу автобуса, веселой, разбитной бабенке.

У всех жильцов были такие же сараи, только запертые на замок, и лишь Аськин сарай зиму и лето стоял раскрытый, и при всем желании там нельзя было обнаружить хотя бы одну завалящую щепку.

– А ну их, – беспечно говорила Аська, – охота была с дровами возиться!

У нее была маленькая комнатка на первом этаже, за стеной жила хозяйственная, домовитая семья Карандеевых. Карандеевы исправно топили свою голландку. Аська же открывала дверь, и ее комнатка быстро наполнялась теплом.

Аська блаженствовала, а глава семейства старик Карандеев, мелочный и сердитый, на все корки честил Аську за ее «нахальство и использование чужой печки в корыстных целях».

Аська и в ус не дула, продолжала держать свою дверь открытой.

У Аськи, по общему мнению, был бурный темперамент и решительно никакой выдержки.

Сама о себе она говорила:

– Характер у меня крепкий, только на одну сторону малость прихрамываю…

И застенчивая девичья улыбка озаряла ее крепкоскулое лицо с подведенными простенькими глазами.

Кавалеры у Аськи менялись чуть не каждый месяц. Еще совсем недавно она рыдала в голос, кляла подлого обманщика на чем свет стоит, – глядишь, уже новый, как она выражалась, знакомый друг приходит к ней в гости, держа под мышкой пакет, в котором угадывались бутылка и нехитрая закуска.

И снова горят-играют Аськины глаза, и губы накрашены в три слоя, и Аська громко поет свою любимую:

 
Когда б имел златые горы…
 

И всем кругом откровенно рассказывает:

– Вот этот, теперешний, не чета тому. Этот солидный, самостоятельный, любит меня до безумия, говорит: «Нет без тебя мне в жизни счастья, все счастье в тебе». А тот – буза одна, и только…

Все Аськины кавалеры изъяснялись совершенно одинаково. Все, по ее словам, признавались ей в безумной любви, всем без нее не было в жизни счастья и радости. Эту ее особенность первым заметил Витька.

Как-то, изнемогая от переполнявших ее чувств, она стала рассказывать Витьке и Ростику о том, как некий «необыкновенно интересный мужчина» влюбился в нее в автобусе и стал просить встретиться, а она, – ей что, охота была, и без того их у нее по самое горлышко, – и вот она дуриком назначила ему свидание возле Большого театра, а сама не пошла, а он на следующий день снова влез к ней в автобус и до того был обижен, до того обижен, чуть не плачет, говорит: «Битый час я на морозе кабардинку плясал, а вы надсмеялись надо мной…»

– Вот как бывает, – закончила Аська, победно играя щелочками-глазами.

Она ушла. Витька сказал уверенно:

– И все врет. Она обо всех одно и то же рассказывает. Я про эту кабардинку уже сто раз слышал…

Может, она и привирала иногда, но мы, ребята, прощали ей. И еще мы жалели ее, когда видели, как она откровенничает с соседками, хотя наверняка знает: не успеет скрыться из виду, а они уже как следует перемоют ее косточки.

Она была в общем-то не вредная, иногда угощала нас семечками, а однажды, когда мы мячом угодили ей в окно, нисколько на нас не рассердилась.

Добродушная, незлопамятная, Аська охотно забывала все недобрые слова, когда-либо сказанные в ее адрес. И только одного человека она не выносила – старика Карандеева, и он ненавидел ее лютой ненавистью.

Старика боялась вся его семья: взрослые сыновья, невестки, внуки – все трепетали перед ним. Жильцы нашего дома невольно прекращали разговор, когда он, прямой, с насупленными жесткими бровями, проходил мимо, глядя себе под ноги.

Одна Аська ни капельки его не боялась и любила спорить с ним до исступления.

– Все никак не угомонишься, – сурово гудел старик, – опять нового лизогуба привела!

– И привела, а вам-то что? – задорно кидала Аська, блестя подмазанными глазами. – И спать, если захочу, оставлю!

– Бесстыдница, посмешище всего дома!

Не выдержав, старик поворачивался к ней спиной.

– Чтобы ты ко всем чертям провалилась вместе с твоим автобусом!

– Небось, – отвечала Аська, – небось не провалюсь. У меня мотор в машине стоящий, на шесть цилиндров, а вот у вас все контакты, как назло, давно поотсохли!

И смеялась, презрительно щуря глаза, и смотрела на старика победителем, а он клял ее самыми черными словами.

Перед войной у Аськи появился новый «знакомый друг».

Он удивил собой даже наших привычных ко всему жильцов. Был он уже немолод, изрядно некрасив: широкое рябое лицо, приплюснутый нос, маленькие, глубоко запавшие глаза. Ростом он был чуть повыше Аськи, нескладный, с длинными руками.

– Типичная обезьяна, – коротко определила Дуся Карандеева, жена старшего сына старика.

Он приходил обычно в одно и то же время, осторожно счищал грязь с ботинок о скребок на крыльце, тихо входил в коридор и деликатно стучал косточками пальцев об Аськину дверь, хотя та дверь и была постоянно открыта.

Аська звонко кричала:

– Заходьте, чего там!

А он ходил-ходил, да и совсем остался у Аськи. И его уже стали называть Аськиным мужем.

Аська изменилась на глазах. Еще недавно беззаботная, нехозяйственная, она теперь мчалась по магазинам, накупала полную кошелку продуктов. Она выучилась у Дуси Карандеевой лепить пельмени, а соседка со второго этажа Нина Львовна терпеливо показывала ей, как надо печь «хворост» и делать пирожные «безе». Но Аська была ученица не из способных, пельмени у нее получались огромные, рыхлые, а воздушные «безе», как правило, пригорали. Аська не огорчалась ни капельки.

– А мой муж и так слопает, – говорила она. – Муж у меня хороший, никогда против меня и словечка не скажет, я ему хоть головешку черную подам, все одно стерпит, потому как уважает меня ужасно…

Слово «муж», непривычное и новое для нее, она обсасывала, словно карамельку:

– Сейчас муж придет… У мужа нынче получка… Муж у меня не хуже, чем у других, а, напротив того, еще получше…

Весь наш дом знал с ее слов о том, как они познакомились.

Он садился в автобус в четверть восьмого, как раз в ее смену.

– Я гляну в зеркальце, а он уже тут как тут, стоит в салоне, с меня глаз не сводит…

Он влюбился в нее пламенной, как она выражалась, любовью, и она его тоже безумно полюбила.

Еще мы узнали о том, что он слесарь-наладчик, работает на «Красном пролетарии», в прошлом году у него умерла жена, осталась девочка шести лет с половиной, сейчас девочка гостит у бабушки в деревне.

Как-то он привел свою дочку к Аське. Они шли по улице – Аська, ее муж и между ними маленькая девочка, которую оба держали за руки.

Девочка старалась шагать в ногу с ними – бледное городское дитя с заспанным личиком. Аська же вся светилась гордостью, даже походка у нее стала другая – важная, размеренная.

Аська оказалась превосходной матерью, девочку одевала, словно куколку, перешивала ей свои платья и сияла, когда девочка называла ее мамой.

Каждое утро до работы она отводила ее в детский сад и вечером приводила из сада домой.

А разговоры с соседями вела теперь лишь об одном – о детях, о воспитании, о том, какое это трудное дело – вырастить настоящего человека!

4

Так вот, Аськин сарай был нашей обителью в непогожие дни. Мы сидели там на ящиках из-под помидоров, а дождь шумел во дворе, и было особенно уютно ощущать крышу над головой.

Однажды Витька раздобыл где-то старую, сломанную керосинку.

У Витьки были золотые руки, за что бы ни брался, все умел: исправить радиоприемник, сменить электропроводку, вставить стекло в раму, отциклевать пол, запаять кастрюлю, приделать дужку к ведру, даже подметки мог поставить, даже шить умел, как-то сшил моей кукле пальто из своей кепки, не пальто – картинка!

Витька провозился несколько дней, но своего добился – керосинка заработала. Он налил в нее керосин, и ровное, мягкое тепло разлилось по всему сараю.

Они все – Витька, и Семен, и Ростик – дружили со мной, хотя я была младше их, еще и потому, что меня никто не мог назвать плаксой, неженкой. Я никогда ни на кого ни за что не обижалась, не ябедничала. И потом, я верила всему, что они говорят, и всегда принимала участие в каждой их затее.

Но однажды они обидели меня всерьез.

Они ушли на Москву-реку кататься на лодке, а меня не взяли.

Это был удар, которого я никак не могла ожидать. Мы давно уже сговорились пойти вместе, и вот они отправились втроем, без меня…

На следующий день, встретив меня возле школы, Витька подошел ко мне как ни в чем не бывало, но я не стала с ним говорить, я стремглав побежала от него и, сколько он ни звал меня, не отозвалась.

– Катеринский, – кричал Витька, – Катющенко, Катериненко, постой!

Витька называл меня по-всякому, все остальные ребята звали обыкновенно – Катей или Катькой, а он переиначивал мое имя, как хотел: Катеринский, Кать-Катемирский, Катющенко, Катеровская…

Даже удивительно было, как это он мог придумывать такие разнообразные варианты одного и того же имени…

Они подстерегли меня, когда я шла из школы домой. Подстерегли все трое, окружили, забросали словами. Я маленькая, я не умею плавать. А вдруг бы лодка перевернулась, что тогда?

Перебивая один другого, они описывали, как опасна залитая дождем река, гремит гром, сверкают молнии, а на бушующих волнах качается утлая лодочка, готовая вот-вот пойти на дно…

И, хотя на улице стояла ясная, солнечная погода, ни о каких молниях и громе даже и подумать нельзя было, я поверила им. Я хотела поверить и поверила, и мир был восстановлен.

Вечером мы отправились в наш сарай. Все трое всячески подлизывались ко мне, усадили меня на самый удобный ящик, насыпали в подол семечек и кедровых орешков, и потом Витька сказал:

– Давайте выкурим трубку мира, чтобы больше никогда не ссориться!

Он вынул из кармана трубку, очень древнюю, с изгрызенным, дочерна обкуренным мундштуком, перетянутым стальным колечком.

– Дедова трубка, – сказал Витька, – ей, наверно, сто, а то и двести лет!

Он зажег спичкой табак в трубке, сильно затянулся несколько раз и передал трубку Семену. Семен покурил и передал Ростику, а от Ростика трубка перешла ко мне.

Я взяла в рот мундштук, но тут же вынула его. До сих пор помнится мне едкий, горький вкус табака, от которого сразу защипало язык.

– Все, – сказал Витька и спрятал трубку в карман. Он был очень бледный. И Ростик почему-то дышал с трудом, словно взбирался на высокую гору. Один Семен оставался, как всегда, спокойным.

Внезапно Ростик сорвался и выбежал из сарая.

– Что это с ним? – удивилась я.

– Ничего, слабак, – презрительно пробормотал Витька.

– Почему слабак?

Витька не ответил мне. Я увидела, как пот выступил на его лице, щеки покрылись мертвенной синевой, он зажал рот руками и тоже выбежал вон.

– Не слабак, а дело табак, – усмехнулся Семен.

На следующий день Витька принес толстую кисточку, тюбик с зеленой краской и нарисовал на двери Аськиного сарая большую пузатую трубку, похожую на валенок. Очевидно, чтобы всем было ясно – это трубка и ничто другое, он написал внизу крупными буквами: «Трубка мира».

– Так теперь будет называться наш сарай.

– А почему у тебя трубка зеленая? – спросила я.

Витька с виноватым видом оглядел свои пальцы, ставшие изумрудно-салатными, цвета молодой травы.

– Не было другой краски.

– Ладно, – сказала я, – пусть она будет зеленая. Только курить больше не будем. Ладно?

– Там будет видно, – помедлив, ответил Витька.

Он не курил больше никогда, даже став взрослым.