Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
«Хоть бы дожить до того времени, когда она станет взрослой, – думал я. – Хоть бы оказаться рядом, помочь, чем сумею…»
Казалось бы, я хорошо изучил ее, и все-таки она продолжала все время удивлять меня. Вдруг как-то спросила:
– Как это ты, дядя, решился ради меня пожертвовать всем?
– Вот еще, – ответил я. – Ничем я ради тебя не пожертвовал. Ровно ничем!
– Нет, – возразила Иринка, – пожертвовал. Ты же мог жениться, и у тебя были бы свои, родные дети, а ты взял меня к себе и остался один…
Я даже вздрогнул. Наверняка какая-нибудь не в меру словоохотливая соседка успела напеть ей эти песни. И я сказал намеренно резко:
– Да ты что, с ума сошла, не иначе? О чем ты болтаешь? Какие такие дети?
– Родные, – сказала Иринка. – У тебя могли быть родные дети.
– Роднее тебя у меня никого не может быть, – ответил я.
Она посмотрела на меня, должно быть, что-то в моем лице, в моих глазах убедило ее, и она поняла, что я не кривлю душой, что говорю чистую правду, она кивнула мне, глаза ее засветились радостно. Больше она уже никогда не говорила о том, что я пожертвовал собою ради нее. Словно позабыла о сказанных ею словах. Но я не забыл, помнил.
Иногда мне хотелось сказать ей:
– Девочка моя, будь немного хитрее, закрытее, не будь такой открытой, я боюсь за тебя, боюсь, что ты можешь оказаться незащищенной, что тогда делать?
Но я не говорил. Почему? Потому что она не послушала бы меня. Все равно она осталась бы такой, какая есть…
Иногда я входил в ее комнату, когда она спала.
Тени от ресниц на щеках, губы полуоткрыты. Хорошенькая? Нет, отнюдь, но мила, но обаятельна, или мне это кажется лишь потому, что я люблю ее? Люблю так, как мог бы любить родную дочь или даже еще сильнее…
Иные уверяли, что я намеренно похоронил все свои желания, посвятив себя целиком девочке. Девочке, дальней, в сущности, родственнице, которая вырастет и не захочет вспомнить обо мне. Такие вот слова произнесла однажды наша управдомша Агнесса Христофоровна:
– Увидите, вырастет и не вспомнит о вас, как будто не было вас отроду нигде и никогда…
Агнесса Христофоровна обладала неукротимым темпераментом и категоричностью суждений. К тому же была нетерпима, никому никогда ничего не прощала и от всех решительно ожидала всего самого дурного. При этом отличалась добротой и щедростью.
У нее всегда можно было занять все, что угодно, – от денег до куска мяса для обеда, она не умела отказывать, и жильцы нашего дома знали об этой особенности Агнессы Христофоровны и умели пользоваться ею.
С одной стороны, Агнесса Христофоровна жалела Иринку:
– Бедняжка, в такие-то годы осталась сироткой…
С другой, она подозревала Иринку в неблагодарности, которая неминуемо придет со временем.
– Вот увидите, забудет о вас и не вспомнит ни разу…
А я не верил ей. Я знал, Иринка меня любит. Любовь была основной сущностью ее натуры. Она не могла не любить, ей необходимо было кого-то опекать, за кем-то ухаживать, заботиться, помогать, чем может. В этом заключалось для нее понимание любви.
Помню, в шестом классе она организовала «Службу помощи». В эту службу входило пять девочек и три мальчика. Главное условие – прежде всего наличие телефона, это раз, затем умение уговаривать, утешать, внушать бодрость, надежду. И еще – хороший, задушевный голос.
Любой ученик мог в любое время позвонить по одному из восьми телефонов (каждый телефон был известен всем школьникам, ребята умели поставить рекламу на должную высоту), рассказать все, что с ним произошло, не называя себя, если неохота называть, и спросить совет. А если требуется, и реальную помощь.
– Понимаешь ли, – говорила Иринка, – все дело в том, что это не только служба помощи, но и голос друга. И тот, кто звонит, знает друга, того, к кому он звонит, а другу знать его вовсе не обязательно.
Обычно звонки к нам начинались к вечеру, после шести, и заканчивались иногда почти в двенадцать.
У нас было два аппарата, каюсь, порой я снимал трубку и слушал…
– Это кто? – спросил тонкий девчоночий дискант.
– Голос друга, – ответила Иринка. – Что случилось?
Девчонка молчала, только всхлипывала в трубку.
– Погоди плакать, – сказала Иринка. – Сперва расскажи, что же случилось.
– Она придирается, – сказала девчонка.
– Кто она?
– Математичка. Она ко всем придирается. Ко мне особенно.
– Это Мария Рудольфовна, что ли?
– Конечно, кто же еще?
– Почему она к тебе придирается? – по-прежнему серьезно спросила Иринка.
– Н… Не знаю.
Должно быть, абонент снова заплакал.
– Хватит реветь!
Я понимал, Иринка старается быть как можно более строгой.
– Чтобы ни одной слезы, слышишь?
– Слышу, – прерывисто ответила девчонка.
– Ты любишь математику? – спросила Иринка.
– Не очень.
– Тебе что, очень трудно дается?
– Вообще мне интереснее русский язык и литература.
– Мне тоже нравится литература больше всего, – согласилась Иринка.
– Я знаю, – сказала девчонка. – У тебя в прошлый раз было самое лучшее сочинение.
– У тебя тоже хорошее сочинение, – сказала Иринка.
Девчонка помедлила немного.
– Ты меня разве знаешь?
– Конечно. Ты – Галя Карпеко.
– Верно. Как ты меня узнала?
Иринка, чувствовалось, улыбалась.
– По слезам. Ты же сама знаешь, что жуткая плакса! Чуть что – сразу в слезы!
– А это что, так уж плохо? – с вызовом спросила Галя.
– Плохо. Надо стараться не плакать. Как бы ни было, что бы ни было – ни одной слезинки.
– А если я не могу не плакать? – спросила Галя.
Сразу было видно, что она и вправду преотчаянная плакса, я даже испугался, как бы она снова не разревелась вовсю.
Но Иринка, думается, не испугалась. Она начала уговаривать Галю горячо и взволнованно:
– Тебе все кажется, пойми! Никто к тебе не придирается, неправда все это! Тебя все любят, тобой все гордятся, ты ужасно красивая, замечательная спортсменка, бегаешь так, что за тобой никто не угонится, и прыгаешь в длину дальше всех. А как танцуешь!
И еще очень много всякого рода добрых слов было высказано в адрес Гали Карпеко, которую мне довелось как-то увидеть. Заурядная была девчонка, не очень, признаться, красивая, самая обыкновенная плакса и ябеда, любившая на всех постоянно жаловаться, вечно всем недовольная, сущее наказание учителей…
Я так прямо и сказал Иринке:
– Чего ты ее уговариваешь? Это же, мягко говоря, сильное преувеличение, а немягко – самая обыкновенная ложь.
Иринка немедленно возразила мне:
– Человеку необходимо, чтобы его хвалили, разве ты сам, дядя, не понимаешь этого? Надо говорить ему, что он добрый, красивый, умный, хороший, храбрый, тогда он и сам постарается стать добрым, красивым, умным, храбрым…
Что ж, не могу не признать, а слова эти чем-то подкупили меня, и я подумал, что моя Иринка иной раз поступает, может быть, вовсе и не думая о том, мудрее, чем многие знаменитые педагоги и ученые…
Как-то случился у нее разговор с мальчиком, которого она не сумела узнать. И он не назвал себя.
Сказал, что хочет уйти из дома, потому что нет взаимопонимания с отцом.
Так и выразился:
– Мы с ним очень разные люди. Не можем найти общий язык.
Иринка спросила:
– Ты в каком классе учишься?
– Не все ли равно? – спросил он.
Она сердито заявила:
– Если все равно, то зачем же ты мне звонишь?
Он сказал:
– Ладно, не ершись.
– Хорошо, не буду. Я тебя знаю?
– А как сама думаешь?
– Не пойму. Вроде твой голос незнаком мне.
– Это я камешек положил за щеку, чтобы ты не узнала.
– Если хочешь, можешь и не называть себя, – сказала Иринка.
– Пока не буду, – сказал он.
Я слушал их разговор с другого аппарата. Я понимал – слушать чужие разговоры нехорошо, это почти то же самое, что читать чужие письма. Но никак не мог заставить себя положить трубку.
Голос мальчика покорял своей убежденностью в собственной правоте. И еще искренностью.
Я слушал то, что говорил этот мальчик, и ловил себя на том, что верю ему. И хотел бы не верить, потому что тогда было бы легче, но не могу, верю каждому слову.
– Он угнетает меня и маму. Молчит по целым дням, а если раскроет рот, то лишь для того, чтобы приказать:
– Выглади брюки…
– Подогрей суп…
– Пришей пуговицу…
Со мной же вообще не говорит. Мама спрашивает, пойдет ли он на родительское собрание в школу, он свистит и молча улыбается. И – ни слова в ответ.
– Он твой родной отец? – спросила Иринка.
– Конечно, родной.
– И он всегда такой был? – Иринка чуть замялась. – Такой необщительный?
– Пожалуй, всегда. Он никогда не ходил со мной гулять, и я не помню, чтобы он когда-нибудь катался со мною на лодке или отправился вместе на каток.
– А сам ходит на каток?
– Ходит. Как-то я сказал: «Папа, пошли вместе», а он ответил:
– Люблю ходить один. Пусть каждый ходит сам по себе.
Мальчик помолчал и спросил:
– Ну, что посоветуешь, голос друга?
– Я понимаю тебя, – сказала Иринка. – Это все очень тяжело, но если ты уйдешь из дома, то куда?
– Уеду к дедушке в Алтайский край.
– Чей это папа?
– Мамин.
– И бабушка есть?
– Нет, бабушки нет уже давно. Дед снова женился лет десять тому назад.
– Он кто?
– Зоотехник в совхозе.
– А его жена? Ты ее знаешь?
– Никогда не видел.
– Тут два очень важных обстоятельства, – сказала Иринка. – Твоя мама и твоя вторая бабушка. Ты подумал о маме? Как это ты оставишь ее и уйдешь из дома? А с нею что будет? Как она вообще будет переживать твой уход? Наверно, ты – единственная ее радость…
Мальчик сказал:
– Наверно…
– Ну вот, видишь? Теперь – жена деда. Ты же ее не знаешь. Вдруг она тебя на дух не примет? И тебе будет у деда плохо?
Он молчал. Иринка спросила:
– Ты меня слышишь?
– Слышу.
– Согласен со мной?
– Согласен.
– Конечно же, может быть, у нее плохой характер.
– Я не о ней думаю, а о маме. Плевать мне на характер дедовой жены, а вот маму-то, в самом деле…
Он не докончил. Раздался щелчок, короткие гудки. Видно, трубку положили в середине фразы, но и без того все было ясно. Я тоже положил трубку. Иринка вошла в мою комнату.
– Дядя, ты все слышал?
Совестно было признаться, что я слушал, но врать не хотелось.
– Все, – ответил я.
– Дело серьезное, – сказала Иринка. – Это тебе не Галя-плакса, не придирка математички.
– Надо думать, – согласился я.
– Мне кажется, он не уйдет из дома, – снова начала Иринка.
– Ты узнала его?
– По-моему, да.
Иринка усмехнулась.
– Хотя он и положил камешек за щеку, я его узнала. Не с первого, так со второго слова.
Это оказался Митя Каширцов, он учился в параллельном классе, был отличный спортсмен, лучший волейболист школы. Митя не замедлил признаться Иринке, что именно он звонил ей и советовался с нею.
Но Иринка не сказала ему, что узнала его, она считала, что в таком случае служба помощи теряет свое значение. Потому что добро следует делать не расчетливо, а важно, чтобы голос друга был прежде всего беспристрастен, равно всем неся помощь и умный совет.
В девятом классе Митя влюбился в Иринку. Он был первой Иринкиной любовью, этот не по годам рослый парень, то веселый, беспечно-радостный, то внезапно угрюмый, сумрачный, как осенний рассвет.
Он мне и нравился и не нравился. В основном я боялся, что Иринка от него устанет. Он бывал у нас каждый день, сидел допоздна, порой говорил без устали, порой молчал, думая о чем-то, никому не известном.
Я спросил Иринку напрямик:
– Тебе тяжело с ним?
– Не бойся, – ответила она, улыбаясь. – Не бойся за меня.
– Я не боюсь, – сказал я.
– Меня никто не обидит, – сказала Иринка. Она без слов поняла мои сомнения и заботы. – Ни одна душа, и Митя тоже не обидит. Он вообще-то добрый.
По-моему, она ошибалась. Митя мог обидеть. Но я не хотел вмешиваться, предпочитая бояться за нее скрытно от всех.
Первая ее любовь окончилась вместе с окончанием школы.
Митя с матерью и отцом уехали в Алтайский край, Иринка провожала их на вокзале, и потом писала ему длинные, подробные письма.
А от него письма вскоре стали приходить все реже.
Иринка поступила в строительный институт – МИСИ, написала Мите о том, что, может быть, когда-нибудь им еще суждено будет повстречаться на какой-нибудь стройке…
Он не ответил ей. И она больше не писала ему.
Я боялся, что Иринка будет переживать, ведь она была впечатлительным, глубоким человеком, не умела легко забывать, беспечно вычеркивать из жизни кого-то, потерявшего для нее интерес…
Но, к моей радости, она подружилась с Пикаскиным, так прозвали в школе Марика Симакова; он был старше Иринки года на три, жил в нашем переулке, отлично рисовал голубей и, подобно Иринке, любил детективы.
Он доставал где-то подлинники французских, английских и американских детективов, я переводил их на русский, это было нехитрым для меня делом, а Иринка перепечатывала по четыре экземпляра на моей древней машинке «ремингтон». И детективы эти, зачитанные донельзя, ходили по рукам по всей школе, на них записывались в очередь, и я слышал как-то, как Марик упрекал Иринку, что она решительно не умеет никому отказывать.
– А надо бы уметь, – утверждал Марик.
– Попробую, научусь со временем, – покорно соглашалась Иринка, но мне думалось: вряд ли она когда-нибудь научится отказывать. Не выйдет у нее ничего с этим делом…
Однажды Марик нарисовал ее, это был, как водится, голубь. По-моему, он рисовал только лишь одних голубей, у этого голубя было Иринкино лицо, были ее волнистые, разделенные на косой пробор волосы, длинные ресницы, немного удивленная улыбка. Иринка была польщена и поручила мне хорошенько спрятать это произведение искусства, чтобы оно ненароком на затерялось.
Мне казалось, что Пикаскин не обращает на Иринку особого внимания, должно быть, она представлялась ему недостойной внимания молодого, талантливого интеллектуала, каким он почитал себя.
Я не говорил с нею о Марике, но мне казалось, что Иринка не то чтобы страдает, но где-то ущемлена его полным к ней равнодушием, однако, если бы даже я спросил ее, она бы ни за что не призналась мне, что обижена на Пикаскина.
И я предпочитал не лезть к ней ни с расспросами, ни с утешениями.
Сам же думал про себя о том, что моей девочке обидно не везет в любви. Почему? Разве она хуже других?
Мой друг Костанди, у которого мы некогда побывали вместе с Иринкой, сказал мне как-то:
– Каждый человек запрограммирован на удачу или на неудачу. Это я точно знаю.
Я побоялся спросить его, на что он сам запрограммирован, он сам сказал:
– Вот, например, я сперва был запрограммирован на удачу, счастье, успех, а вот теперь, когда состарился…
Он не докончил. Я не стал его утешать. Я знал, что его дочь Тереза ест моего друга поедом.
Я сказал, скорее даже для себя самого, чем для него:
– Старость вообще невеселая штука…
Но он не согласился со мной.
– Не у всех и не всегда. Ты-то, например, счастлив! У тебя твоя Иринка – прелесть!
И я не стал спорить с ним. Разве и в самом деле моя Иринка не прелесть?..
Никто не знал о том, что она влюблена в Пикаскина, а я тоже ни разу не признался Иринке в том, что знаю сердечную ее тайну.
Тем более что они все реже и реже виделись друг с другом, и в глубине души я полагал, что в конечном счете Иринка забудет о нем, встретит кого-то другого, хорошего, преданного, любящего и будет счастлива так, как она того заслуживает.
Я сильно желал ей счастья. Впрочем, ничего удивительного в том нет: родители обычно всегда желают счастья своим детям.
Пикаскин учился на третьем курсе института, когда у него случилось несчастье: неожиданно, скоропостижно умер его отец.
В ту пору Иринка была где-то под Краснодаром, на практике. Время от времени она звонила мне по телефону.
Как-то, когда она позвонила мне, я сказал ей о том, что случилось у Пикаскина.
Признаюсь, я был доволен, что Иринки не было в Москве в то время, когда умер отец Марика: тогда, я боюсь, она бы забросила все свои дела и целыми днями сидела бы у Марика, стремясь хотя бы немного отвлечь его от горестных воспоминаний.
Служба помощи – ничего не поделаешь! Только так она понимала эту самую службу – быть рядом с другом, поддержать его, если нужно, не оставить в беде, только так, не иначе… А в этот раз она ограничилась тем, что дала Марику сочувственную телеграмму. Правда, телеграмма оказалась на редкость пространной, чуть ли не на сто слов, как она сама позднее мне призналась…
Марик женился спустя несколько лет на красивой девушке, был, по-видимому, вполне доволен своей судьбой.
Иринка бывала у него, подружилась с его женой и, если бы я не знал мою Иринку так, как я знал ее, то, наверное, поверил бы, что она и в самом деле относится к своему Пикаскину, словно к старинному другу, не больше…
Но я слишком любил ее, слишком хорошо и давно знал, чтобы не понять всего, что есть.
Я понимал, что ее оживление, постоянная ровная жизнерадостность, веселость – не что иное, как камуфляж, который не так просто распознать даже самому зоркому и проницательному взгляду.
Однако я не говорил ей о том, что понимаю все. И она, привыкшая с раннего детства быть со мною всегда и во всем откровенной, не спешила признаться мне.
Так вот и проходило время, и мы продолжали жить и обращаться друг с другом, зная каждый об одном и том же, но не признаваясь один другому ни в чем.
А потом случилось вот что: от Пикаскина ушла жена. В тот день Иринка поздно пришла домой. Я не спал, ожидая ее. Она не позвонила, как обычно, когда хотела предупредить, что ее не следует ждать, и я безумно волновался, то и дело поглядывал на часы.
Москва – огромный город, на улицах страшное движение, вдруг случилось что-то ужасное?
Не хотелось думать о плохом, но в голову лезли одни лишь грустные мысли, я себе просто места не находил, пока она не явилась. Был уже второй час ночи.
Я услышал поворот ее ключа в замке, невероятно обрадовался, однако решил не показывать своей радости, а не то избалуешь на свою голову, ведь она и так уверена, что для меня лучше, милее, дороже ее никого нет. Впрочем, действительно так оно и есть.
– Ты не спишь? – огорченно спросила она, увидев, что я сижу за столом и читаю книгу (до сих пор не помню, что я тогда читал и читал ли вообще или глядел бездумно на печатные буквы).
– Ты могла бы позвонить, – сказал я. – А то еще немного и я бы подобно старику Эгею прыгнул бы с отчаяния в море.
Я поведал ей этот древний миф об отцовской любви и неблагодарности сына еще в ту пору, когда она училась в четвертом классе. И она тогда спросила меня:
– Как же так можно? Какой же Тезей плохой! Ведь он же договорился с отцом, если все хорошо, светлый флаг на корабле, если же он погиб, то черный, траурный…
– Да, – сказал я. – Все было хорошо, а он позабыл сменить черный флаг на светлый. Старик увидел траурный флаг, решил, что сын погиб, и бросился в море…
Иринка сказала:
– Не пойму никак этого самого Тезея! Как же он мог после жить, если его отец погиб из-за него?!
Я не нашелся тогда ответить ей что-либо. Тезей и его отец представлялись ей реальными, живыми людьми, а я боялся нарушить непритворную детскую ее веру и не стал разубеждать ее. Пусть верит, что с того?
…И теперь, вспомнив о Тезее, об его отце и об Иринкиных словах, сказанных в то время, я невольно улыбнулся. Но она не улыбнулась в ответ. Она спросила строго:
– Дядя, почему ты читаешь?
– А разве нельзя? – спросил я.
– Нельзя, – сказала Иринка. – Ты не должен забывать, что у тебя глаукома, и надо беречь глаза поистине как зеницу ока. Понял?
– Понял, – ответил. – Даже, если хочешь, усек.
Но ни тени улыбки не мелькнуло на Иринкином лице.
– Наверно, опять позабыл пилокарпин в глаза накапать? – спросила она. – Ну что мне с тобой делать, дядя? Бить тебя, что ли? Батогами или березовыми розгами?
– Можешь бить, чем хочешь, – сказал я. – Но пилокарпин я закапал в глаза уже целых два раза. Сейчас закапаю в третий.
Иринка подождала, пока я закапал в глаза пилокарпин. Потом сказала:
– Ты знаешь, я сейчас от Пикаскина. У него горе.
– Что случилось?
– Тая бросила его.
– Почему? – спросил я.
– Целая история. Ее бывший муж разбился на машине и теперь лежит в больнице. Может быть, даже на всю жизнь останется инвалидом.
– Какой ужас, – сказал я, мне и в самом деле стало очень жаль этого, наверное, молодого, полного сил человека, которого ожидает столь страшное будущее.
– Да, ужас, – согласилась Иринка. – И Тая считает, что он не сумеет обойтись без нее. Они разошлись из-за того, что он изменял ей, но теперь она обо всем позабыла…
– Выходит, она его не переставала любить, – сказал я.
– Мне тоже так кажется, – сказала Иринка. – И пускай так оно и есть, но зачем же она сошлась с Мариком? Неужели она не понимала, что нельзя, невозможно играть чужой жизнью, в конце концов, это непростительно!
Глаза Иринки сверкнули, щеки покрылись гневным румянцем.
– Слушай, – начал я, – прошу тебя, девочка, поменьше влезай в чужие дела, будь малость хладнокровней, побудь хотя бы чуточку эгоисткой!
– Как Тезей? – спросила Иринка и сама же ответила: – Не сумею, дядя. По-моему, быть эгоистом и трудно и скучно. Все время, каждую минуту думать только лишь о себе, о своем здоровье, о своих ощущениях, о своем настроении, чтобы не поранить себя, не ущемить, не расстроить невзначай, вот ужас-то!
Я вздрогнул. Поразительная все-таки вещь – наследственные гены!
Когда-то почти те же самые слова произнес мой племянник, Иринкин отец, в то время он был даже немного моложе Иринки.
Она вдруг забеспокоилась.
– Дядя, что с тобой? Тебе нехорошо? Скажи, ты плохо себя чувствуешь?
– Нет, все нормально.
– Это я виновата, – горестно промолвила Иринка. – Одна я, ты, видно, беспокоился за меня и вот теперь реакция, а ведь при глаукоме вредно волноваться.
Я сказал намеренно грубо:
– Дело не во мне… А в тебе, и я боюсь за тебя. Как бы чего не вышло!
– Чего ты боишься? – удивилась она.
– Боюсь, что снова начнешь организовывать службу помощи.
– Какую службу? Какой помощи? – спросила Иринка.
– Неужели забыла? Голос друга, помощь по телефону и на дому, душевные излияния, скорбь и слова утешения, одним словом, как бы все не вернулось на круги своя!
Она поняла, сухо отрезала:
– Не бойся, ничего этого не будет.
– И ты не станешь успокаивать и утешать страждущего мужа?
Несколько мгновений она смотрела на меня, не говоря ни слова. Потом спросила:
– Зачем ты притворяешься, дядя? Ты же совсем не такой, каким хочешь казаться.
– И не думаю притворяться, – сказал я. – С чего это ты взяла?
Но она не стала меня слушать.
– Ты притворяешься злым, ироничным, насмешливым, язвительным и колючим, а на самом деле ты вовсе не такой, ты добрый, сочувственный, отзывчивый…
– В общем, многоуважаемый шкаф…
Я искренне засмеялся. Терпеть не могу всякого рода высокие эпитеты. И еще не люблю, когда меня превозносят. Вот уж поистине, ни к чему…
На этом наш диалог закончился, Иринка легла спать, я тоже последовал ее примеру.
Утром она убежала чуть свет, я еще спал. А вечером она сказала мне, что у нее назначена встреча с Таей, женой Марика.
Встретились они в Александровском саду, напротив Манежа.
Домой Иринка вернулась невеселая.
– Ничего не вышло, – сказала она мне. – Тая к нему никогда не вернется.
– Ты ему уже доложила? – спросил я.
– Еще не успела. Позвоню утром.
– Почему утром?
– Пусть хотя бы ночь поспит в надежде.
– Это он тебя просил поговорить с его женой или полностью твоя инициатива? – спросил я.
Она ответила не сразу.
– Все вместе. И он просил, и я хотела.
Мне подумалось: быть такой вот излишне альтруистичной просто-напросто вредно, ибо в этом случае пытаешься взвалить всю тяжесть на собственные плечи, а не делить ее поровну с кем-то…
Нет, – подумал я, – все-таки эгоистом быть здоровее и полезнее, что ли, чем такой вот, как моя Иринка…
Сердце мое больно сжалось. Девочка моя, зачем ты так нерасчетливо, безжалостно и бездумно растрачиваешь себя?
Честное слово, я бы дал отрубить любую свою руку, правую или левую, лишь бы помочь ей, облегчить ей жизнь, но, увы, разве она послушается меня? Разве согласится жить не по своему, особому, лишь для нее приемлемому закону?..
А она между тем, должно быть, и не подозревала, что я о ней думаю.
Она налила себе молока в стакан, отрезала горбушку черного хлеба, села рядом со мной, болтая ногами, пила молоко, откусывая от горбушки большие куски.
– А ты еще совсем маленькая, – сказал я.
Она кивнула.
– Верно, маленькая.
– А вернее, даже еще не произошла.
Иринка допила молоко, вытерла рот.
– Пусть так. Я не спорю, я на все согласна.
– Была бы не такая согласная, было бы куда лучше, – сказал я.
– Дядя, не ворчи!
Она прижалась щекой к моей щеке.
– Тебе не идет быть брюзгой, не твое амплуа.
– А кому же идет ворчать? – спросил я.
– Занудам. И вообще всяким злыдням, заедателям жизни. А тебе – ну, ни в какую!
Иринка вздохнула, моргая длинными ресницами.
– Чего вздыхаешь? – поинтересовался я.
– Жалко Пикаскина. До того жалко…
– Ты уверена, что его следует жалеть?
Внезапно Иринка рассердилась. Розовые щеки ее вспыхнули неровным румянцем.
– Скажи прямо, дядя, чем тебе Марик не нравится?
Мне стало жаль ее. Жаль потому, что я видел, она, бесспорно, влюблена в него. До сих пор. Хорошо, если это самое обычное, нередко встречающееся юношеское увлечение, а если любовь? Что тогда?
Впрочем, она права, что я имею против Марика? В конце концов, это же ее личное дело влюбляться и разлюблять, увлекаться и разочаровываться. Все это в порядке вещей. Все вполне закономерно.
Так думал я, не отвечая ей на ее вопросы. А она все ждала, что я отвечу. И я сказал:
– Ничего я против него не имею…
И она мгновенно успокоилась. Она привыкла с детства верить каждому моему слову.
Я знал, она жаждет рассказать мне все, как есть. Про этого своего Пикаскина. А я, разве я мог отказать ей в чем-то?
– Тая все мне сказала, всю правду, – начала Иринка. – Она сказала, что Марик очень хороший, таких, как он, следует любить, но она не может любить, потому что приговорена любить другого, своего мужа, она так и выразилась: «Я приговорена любить Валентина», и с этим ничего нельзя поделать, и она плакала, она говорила, что наверно, я ее осуждаю, а ей все равно…
– Это она тебе так сразу все и выложила? – спросил я.
– Да, сразу. Она все рассказала. Валентин – ее первый муж. Правда, они не были расписаны, но он был ее мужем, в конечном счете не все ли равно, есть штамп в паспорте или нет? Не правда ли?
Не дожидаясь моего ответа, Иринка продолжала дальше:
– Она узнала, что он попал в катастрофу. На его «Жигуль» налетел самосвал, машина разбита вдребезги. Тая сказала, что от машины осталась груда металла, но зато он, к счастью, остался жив. Правда, сильно покалечен, переломаны пять ребер, нога, рука сломана в двух местах, выбиты зубы, но, главное, жив! И будет жить! И она сказала мне, что любит своего мужа, всегда любила, не переставала любить его, он для нее самый главный человек в жизни…
Иринка оборвала себя. Подумала немного, как бы соображая, стоит ли говорить, и потом все же решила:
– Ну вот так, скажем, как для меня Пикаскин…
Слова ее как бы обожгли меня, хотя я и ожидал их, и все равно обожгли. Вот она и призналась сама, первая, что любит, да, любит этого своего Пикаскина.
Но, в сущности, я-то здесь при чем? Имею ли я право вмешиваться, навязывать ей свое мнение? И чем Пикаскин хуже того, другого, еще неведомого, кого ей было бы суждено полюбить?
Так думал я в те немногие секунды, когда она замолчала. Потом она снова заговорила:
– Тая сказала, что ее Валентин верен себе, такой лопух, можешь себе представить, со дня на день собирался застраховать свою машину и так и не застраховал…
– И теперь не получит ни копейки, – сказал я.
– Конечно, нет. Он несколько лет копил деньги на машину. Тая говорит, что машины у него больше не будет. И не надо, говорит Тая, она очень довольна, что не будет машины, потому что еще немного, и Валентин был бы убит на месте…
– Он в больнице? – спросил я.
– Да, еще бы, у Склифосовского. Тая считает, что ему придется пробыть там не меньше двух месяцев.
Я произнес не без ехидства:
– И она будет преданно ухаживать за ним, и забудет все его обиды, и снова между ними воцарится мир и благоденствие и все такое прочее?
Иринка не захотела принять моей иронии.
– Конечно, как же иначе, – сказала просто.
Всю следующую неделю Иринка являлась домой поздно. Я уже перестал ее ждать, я понимал, что служба помощи в разгаре, должно быть, приходится все время уговаривать, утешать Пикаскина, сулить ему златые горы и уверять, что все, все и еще раз все будет хорошо, прекрасно, упоительно…
Потом Иринка уехала в командировку в Краснодар. Я знал, что у нее будет командировка, и ждал, когда она уедет, мне предстояла операция глаукомы в правом глазу и не хотелось, чтобы операция была при ней. Я предчувствовал, что она тяжело воспримет эту операцию, и решил скрыть от нее.
Пусть она уедет, думал я, тогда можно будет со спокойной душой лечь в больницу, а когда она приедет, уже все будет позади, и таким образом Иринка избегнет всяческих волнений и тревог, связанных с моей злополучной глаукомой.
Я проводил ее на аэродром.
– Только не звони, пожалуйста, – попросил я Иринку. – Дома все равно никого не будет.
– Разве ты тоже куда-нибудь уезжаешь? – удивилась она.
– Захотелось на пароходе проехаться от Ленинграда до Кижей, – сказал я. – Всю жизнь мечтал увидеть тамошние места, Кижи, остров Валаам, церкви, построенные без единого гвоздя. Ты же, наверно, знаешь, их строили мастера, которые владели тайнами непревзойденного искусства, тайнами, оставшимися нераскрытыми. И вот теперь мне обещали достать билет на теплоход…
Я говорил без умолку и был очень веселый, но в душе боялся, как бы она не поняла все сразу и не разоблачила меня. И она бы, конечно, поняла бы все, как есть, и разоблачила бы меня, не обманувшись ни моим веселым видом, ни сияющими улыбками, но в этот самый момент к нам приблизился Пикаскин.
Он шел большими шагами, близоруко сощурив глаза, держа на весу чахлый букетик осенних астр.
Иринка замахала ему обеими руками.
– Вот хорошо, – сказал он. – А то я боялся, что опоздал…
– Как видишь, нет, – сказала Иринка.
Пикаскин мне показался немного постаревшим, очень усталым. Я подумал, что история с женой, как бы там ни было, сильно отразилась на нем.
– Приезжай, – сказал Пикаскин, глядя на Иринку усталыми, словно бы невыспавшимися глазами. – Когда приедешь?
– Буду стараться поскорее, – ответила она. – Недели через две.
Он вытянул губы трубочкой, грустно свистнул:
– Как долго…
– Раньше не управлюсь…
– Приезжай скорее, – повторил он и добавил: – Прямо не знаю, как я тут без тебя буду…
Иринка не ответила, потому что объявили посадку на ее самолет, она торопливо чмокнула в щеку сперва меня, потом своего подопечного и побежала садиться в автобус.
– Поразительное существо, – сказал Пикаскин, глядя ей вслед. – Самоотверженность, доверчивость и доброта сочетаются с трезвой деловитостью…
