Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Лошадь сказала:
– Даже странно подумать, что наше время когда-нибудь будут называть средними веками.
– Ты в этом уверена? – спросил я.
– Пожалуй, – ответила она, – почти на все сто, ну на девяносто. Пройдет очень много-много лет, и, может быть, придумают какое-то новое летосчисление и напишут черным по белому: «В средние века в Москве была Олимпиада, и со всего мира в Москву съехались тысячи спортсменов», и еще напишут, что именно в средние века началось освоение космоса.
– Как думаешь, где будут жить люди тогда, на Земле или же где-то в космосе? – спросил я.
– Кто где захочет…
– Если бы я жил в то время, я бы непременно поселился бы на Марсе, – сказал я.
– И я тоже. Я прочитала недавно «Аэлиту» Алексея Толстого.
– Интересно?
– Ничего.
– Дай почитать.
– Со временем. Сейчас Мурзилка читает, – сказала Лошадь.
Мурзилка – ее младшая сестра, по-моему, ей еще куда как рано читать про Марс. Впрочем, дети растут теперь очень быстро, мой бабкин считает, что вдвое быстрее, чем раньше.
Мы сидели с Лошадью в лоджии, было начало сентября, еще по-летнему тепло, даже душно, и только виноградная лоза из ящика, недавно зеленая, сочная, стала золотистой и редкой, как оно и полагается осенью, и деревья, растущие внизу, возле дома, были все в желтых, по-осеннему ломких листьях.
Лошадь поставила передо мной миску с крыжовником.
– Ешь, последний, – сказала она. – Вчера Мурзилка была у деда на даче и собрала остатки.
Крыжовник был очень сладкий, с тонкой кожицей.
– Вкуснотища! – сказал я.
– Еще бы, – ответила Лошадь. – У деда на даче крыжовник всяких сортов, а этот самый лучший, только я забыла название.
– Неважно, – сказал я. – Дело не в названии, важно то, что он вкусный и последний…
– Да, что есть, то есть, – согласилась Лошадь. – Больше уже не будет до будущего года. А ты знаешь, что Пушкин больше всего любил крыжовенное варенье?
– Разве? – спросил я. – А ты откуда знаешь? Он что, сам тебе признался, что любит именно такое вот варенье?
Лошадь пожала плечами.
– А ты что, не можешь себе представить, что я об этом просто-напросто прочитала в книге?
– Почему же не могу? – ответил я. – Могу.
Солнце светило прямо в глаза. Я отвернулся.
– Не отворачивайся, – сказала Лошадь. – Погляди напоследок на солнышко, скоро уже начнутся дожди и холода.
– А ты откуда знаешь? Тоже прочитала где-нибудь? – съязвил я.
– Как же, в «Вечерке» прогноз погоды на сентябрь.
Я засмеялся:
– Неужели ты веришь всем этим предсказаниям? Ведь прогнозы погоды предназначаются для самых доверчивых остолопов.
– Ну, знаешь, – сказала Лошадь, – это уже удар ниже пояса.
– Вот уж нет, – запротестовал я. – Просто я говорю прямо и безыскусно то, о чем думаю, а так поступают далеко не все, можешь не сомневаться…
Я поймал себя на том, что все время говорю безостановочно, о чем угодно, лишь бы не молчать. Я ужасно не хотел молчать, потому что тогда пришлось бы думать о том, о чем не хотелось думать.
Я ни за что не стал бы делиться с Лошадью. Разумеется, мы друзья, нас связывает многое, мы ведь когда-то в один день поступили в первый класс, и сидели за одной партой, и вместе готовили уроки дома.
И Лошадь часто говорила мне:
– У меня от тебя нет секретов…
Я бы не мог так сказать. У меня появился секрет, может быть, самый большой в моей жизни, но он принадлежал только мне одному. И я решил никому никогда не говорить ни слова о нем…
Несколько дней тому назад мама вызвала старика к себе. А я пошел за хлебом и вернулся тогда, когда их беседа, как видно, была в разгаре. Старик кричал что есть сил:
– Это неправда! Скажи, что это неправда!
И мама отвечала ему тихо, но отчетливо, отделяя одно слово от другого:
– Правда, Игорь, самая чистая правда…
Я хотел было войти в комнату, вмешаться в разговор, дескать, о какой такой, правде толкуете, дорогие мои родители, но тут старик произнес то, что разом, в один момент, остановило меня.
– Я не верю, что Юрка не мой сын, это ложь, придуманная тобою с ходу, только никак не пойму, почему!
– Это правда, – снова повторила мама, – Его отец не ты, понял?
– А кто же?
– Вот этого я тебе не скажу, – сказала мама.
Я тихо открыл дверь, вышел на площадку, постоял там немного, чтобы прийти в себя; выходит, мой старик вовсе не отец мне? В таком случае кто же мой отец?
Это была самая настоящая неожиданность. Вдруг узнать, что мой старик чужой. Тут было над чем задуматься…
Они развелись, мои родители, когда мне было около восьми лет. Развелись вроде бы тихо, пристойно, разменяли квартиру, но остались в добрых отношениях. Старик бывал у мамы, правда, нечасто, иногда в будние дни заходил за мной, и мы шли с ним гулять, в кино или в зоопарк. Однако чаще всего мы встречались у бабкина. Так уж повелось, что я приходил к ней по субботам и оставался иногда и на воскресенье.
Бабкин мой, в общем-то, неплохая, в достаточной мере неназойлива. Лошадь говорит, что она обладает редким качеством – чувством такта.
Бабкин никогда не засыпает меня вопросами, не лезет в душу. Даже мама считает ее легким человеком в общежитии. А мама редко говорит хорошо о людях, обычно умеет в ком угодно отыскать что-нибудь отталкивающее или просто смешное. У нее глаз острый, далеко не добрый, но к бабкину она относится вполне терпимо.
Старик у меня веселый, у него в достаточной мере развито чувство юмора, и он не обижает попусту. Теперь, когда я уже вырос, мы реже ходим с ним вместе в зоопарк или в кино, вернее сказать, почти не ходим. Случается, что он приходит к бабкину, а я или вовсе в этот раз не прихожу к ней, или тороплюсь уйти по своим делам, и он не обижается, не нудит, не забрасывает вопросами, куда идешь, надолго ли, скоро ли придешь; впрочем, бабкин тоже ни о чем меня не спрашивает. Одна мама любит влезать во все.
Я постоял немного на площадке, потом стал открывать дверь.
Открывал нарочно долго, гремел ключами, и, когда вошел в комнату, старик и мама сидели друг против друга как ни в чем не бывало.
Я сказал:
– Кроме бородинского, не было никакого.
– Вот и ладно, – сказала мама.
Поглядеть на них со стороны, вроде бы все в порядке. Мама и старик курят, оба улыбаются мне. Я спросил старика:
– Так как, пошли в кино?
– Пошли, – сказал он.
Мы еще несколько дней назад сговорились вместе пойти сегодня в кино.
Мама посмотрела на меня, перевела взгляд на старика. А мне вдруг расхотелось идти. Захотелось с ногами забраться на свою кушетку, погасить свет и в темноте основательно обо всем поразмыслить.
О том, что довелось услышать, о том, как все будет, как все сложится, и что мы все трое будем делать, и правда ли, что мама сказала, или это она все просто придумала ни с того ни с сего…
Я сказал:
– Иди один, мне чего-то не очень…
Старик не стал меня уговаривать.
– Как хочешь…
– Пойду почитаю, – сказал я, – мне дали на два дня книжку – первый класс!
– Что за книжка? – спросила мама.
– «Пещера Лейхтвейса», у нас в классе на нее очередь.
Мама презрительно подняла брови.
– Дикая халтура. Мне было бы жаль тратить на нее время.
– А ты что, разве читала про эту пещеру? – спросил я.
– Когда-то очень давно, даже уже не помню когда…
В другое время я бы воскликнул торжествующе:
– Значит, ты все-таки читала!
Но сейчас мне и говорить-то не хотелось. Ни о чем. Хотелось молчать и думать. И все, и ничего больше.
Я долго не мог заснуть в тот вечер, все время думал об одном и том же: неужели мама сказала правду? Неужели так оно и есть?
Лишь под утро я не то задремал, не то просто забылся немного; очнулся я от резкого маминого голоса:
– Юрка, ты опоздаешь в школу! А ну, быстро!
Я мгновенно открыл глаза, снизу вверх глянул на маму, она, видно, только что умылась, на ее бровях и висках поблескивали капли воды, щеки были свежие, как бы с мороза.
– Сейчас, – сказал я и быстро вскочил с постели.
Потом мы сидели с нею, как обычно, на кухне, завтракали, перебрасываясь короткими словами. Она была такая, как всегда, ровная, деловитая, надавала мне кучу поручений, это она любила: как только приду из школы, чтобы первым делом полил цветы, потом пошел в прачечную за бельем, потом купил молока и кефира и заплатил на почте за междугородные разговоры по телефону, которые она наговорила еще в апреле и все никак не могла собраться оплатить.
В другое время я бы сказал ей:
– Что бы ты делала без меня?
Но сейчас я молча выслушал ее, а она командовала своим звучным, хорошо поставленным голосом и в то же время глядела на себя в зеркало, производя, как я называл, последний осмотр: взбивала волосы надо лбом, мазала губы бледной помадой и, открыв рот, вдумчиво вглядывалась в свои зубы, как будто бы ее желтые от никотина зубы могли за ночь стать белоснежными, как вершина Эльбруса.
В другое время я бы наверняка сказал бы:
– Странные существа эти женщины!
Но сейчас промолчал, и отправился в школу, и по дороге думал:
«Может быть, это вовсе не она произнесла те слова, которые, должно быть, никогда не забудутся, не уйдут из моей памяти? Может быть, мне это послышалось, почудилось, показалось?..»
С тех пор прошло дней пять, а сегодня я сидел у Лошади в лоджии, ел крыжовник и лениво следил глазами за голубями, пролетавшими мимо лоджии.
Однако одна и та же мысль неотступно жила во мне, в ушах все время звучал мамин голос:
«Его отец не ты…»
Выходит, мой отец вовсе не отец мне. А чей же я сын? Кто мой настоящий отец?
Я спросил Лошадь:
– Ты своего отца видишь когда-нибудь?
Голос мой, я сам почувствовал, звучал равнодушно, как если бы я спросил о чем-то, не имеющем для меня решительно никакого значения.
Но как же вдруг сильно и больно забилось сердце…
– Очень редко, – так же равнодушно ответила Лошадь.
– Не скучаешь по нем?
– Вот еще. – Она засмеялась. – Он же не твой старик, который звонит тебе каждый день, то приходит, чтобы поглядеть на тебя, я моему до лампочки вместе с Мурзилкой, и он мне тоже до той же самой лампочки…
– Врешь, – сказал я, потому что не верил ей. Не мог и не хотел верить.
– Даю слово, – произнесла Лошадь высокомерно. Я посмотрел на ее лицо, хорошо и ярко освещенное солнцем, на вздрагивающие нервные ноздри, на глаза, чересчур открыто глядевшие на меня, и еще раз уверился, что она врет. Но ни спорить с нею, ни доказывать и убеждать не хотелось. К чему?
Мне казалось, я безошибочно прочитал ее мысли. Она обижена на отца за мать, за то, что тот ушел от них, за то, что редко приходит, а на самом деле она любит его и он наверняка ей не безразличен…
– Да, – сказал я, – мой старик мировой, на все сто.
– Значит, тебе больше повезло, чем мне, – сказала Лошадь.
Она кинула в рот крупную ягоду, похожую на виноградину «шашла».
– Мне твой бабкин нравится, по-моему, ничего старушка.
– Еще как ничего! – сказал я. – Главное – все понимает.
Я помолчал немного и сказал:
– Правда, на редкость наивна, просто до смешного, сплошной девятнадцатый век.
– Ну да, – удивилась Лошадь. – Неужели? Чем же?
– Верит всему, что бы ни услышала от меня.
– Выходит, верит тебе?
– Да, именно мне.
– Чем же это так уж плохо? – спросила Лошадь.
– Да нет, не плохо, – сказал я. – Немножко смешно.
– А мне нравится, – сказала Лошадь. – Я бы, например, хотела бы, чтобы мама верила мне.
– А она что, не верит?
– Не всегда.
– А бабкин верит мне, по-моему, всегда. Ей ужасно охота видеть во мне маленького дурачка, она, наверное, и представить себе не может, что я в общем-то уже взрослый мужик!
Лошадь повела на меня своими большими темно-карими глазами.
– Они любят нас видеть маленькими, по их, нам не надо расти, а надо навсегда оставаться малышами.
– Это верно, – сказал я. – Я это уже давно знаю, а потому иногда подыгрываю…
– Как подыгрываешь? – удивилась Лошадь.
– Придуриваюсь малость, будто я в самом деле маленький…
– Смотри, не выграйся. Говорят, симулянты иной раз так выгрываются, что на самом деле заболевают.
– Со мной такого не случится, – заверил я Лошадь. – Но поглядела бы ты, как я играю! Сам Смоктуновский позавидовал бы!
– Ну уж ты скажешь! – усомнилась Лошадь.
– Честное слово, – сказал я. – Как-то я ночевал у бабкина, и, помню, вечером, когда стемнело, я нацепил на дерево, которое росло во дворе, бумажки с желаниями.
– Какие бумажки? Что за желания? – удивилась Лошадь.
– Это такие особые папильотки…
– Папильотки? – Лошадь засмеялась. – Что это такое?
– Тогда надо рассказывать все с самого начала.
– Ну и расскажи, у нас же есть время.
– Времени у нас не так уж много, – оспорил я Лошадь, но все-таки стал последовательно, не пропуская ничего, рассказывать, как все было. Как мы с бабкиным видели по телеку «Баварские сказки» и как там один парень вешал на ветви дерева бумажки с желаниями, а по ночам гномы выполняли его желания, так что утром этот парень был ублаготворен на все сто.
Лошадь произнесла мечтательно:
– Хорошо бы заиметь таких вот гномов!
– Что бы ты хотела такое придумать? – спросил я.
– Уж чего-нибудь да придумала бы, не беспокойся!
– Я и не беспокоюсь, я знаю, ты себя в обиду не дашь!
– А кто даст? – спросила Лошадь, и я не мог не признать хотя бы мысленно ее правоту.
– А что же ты написал на бумажках? – спросила она.
– Я долго думал, чего бы мне хотелось, и все никак не мог придумать. Нет у меня особо страстных желаний.
– У меня, пожалуй, тоже нет, – подумав, сказала Лошадь. – Когда я была маленькой, я хотела, чтобы у меня была кукла, которая сама ходила бы гулять, вот так вот шла бы со мною рядом и шагала в ногу. А теперь даже и не знаю, чего бы мне особенно хотелось…
Она оборвала себя, словно бы решая, сказать или нет. Потом сказала:
– Хорошо, если бы мы все вместе стали жить, так, как все люди…
«Вот оно, – подумал я, – прорвало наконец…»
Ведь Лошадь не раз уверяла меня, что отец, который ушел от них, ей до лампочки, что ей решительно все равно, есть он или нет. А я не верил ей, и правильно, что не верил. Потому что я знал, это все не так, далеко не так. И тут я спросил сам себя о том, о чем старался не думать и не спрашивать…
Да, что правда, то правда, я тоже хотел бы, чтобы мы жили все вместе, одной семьей, так, как все остальные люди…
– Но ты же знаешь, что у меня то же самое, что и у тебя, – сказал я. – У нас тоже не так, как у всех остальных людей…
– И что же? – спросила Лошадь.
Я ответил как можно более беспечно, почти весело:
– Ну и ничего. Жить можно…
Она пристально посмотрела на меня.
«Не верит, – подумал я. – Сейчас спросит что-нибудь такое ехидное…»
Но она спросила меня совсем о другом:
– Ты так и не сказал, что же ты написал на бумажках?
– Хочу гоночный велосипед.
– А ты его в самом деле хочешь?
– Как тебе сказать, конечно, не против, но чтобы я спал и видел этот самый велосипед, так это – простите-подвиньтесь. Могу и без него прожить. Потом еще написал: «Хочу поехать в Австралию или на Азорские острова», и еще: «Хочу живого дельфина».
– А ты все это написал понарошку или тебе этого в самом деле хочется? – спросила Лошадь.
– Ну и приставучая же ты! – не выдержал я. – Я же уже ответил, что не против, но и не до зарезу. Нет дельфина, например, ладно, обойдусь без него, уж как-нибудь…
– А я бы хотела живого дельфина, – сказала Лошадь. – И чтобы он жил в ванной, под боком.
– В ванной? Тогда ты бы не смогла мыться.
– Ну что ж, я бы ходила в баню. Мама рассказывала, что когда-то, когда она была такая, как я, у них не было ванной и она ходила в баню.
– Ну и что с того? – спросил я.
– Ну и ничего, – сказала Лошадь. – Моя мама не хуже, а даже, наоборот, лучше очень и очень многих…
– Бабкин тоже ходила в баню, – сказал я, – в Сандуны, и старик тоже иногда ездит туда специально париться.
– Кто? – спросила Лошадь.
– Старик, в общем, мой папа.
– Понятно, – сказала Лошадь.
– А бабкин поверила мне, что я вправду хочу гоночный велосипед.
– И что же?
– Она боится, что начну ездить на таком велосипеде.
– Почему боится?
– Наверное, не хочет, чтобы я разбился. Ей всегда кажется, что я могу разбиться, утонуть, попасть под машину, сломать ногу или еще что-нибудь в этом роде.
– И моя мама не лучше, – сказала Лошадь. – Все они, наверное, такие: если я прихожу из школы минут на двадцать позднее, она просто с ума сходит, звонит дежурному по городу или в бюро несчастных случаев.
– А в кинотеатр «Россия» она не звонит? – спросил я.
Лошадь не успела ответить, потому что вошла Мурзилка, ее младшая сестра, существо бесцеремонное, предельно избалованное и, на мой взгляд, глупое донельзя.
– Вот какие, – немедленно захныкала Мурзилка, – без меня весь крыжовник слопали…
– Не реви, тебе тоже оставили, – сказала Лошадь.
Я недолюбливаю Мурзилку и вообще подобные разговоры не переношу, поэтому я сделал вид, что в упор не вижу Мурзилку, поднялся и кивнул Лошади.
– До завтрева…
– До завтрева, – ответила Лошадь.
Не доходя до моего дома, я увидел старика. Он прохаживался по тротуару, поглядывая по сторонам.
Я подбежал к нему.
– Привет, па!
– Привет, – сказал он. – Я тут был неподалеку, на Стромынке, звонил тебе, но никто не ответил.
Нет, он не притворялся. Я видел, что он радуется, увидев меня.
– У тебя все в порядке? – спросил он.
– Все нормально, – ответил я. – Идем к нам, да?
Я спросил и испугался. Вдруг мама дома, к чему же им в таком случае встречаться? И еще я испугался, вдруг он поймет, что я боюсь за него.
– Давай походим немного по улице, – сказал он.
– Давай, – согласился я.
Он спросил:
– А ты, часом, не хочешь кушать?
– Кушать – нет, – ответил я. – А вот что касается мороженого…
На соседней улице находилась стекляшка, в которой помещалось кафе-мороженое, мы со стариком не раз уже бывали там. В этом кафе было тихо, прохладно и почти всегда пустынно. Должно быть, план там горел синим пламенем, но ведь давно уже известно: что хорошо одним, то не годится для других, мне эта пустынность была как нельзя больше по душе, особенно сегодня.
Мы сели за наш любимый столик возле окна, старик заказал для меня две порции фруктового мороженого – клубничного, вишневого, абрикосового, кроме того, еще пломбир крем-брюле. А себе рюмку коньяка и пачку печенья.
Я лениво ковырял ложечкой ледяные сладкие шарики и думал, о чем старик хочет говорить со мной. Может, скажет:
– Поскольку ты мне не сын, а я тебе не отец, мы больше никогда не будем видеться…
Или так скажет:
– Не верю, что ты мне не сын. Этого не может быть…
Старик отпил из рюмки коньяк.
– Я уезжаю на несколько дней в Пермь, – сказал он. – А может быть, задержусь там еще немного…
– На сколько? – спросил я.
– На неделю, не больше.
Я спросил:
– Как ты вообще?
– Вообще ничего, – ответил он.
Вспоминая потом об этой встрече, я снова удивлялся самому себе: почему это я опять сказал ему: «Идем к нам?» Ведь я боялся, очень боялся слов, которые он мог бы сказать мне. Или я хотел ускорить этот страшный момент?
– Да нет, ни к чему, – ответил старик. – Не стоит.
Я заставил себя очень ясно и открыто посмотреть на него.
– Почему не стоит?
– Мы с мамой немного повздорили.
Он улыбнулся.
– Знаешь, эти женщины, от них всегда можно ждать чего-нибудь самого неожиданного…
Он и раньше обращался со мной как равный и теперь тоже говорил как мужчина с мужчиной, и это, само собой, не могло не нравиться мне.
У него были, как мне показалось, спокойные глаза, даже, может быть, чересчур спокойные. Каждая черта лица мне была хорошо знакома, изучена до конца: и высокие скулы, и седина на висках, и острые, слегка просвечивающие на свету розовые уши.
Очень захотелось посмотреться в зеркало, проверить, похож ли я на него. Мне всегда казалось, что мы схожи с ним. У меня глаза другого цвета, но разрез у нас одинаковый, широкий, и над верхней губой у меня тоже, как и у него, ложбинка, а волосы совершенно одинаковые, что у него, что у меня, гладкие. Правда, он много темней, чем я, ну и что с того? Бабкин утверждает, что в молодости у него были совершенно светлые волосы, даже еще светлее, чем у меня сейчас. А с годами они все больше темнели, и, наверное, я тоже со временем стану темноволосым.
И все-таки, неужели мама сказала правду? Неужели? Если бы меня спросили, я бы сказал, что не хочу другого отца, что мне никто не нужен, кроме моего старика! Мой старик самый лучший, главное – умный и все понимает. Живи мы с ним вдвоем, без мамы, мы бы наверняка превосходно ужились друг с другом. Конечно, я люблю маму. Она хороший человек, хотя чересчур нервный. С ней все-таки трудно, а со стариком легко. И с бабкиным, в сущности, нетрудно. Она сговорчива и покладиста и, несмотря на свою наивность, обладает чувством юмора, которого мама, к сожалению, начисто лишена.
Не будь мама такой нервной, я бы, наверное, осмелился и спросил ее:
– Кто мой отец все-таки?
Но нет, с нею так нельзя. Такой крик поднимет…
И вообще, лучше всего мне удается роль довольно равнодушного, не очень во все вникающего, скорее холодного душой мальчика.
Что ж, буду играть до поры до времени. Сколько сумею выдержать.
Старик заказал мне еще мороженого, а себе еще рюмку коньяка.
– Надо уходить, – сказал я. – А не то опьянеешь.
– Это еще куда ни шло, – ответил старик. – А вот ты превратишься в сплошной айсберг – это уже посерьезнее…
Как мне легко с ним! Словно мы оба одних лет, или он постарше всего лишь года на два, не больше…
– Чего ты на меня уставился? – спросил старик.
– Разве? – удивился я. – Это машинально.
Я задумался.
– О чем?
Надо было немедленно сочинить, о чем я задумался.
– Об одной девочке.
– Что же ты о ней думаешь?
– Что она в общем неплохой человек.
– Она тебе что, нравится?
– В общем, да, – сказал я.
– Вот как, – заметил старик, – стало быть, и к тебе явилась она…
– Кто она? – спросил я.
– Должно быть, любовь, – сказал он.
Я подумал, что он тоже доверчив, совсем как бабкин, недаром он ее сын. Сразу же поверил тому, что я с ходу сочинил. Впрочем, почему бы и не поверить? Он сам как-то рассказал мне, что впервые влюбился что-нибудь лет в десять.
И еще я подумал: «Люблю ли я Лошадь? И любит ли она меня?»
Но так и не сумел решить. Может быть, мы любим друг друга, а может быть, еще явится в будущем она, как выразился мой старик, любовь.
Иногда мне кажется, что я люблю Лошадь, а иногда вдруг становится скучно с нею…
Вот и еще одна примета нашего со стариком сходства: мама утверждает, что он чертовски непостоянен. И я такой же. Стало быть, во мне те же гены, что и в нем, ведь со мной сплошь и рядом происходит вот что: то, что нравилось, скажем, вчера, сегодня уже определенно не нравится, а бывает и наоборот.
Одно время я любил плавать, из реки меня, бывало, не вытащить, и вдруг как отрезало, не хочу в воду, надоело, что ли…
Выходит, я похож на старика, и он такой же точно…
– Когда ты вернешься, давай махнем вместе куда-нибудь, – сказал я. – У тебя когда отпуск?
– В августе.
– Тогда я не поеду в лагерь на вторую смену, а буду ждать тебя.
– Куда бы ты хотел поехать? – спросил старик.
– Куда-нибудь на Оку или на Волгу, чтобы только мы с тобой вдвоем, чтобы порыбачить, посидеть у костра, походить по лесу…
Он посмотрел на меня, ничего не ответил…
Должно быть, мысленно решал, сумеет ли поехать со мной. А как же его Наталья Борисовна? Как-то я ее мельком видел, женщина как женщина, уже немолодая, за тридцать, и в общем не лучше моей мамы. Совсем не лучше.
Он сказал:
– Там поглядим, надо сперва дождаться августа.
Я понял, что ничего не выйдет, он не поедет со мной, может быть, уже договорился со своей Натальей Борисовной?
– Ладно, – сказал я. – Поглядим так поглядим и постараемся дождаться…
– У тебя хороший характер, – сказал старик.
– Такой же, как у тебя, – сказал я словно бы вскользь.
– Нет, я был в твои годы куда ершистей.
– Слушай, – начал я опять, – а что, если мы с тобой зимой, когда у меня зимние каникулы, поедем куда-нибудь? Походили бы на лыжах, побродили бы вместе…
– У меня отпуск раз в году, – сказал старик. – Между прочим, когда мне было столько лет, сколько тебе, я вовсе не рвался ездить с родителями, мне было куда интереснее со своими сверстниками.
– А мне интересно с тобой, – сказал я.
Он наклонил голову.
– Спасибо. Не каждый отец дождется такого признания.
– Далеко не каждый, – подтвердил я. Он бросил на меня быстрый взгляд, и мне показалось, что мы оба подумали в этот миг об одном и том же.
Он встал со стула.
– Пора, мальчик, пошли…
– Пошли, – сказал я.
Мы вышли на улицу. Небо потемнело, густые темно-синие тучи торопливо заволокли немногие голубые островки. Подул ветер.
– Будет дождь, – сказал старик. – Или ветер разгонит тучи.
– Люблю ходить в дождь по улицам, – сказал я. – А ты?
– Кажется, любил когда-то.
– Когда был такой, как я?
– Да вроде.
«Вот и еще одна примета, – подумал я. – Еще одна…»
– Наверняка разгонит, – согласился я. И как бы в подтверждение моих слов темно-синие тучи буквально на глазах стали таять, постепенно высвобождая голубые чистые островки неба, и наконец солнце свободно выкатилось из-под туч, совсем по-летнему засияло горячо и ярко.
– Позвони мне из Перми, – попросил я.
– Бусде, – ответил старик, так любил говорить и я – бусде.
Он вынул из кармана горстку серебряных монет.
– Видишь? Уже приготовил.
– Что это? – спросил я. – Что за монеты?
– Пятиалтынные. Буду звонить тебе из автомата, по коду, нужно каждые полминуты опускать пятнадцать копеек, и говори сколько влезет.
– Так ты окончательно разоришься, – сказал я, порылся в своем кармане и вынул две монеты, – бери еще два пятиалтынника.
– Не надо, обойдусь, – сказал старик. – Значит, так, давай договоримся: через четыре дня, ровно в два я звоню тебе.
– В три, – сказал я. – В три я уже буду дома, а в два могу задержаться в школе.
– Договорились, – сказал старик, вынул записную книжку в зеленой кожаной обложке, записал в нее тонким карандашом:
«Пятнадцатого, от 3 до 4 звонить Юре».
Старик на редкость аккуратен, даже педантичен. Всегда все записывает, никогда ничего не забывает. Пожалуй, я не такой, ну и что ж?
Нельзя же в самом деле походить на отца тютелька в тютельку?
Должны же между нами быть какие-нибудь различия, как же иначе?
Мне нравится эта его особенность: все записывать, помнить и держать слово. Я тоже буду стараться быть таким, надо будет завести себе книжечку и записывать все, что следует сделать, и стараться выполнять то, что записал.
Мы остановились возле нашего дома. И я снова спросил:
– Может, зайдешь?
Зачем я спросил его? Ведь он уже ответил, и я знал, что он не зайдет…
Он сделал вид, что не слышит. Похлопал меня по плечу, на миг прижался щекой к моей щеке.
– Значит, договорились, пятнадцатого в три звоню…
– Идет, – сказал я и вошел в свой подъезд.
