Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
С Вероникой Кузьминичной, как я и предполагала, у нас установились лишенные какого бы то ни было тепла, именно самые что ни на есть добрососедские отношения.
Она была вообще сухой, сдержанной по природе, единственная ее отрада, единственный смысл жизни заключался для нее в ее работе. Лишь потом, на втором месте, шел сын.
По-своему он любил мать. Называл ее «Наш Ломоносов», «Наш Фарадей», подшучивал над ее подчас нелепыми костюмами (ее отличало полное отсутствие вкуса и понимания, что можно и чего нельзя носить в ее возрасте), однако, я видела, он привязан к ней и, когда она уезжала в командировки и от нее подолгу не бывало известий, он искренне беспокоился.
Впрочем, беспокойство его происходило еще и по другой причине, он понимал, что мать – главная движущая сила, обеспечивающая ему известное материальное равновесие.
Я зарабатывала немного, стипендия Валентина была, само собой, небольшая, и в основном мы жили на ее зарплату, тем более что вскоре Валентин был вынужден уйти из творческого клуба – занятия в институте решительно не оставляли времени для регулярной работы по вечерам.
Вспоминая обо всем, что было, я невольно обращалась с вопросом к своему прошлому:
– Была ли я счастлива? Любил ли меня Валентин? Как он вообще ко мне относился?
И каждый раз я отвечала сама себе:
– Да, я была счастлива! Прежде всего потому, что любила. Но и он любил меня, конечно же, любил!
Когда мы, бывало, ссорились, он первый предлагал мириться. И говорил, что не переносит, когда мы с ним не в ладу.
Я верила ему, должно быть, и в самом деле так оно и было.
Вероника Кузьминична была человеком здравомыслящим и справедливым. Хотя Валентин был ее родной сын, она относилась к нему объективно.
Вот уж кто никак не был одержим слепой материнской любовью. Но, может быть, это и есть высшее проявление любви – ясно видеть все недостатки и, несмотря ни на что, любить? Ведь я тоже все видела, и то, что он любит прежде всего себя самого, и умеет рассчитать мигом свои душевные порывы и действия, и, кажется, не всегда искренний. И что же? Ничто не мешало мне любить его, ничто и никто…
Помню, как он приревновал меня. Мы как-то пришли в его институт, на вечер. Меня приглашали многие, я танцевала все время, а он не любил танцевать. Он стоял поодаль, смотрел на меня, как я танцую. Он старался изо всех сил не показывать своей ревности, но она рвалась наружу и чувствовалась во всем, даже во взглядах, которые он кидал на меня…
Сперва я радовалась: ревнует? Значит, любит, да, любит! Значит, я дорога ему, я – самое важное для него в жизни!
И, хотя я расплакалась потом, я все равно ощущала себя счастливой, потому что понимала, что он меня любит.
И я думала еще вот что: «Неужто ты, Валя, не понимаешь, что мне ровным счетом никто, кроме тебя, не нужен?»
Иногда мне кажется, что я приговорена любить его всю свою жизнь. Что бы ни случилось, я никогда не перестану его любить.
Хорошо это или плохо? Кто бы мог мне сказать?..
Мне пришлось несколько раз слышать, как Вероника Кузьминична называла Валентина артистом.
– Ты – артист, – говорила она своим хорошо поставленным голосом лектора, привыкшего к большим аудиториям. – Ты постоянно играешь, и я боюсь, что, выигравшись, в конце концов начнешь верить самому себе.
А он смеялся.
– Вот и отлично. Раз ты так считаешь, что я верю самому себе, чего же еще желать? Выходит, я и не играю вовсе, и никакой не артист, а самый что ни на есть искренний индивидуум!
Когда оказалось, что я беременна, он сперва было обрадовался. Потом, по зрелом размышлении, решил, что нам еще рано иметь детей.
Я понимала, он уговаривал не только меня, но и самого себя, он тоже хотел ребенка, я уверена, он бы полюбил его, безусловно полюбил бы, но наше положение было таким еще зыбким, и, в конце концов, нельзя было разрешить себе заводить детей, когда он еще учится, а я преподаю в школе.
Когда мы приняли решение, я видела, что он страдает, может быть, даже сильнее, чем я.
Помню, он привез меня в больницу на Волоколамское шоссе. Смотрел на меня страдающими глазами, и я чувствовала, еще немного, и он скажет:
– Ничего не надо, едем домой…
Но нет, этого нельзя было делать. И я вышла из машины, быстро побежала к приемному покою, а он смотрел мне вслед, и у него было такое грустное лицо, что у меня сердце разрывалось…
Потом он, спустя два дня, привез меня обратно домой и был нежен, внимателен, заботлив.
То и дело поглядывал на меня, я ловила его изумленный взгляд, словно бы он только-только узнал меня и все никак не может понять, кто я для него…
Несколько дней мы жили мирно, он был ласков, пока не сорвался, за какую-то ерунду наорал на меня, я не сдержалась, резко ответила ему, он не промолчал тоже, в результате мы крупно поссорились и не разговаривали несколько дней.
Должно быть, прав был тот, кто сказал: «Количество неминуемо переходит в качество».
Потому что наши ссоры и распри, мелкие недоразумения, стычки и споры, нарастая, начинали все сильнее ранить и саднить.
И чем дальше, тем глубже становились царапины, последствия наших ссор, тем болезненней казались они нам обоим.
Я и сама не ожидала, что меня сильно заденет то, что произошло тогда в спортивном магазине «Динамо».
Казалось бы, что мне за дело? Ведь непосредственно меня это никак не касалось. Он выбирал удочку и, выбирая, закидывал каждую, пробуя ее гибкость и, как он выражался, приемистость.
Он ни с кем не считался, не смотрел ни на кого, а между тем в магазине были люди, которых он мог задеть, поцарапать, хлестнуть удочкой по лицу. И он не думал ни о ком, ни о чем…
Я смотрела на его оживленное, немного загорелое лицо, на смуглые руки, закидывавшие удочки, и думала: «Он полон только самим собой, он из тех, кто стремится лишь к собственным интересам, к собственной пользе, а на всех остальных ему наплевать!»
Ужасно я тогда обиделась на него, но он уговорил меня, и я простила его, потому что поняла, что он в какой-то степени еще сущий ребенок. Да, большой, не очень хорошо воспитанный ребенок, который предпочитает делать только то, что для него лично приятно, интересно, занимательно…
И, когда я поняла это, мне стало немного легче.
Но казус с тетей Зиной вдруг разом переполнил чашу.
Казалось, случилась маленькая стычка между родственниками.
Бывает, разве нет?
И меня опять-таки никак не касается…
Но почему же я так взорвалась? Почему, хотя мы и помирились вроде, а остался след, и я не могла забыть ничего, все время стояло перед глазами лицо тети Зины с ее жалкой растерянной улыбкой. В самом деле, она забыла стереть улыбку, ее обидел племянник, бросил ей в лицо резкие слова, а она все улыбалась в ответ. И это было ужасно.
Я сказала, что будь на месте тети Зины кто-то значительный, имеющий вес, Валентин никогда бы не разрешил себе так вести себя с ним. Никогда и ни за что!
Мы помирились и на этот раз, но ссадина осталась, и я часто возвращалась мыслями к случаю с тетей Зиной.
Вероника Кузьминична сказала как-то, что иной раз даже самый лучший актер перестает играть. Устает от игры, что ли, или просто хочется когда-нибудь, назло всем быть хотя бы один раз естественным, таким, какой есть в действительности.
Может быть, тогда так и случилось? Валентин не захотел играть, и стало видно, какой же он на самом деле?
Но ведь его мать, зная все это, любит его. Очень любит.
Ну а я, разве не люблю? Разве не дорог он мне?..
ВАЛЕНТИНЯ никому и ничему не верю. Не верю утешительным словам, так часто бытующим среди людей:
«Все будет хорошо», «Все утрясется» и тому подобное.
Терпеть не могу благостных поговорок вроде: «Что ни делается, все к лучшему» или «Счастье впереди».
Все к лучшему? Выходит, если я попал под трамвай и мне отрезало ногу, а то и обе сразу, то это к лучшему? Или, если мне сейчас плохо, я болен и несчастлив, могу ли я принять всерьез слова о том, что счастье впереди?
Впрочем, все это чисто академические размышления. Я не попадал под трамвай, обе ноги в целости и сохранности, я здоров и вовсе не несчастлив. Просто не верю никому и ничему. Вот и все.
Правда, иногда я стараюсь скрыть свое неверие, тогда, когда показывать его не стоит по какой-либо причине. И скрываю в достаточной мере умело.
Мать говорит:
– Ты превосходно играешь, Валя, тебе бы надо стать актером, а не учиться в МИМО.
Я не согласен с нею в одном: она не понимает, что для дипломата небесполезно быть хорошим актером. Более того, я убежден, что это ему даже необходимо.
Ему, значит, само собой, мне. И разумеется, в будущем, когда я окончу свой институт.
Еще в одном мать неправа: она считает, что я постоянно играю, иными словами, притворяюсь.
Неправда! Вернее, притворяюсь, но иногда, далеко не каждый раз.
Скажем, Тая, моя бывшая жена. Разве можно допустить хотя бы на одну лишь минуту, что я притворялся, строил из себя влюбленного в нее, а на самом деле оставался холодным…
Вот уж нет! Никогда в жизни!
Она мне понравилась с той самой минуты, когда я увидел ее в нашем одиннадцатом классе, в школе рабочей молодежи.
Мать считает, что Тая не может не нравиться и что вообще она чересчур хороша для меня.
Ну, это как кто считает. Сама Тая, насколько мне известно, придерживается другого мнения.
Мы с нею то ссорились, то мирились. Порой я считал, это все, конец, больше мы уже никогда не помиримся…
Потом опять все разворачивалось как бы заново.
Должен сказать, что обычно первый шаг делал я. Хотя этот самый шаг было не так уж трудно делать, она всегда была готова к примирению.
Я привязался к ней. Прежде всего, она мне нравилась чисто эстетически, я люблю все красивое, а она, по общему признанию, хороша собой. У нее как будто неплохой характер, в достаточной мере покладистый. И она умеет обходить острые углы.
Как-то мать спросила меня напрямик:
– Ты любишь Таю?
– Да, – ответил я. – С нею легко.
Мать покачала своей многоумной головой.
– Тебе что? – спросил я. – Не нравится то, что я сказал?
– Так не говорят, – ответила мать. – Когда любят по-настоящему.
Я сказал:
– Вот уж не думал, что ты окажешься такой старомодной.
– Почему старомодной? – спросила она.
– Потому что мыслишь устаревшими, отсталыми категориями, предпочитаешь слова, одни только слова, не вдумываясь в их смысл. Все это не по мне…
– Артист! – сказала мать. На этом наша беседа закончилась.
Я ей ничего не ответил, потому что терпеть не могу спорить до хрипоты, выяснять отношения. Это – вульгарно и, разумеется, архинесовременно.
Однажды Тая сказала мне:
– Все видят голого, а я все-таки короля!
– Что это значит? – спросил я.
Она ответила:
– Вероника Кузьминична считает, что ты все время играешь.
– А как ты считаешь?
Тая улыбнулась.
– Все-таки я вижу короля, – повторила она. – Несмотря ни на что, вижу!
Она настоятельно ищет во мне одно лишь хорошее.
Потому простила мне косу, отрезанную у девушки, которая влюбилась в меня. Простила и ту памятную шутку с магнитофоном. И никогда не вспоминала обо всем этом, как будто и не было никогда ничего подобного.
Однако она не такая уж легковерная, а, напротив, проницательная, вглядчивая. И потому я старался «играть» так, чтобы не были заметны белые швы или другие проколы.
Как-то мы пришли к нам в МИМО на вечер, и Тая имела там большой успех. Ее приглашали наперебой, она танцевала без передышки.
А я не люблю танцевать, потому сперва я подпирал стену, глядя на танцующих, потом мне надоел шум, толчея и духота, и я вышел в коридор покурить.
И она нашла меня в коридоре. Робко посмотрела на меня.
– Ты не думай, я о тебе не забыла.
– А я и не думаю, – сказал я.
Она взяла мою руку в обе свои.
– Ты на меня не сердишься?
– С чего это ты взяла?
Глаза ее вопросительно смотрели на меня, я понял, она считает, что я ревную ее.
А я абсолютно, начисто лишен ревности. Этого чувства нет у меня в помине с самого моего рождения.
Однако разве можно показывать женщине, что не собираешься ее ревновать?
Она же может жестоко обидеться. Я отвернулся от нее и как бы через силу проговорил:
– Разве тебя интересует мое настроение?
– Перестань, Валюн, – сказала Тая.
– Нет, не перестану, – сказал я, внутренне смеясь, и вынул из кармана пачку сигарет.
– Не надо курить, – сказала Тая.
– Нет, надо, – возразил я.
– Какой ты, Валюн, – сказала Тая.
– Самый обыкновенный, – ответил я.
И, не глядя на нее, пошел дальше по коридору.
Я шел и думал:
«Пойдет или не пойдет за мной? Если не пойдет, вернусь, хватит ваньку валять…»
Она пошла. И я решил продолжать игру. Почему бы и нет?
Между окнами, в конце коридора стояло большое зеркало. Я глянул в него, увидел, как мы оба стоим в коридоре, она чуть позади, я – хмурый, сердитый, а у нее грустное лицо…
Тогда я обернулся к ней и сказал:
– Ладно, будет…
Она заплакала, а мне стало стыдно. Зачем все это? К чему? Кого я хотел разыграть? Мою жену? А ведь она искренне любит меня…
– Поедем домой, – сказала Тая.
– Еще рано, – сказал я. – Иди, потанцуй еще…
– Нет, – сказала она. – Поедем, я устала…
Мы сели в машину. Она прижалась щекой к моему плечу.
– Честное слово, Валюн, мне никто, кроме тебя, не нужен.
Я улыбнулся, включая скорость. Мне опять стало как-то не по себе: к чему вся эта игра? Зачем? Если бы я и вправду ревновал ее? А то ведь ни капельки…
Утром она встала рано, ушла на рынок, я притворялся спящим, она тихо закрыла за собой дверь, а я еще полежал с полчаса, думая о том, что происходило вчера. В сущности, мать права: я – артист, самый настоящий…
Прошло несколько месяцев, и Тая забеременела. Разумеется, она мне сказала об этом тотчас же. Я испугался.
Признаться, перспектива в моем возрасте стать отцом никак не радовала меня. К тому же материально мы с Таей решительно не обеспечены, жили, в сущности, на средства моей матери.
Правда, иногда кое-что подкидывали Таины родители. Но эти ограниченные, скучные, словно похмелье, люди были настолько не интересны, даже в чем-то неприятны мне, что, право же, я предпочел бы обходиться без их помощи. И без их присутствия.
Я спросил Таю как можно нежнее и мягче, я вообще старался всегда быть с нею предельно нежным, впрочем, это не составляло для меня никакого труда:
– Ты хочешь оставить ребенка?
– А как же! – воскликнула Тая и произнесла выспренним тоном, так, будто готовила некую роль: – Это такое счастье – иметь ребенка от любимого!
Я невольно поморщился. Не выношу декламаций, высокопарных выражений, всей этой чепухи на постном масле.
Она спросила обеспокоенно:
– А ты разве не хочешь ребенка?
– Хочу, – сказал я. – Но, детка моя, не сейчас.
– Почему не сейчас?
– Потому что я студент, – ответил я. – Тот самый бедный студент, который давно уже стал нарицательным персонажем.
– Нищий студент с собственными «Жигулями», – промолвила Тая.
Я обнял ее.
– Девочка моя, поверь, ты – самое мое дорогое в жизни, самое светлое, и я не могу, не хочу подвергать тебя даже самой небольшой неприятности.
Она спросила холодно:
– Ты считаешь ребенка неприятностью?
Я ответил:
– Потому что он для нас недоступная роскошь, мы просто не можем разрешить себе так шиковать. Вот подожди, я окончу институт, получу назначение, надеюсь, хорошее, куда-нибудь в наше посольство, в какую-нибудь банановую республику, тогда заведем мы с тобой ребенка, да не одного, а по меньшей мере двоих…
Я уговаривал ее так, словно она была маленькой, неразумной, а ведь на самом-то деле она старше меня на два с половиной года.
Я уговаривал ее до тех пор, пока она не согласилась. Я приводил различные доводы, один другого убедительней. Я говорил, что мы еще недостаточно много бываем друг с другом, что мы еще, так сказать, не насытились друг другом, а ребенок разъединит нас, отнимет ее от меня, а меня от нее, ведь все свое внимание она посвятит ребенку, а на меня просто не останется времени…
Кажется, последний довод оказался наиболее действенным. И Тая согласилась со мной.
Мы никому не сказали ни слова, ни моей матери, ни ее родителям.
Я сам отвез Таю в больницу. Когда я остановился возле ворот больницы, она обернулась ко мне, долго, пристально глядела на меня.
Я спросил:
– Что, детка, боишься?
– Нет, нисколько, – ответила она.
– А почему же ты такая грустная?
Она улыбнулась чуть заметно.
– Я подумала, на кого он был бы похож, наш сын, на тебя или на меня?
Потом вышла из машины и быстро пошла к приемному покою. Обернувшись, помахала мне рукой. И я поехал обратно.
В тот день у меня было сумрачно на душе. Все время передо мною стояли Таины глаза, сухие, без слез…
Потом через день я привез ее домой. И никто ничего не узнал, ни один человек.
Только однажды, уже много позднее, я спросил ее:
– Ты что, была уверена, что это был бы сын, а не дочь?
Она ответила:
– Мне так казалось.
Первая наша крупная ссора произошла в магазине спорттоваров «Динамо», где я выбирал удочки.
Рыбалка была моим последним увлечением, и удочки я выбирал придирчиво. Я брал каждую удочку и, чтобы проверить ее, закидывал удочку вперед. Так я проверял ее гибкость и упругость.
Тая все время стояла рядом и выговаривала:
– Перестань! Ты же заденешь кого-нибудь непременно! Ну, как так можно?
Потом она рассердилась не на шутку и ушла. А я выбрал себе удочку такую, какую хотел. И отправился в институт.
Вечером мы, как обычно, встретились дома. Она отвернулась от меня, когда я хотел поцеловать ее.
– Что с тобой, крошка? – спросил я.
Она не ответила. Я снова спросил. И вдруг ее как бы прорвало.
– Ты – эгоист, который привык считаться только с самим собой, я это поняла в магазине!
И еще много всяких слов она бросала мне в лицо и, скажу по совести, была такая хорошенькая, глаза горят, щеки пылают, что я не выдержал, схватил ее, стал крепко целовать в гневные, злые глаза, в горячие щеки…
Мы прожили с Таей около двух лет, когда случилась наша первая, по-настоящему серьезная ссора. До того у нас бывали всего лишь размолвки, которые в общем-то кончались миром.
Следует сказать, что первая наша серьезная ссора внешне ничем особенным не отличалась. Коротко говоря, дело обстояло так: у меня было скверное настроение и я холодно встретил тетю Зину, мамину сестру.
Что сказать о тете Зине? Не так уж много. Она считалась в семье неудачницей. В то время как Ника (так сокращенно звали мою мать, Веронику Кузьминичну) стала ученой, защитила сперва кандидатскую, потом докторскую, тетя Зина не хотела учиться и бегала на свидания со своими поклонниками.
Видимо, она была некогда хорошенькая, этакая белокурая, розовая, вся в ямочках пампушечка. Моя мать была в отличие от нее некрасивой, нескладная, с плохим цветом лица, а тетя Зина отличалась свежестью, блеском глаз, длинными, чуть ли не до колен волосами.
Мать встретила моего отца, они поженились, потом родился я, и тетя Зина переехала к нам, чтобы помогать моей матери управляться с хозяйством.
Потом у нас появилась старуха, ставшая не только моей нянькой, но и взявшая все хозяйство в свои руки, добрый ангел нашего дома, а тетя Зина, почувствовав себя свободной от каких бы то ни было обязательств, согласилась немедленно выйти замуж за одного из своих самых преданных обожателей.
Однако брак не был удачным. Муж тети Зины пил без просыпу и спустя примерно десять лет умер от цирроза печени. А тетя Зина спустя год вышла снова замуж и снова неудачно, муж оказался эпилептиком.
Промучившись с ним около семи лет, тетя Зина в конце концов похоронила его и решила больше никогда и ни с кем не связывать свою судьбу.
Она поступила регистраторшей в поликлинику и приохотилась давать всевозможные медицинские советы решительно по всем вопросам, касающимся здоровья; когда ее спрашивали, какое отношение она имеет к медицине, она отвечала скромно:
– Самое непосредственное. Я – средний медицинский персонал.
Но обычно не вдавалась в подробности, и некоторые считали ее врачом, не успевшим получить диплом, а кое-кто даже тибетской знахаркой-травницей, поскольку тетя Зина, советуя, как излечиться от той или иной болезни, отдавала предпочтение прежде всего травам.
Мать по-своему жалела ее. Что значит «по-своему»?
Мать оставалась верна себе, врожденной сухости своей натуры. Ничем не выказывая сочувствия или жалости, она, однако, каждый раз, когда приходила тетя Зина, первым делом стремилась накормить ее, потом, когда тетя Зина уходила, совала ей в карман пальто десятку, а порой даже двадцатипятирублевку.
В тот день мать отказала мне в покупке польской палатки.
Палатка продавалась по случаю, была великолепного оранжевого цвета, и я чувствовал, что, если у меня появится это матерчатое чудо, сияющее, словно солнце, в котором помещались две раскладушки, тумбочка и фонарь на стене, я обрету подлинное, неподдельное счастье. Но мать сказала:
– Извини, голубчик, у меня нет денег…
Я обиделся, но тут же решил, что следует спрятать свою обиду, и попытался уломать мать еще раз.
Я улыбнулся самой своей чарующей улыбкой и, глядя на нее так, как некогда в детстве, наивно и восторженно, сказал:
– Чтоб у тебя не было денег? Фарадейчик, мой дорогой, такого не может быть!
Однако мать оставалась неумолимой. Пришла с работы Тая, я стал просить ее:
– Тайка, помоги, может быть, тебе удастся уломать нашего Ломоносова!
Но Тая – странные существа эти женщины, и кто их только поймет! Ведь я же не сомневался, что мать для нее совершенно чужая, внезапно нахмурилась и сказала:
– Не буду я ничего просить! И как тебе только не совестно?
Я все еще держался из последних сил.
– Девочка, если бы ты увидела эту палатку!
Но Тая не стала меня слушать, побежала открывать дверь, потому что раздался звонок.
Явилась тетя Зина. Как всегда улыбающаяся и заискивающая.
Мать считает, что мы с нею похожи, у обоих одинаковые улыбки. Я посмотрел на ее поблекшее лицо, на медоточивые, походившие на финики глаза, и вдруг во мне поднялось дикое раздражение против нее.
Неужели, подумал я, мы с нею похожи? И у меня такая же, как у нее, сладкая улыбка, словно стакан чаю с шестью кусками сахара?
И еще я подумал о том, что мать непременно сунет ей в карман некую дань, а мне, единственному сыну, своей отраде и надежде, она отказала в просьбе, такой, в сущности, пустяковой…
Тетя Зина между тем ничего не замечала. Расцеловалась с матерью, с Таей, потом подошла ко мне.
– Здравствуй, милый мальчик, – сказала она.
– Здрассте, – ответил я и отвернулся от нее.
Мимоходом я увидел, как Таино лицо мгновенно вспыхнуло, яростно сверкнули глаза.
Но тетя Зина ничего не желала замечать. Приподнялась на цыпочки, я же много выше ее ростом, и попыталась обнять меня, но я поспешил освободиться от ее объятий. Тетя Зина (недаром ее в семье считали недалекой) обернулась к матери, спросила огорченно:
– Что с ним, Никуся?
– Не обращай внимания, – ответила мать. – Плохой характер играет…
Тетя Зина заискивающе улыбнулась.
– Правда?
Мать посмотрела на меня, глаза ее за стеклами очков казались необычно злыми. Она медленно отчеканила:
– Напряги свои актерские способности, Валя. Ты меня, надеюсь, понял?
– Понял, – сказал я. – Только мне почему-то неохота напрягать свои актерские способности.
– А я требую! – мать слегка повысила голос.
– Успокойся, Никуся, не кричи на него, – сказала тетя Зина. – Он же хороший мальчик!
Она подошла ближе и стала гладить меня по плечу, по-прежнему улыбаясь искательной, какой-то удивительно нелепой улыбкой.
Я не выдержал, закричал:
– Отстаньте от меня, я вас не выношу! Неужели вы не понимаете, что вас все терпеть не могут?
Тут мать вмешалась, закричала что есть сил:
– Вон! Сию же минуту вон отсюда, немедленно!
И я убежал. Отправился в следующий подъезд, там жил Мика, мой школьный товарищ, и остался у него ночевать и вернулся домой только к вечеру, на следующий день.
Матери не было дома, Тая сидела на кухне, разложив тетради своих учеников на кухонном столе. В кастрюле, на плите, варилось мясо.
– Привет, – сказал я. Она подняла голову, но не ответила мне.
– Я сказал – привет!
Я попытался было обнять ее, она оттолкнула меня.
– Перестань, Тайкин, – сказал я и улыбнулся.
Я любил улыбаться, сознавая, что улыбка моя и в самом деле, как писал Лебедев-Кумач, флаг корабля, что мне идет улыбаться и я сразу же могу расположить любого, стоит мне только улыбнуться.
Правда, мне невольно подумалось в этот момент, что тетя Зина тоже постоянно улыбается и мать считает, что у нас с нею похожие улыбки.
Это меня несколько, признаюсь, охладило, и я перестал улыбаться.
Тая, надо сказать, никакого внимания на меня не обращала. По-прежнему сидела, опустив голову, правила красным карандашом исписанные страницы тетрадей, должно быть, проверяла классные сочинения своих учеников.
Но я не привык отказываться от намеченной цели и на этот раз тоже не захотел отступать.
– Тайкин, – сказал я нежно, мне вовсе не нужно было притворяться нежным, потому что она нравилась мне всегда и во всем. – Тайкин, маленький мой, почему ты дуешься? Думаешь, я где-то был? Да? Я ночевал у Мики, можешь у него спросить и у его мамы, она нас обоих пельменями угощала, причем своими, домашними пельменями, а не теми, какими ты угощаешь, из Елисеева или, в крайнем случае, из соседнего диетического.
Тая подняла глаза, глянула на меня исподлобья. Я подумал с гордостью: «Черт побери, а у меня жена что надо! Первый сорт!»
– А я о тебе вовсе не беспокоилась, – сказала Тая. – Я ужасно зла на тебя!
– Ты? Зла? Я засмеялся.
– Неужто ты умеешь быть злой?
Она резко ответила:
– Это все совсем не смешно!
– Что не смешно? – спросил я.
– То, что случилось.
И пошла и пошла. Добрых двадцать минут она буквально избивала меня острыми, колючими словами. Тут было все вместе: я – эгоист, невоспитанный и безжалостный, который разрешает себе грубить и оскорбляет беззащитного человека, в какой-то мере зависящего от меня, ей совестно, так, словно это она, а не я оскорбил тетю Зину, и она не желает разговаривать со мной, ей противно глядеть на мое лицо. И она уверена, будь на месте тети Зины некто с положением, ученый или генерал, или еще кто-то, я бы никогда не позволил себе так вести себя, был бы тише воды, ниже травы, зато перед тетей Зиной, которая не в силах ответить и постоять за себя, я выкомариваюсь, и это ужасно, это мерзко и непростительно…
Сперва я хотел было обидеться на нее, в конце концов какое она имеет право так долго и жестоко выговаривать мне?
Потом подумал и решил: «Надо во что бы то ни стало помириться! Ни к чему ссориться с такой хорошенькой женой да еще из-за кого? Из-за какой-то идиотки?»
Я добился своего. Правда, не сразу. Выслушал Таю до конца и не возразил ей ни единым словом. Потом ушел и вернулся домой поздно вечером. Она еще не спала, сидела перед зеркалом, расчесывала волосы щеткой на ночь.
Я произнес грустно:
– Если бы ты знала, как мне худо!
Она промолчала.
Я сел напротив нее, устало свесив руки, тогда на ладонях набухают жилы и руки кажутся какими-то беспомощными, старыми.
Глаза мои были потухшими, губы скорбно сжаты.
Я провел ладонью по лбу, устало вздохнул.
– Пожалей меня, Тайкин…
Эти слова я произнес очень тихо, почти шепотом. Я бил наверняка. Я знал, что она не выдержит. И она не выдержала. Спросила:
– Что с тобою?
– Худо мне, – повторил я, по щекам моим покатились слезы.
Мать считает меня хорошим артистом еще и потому, что я могу в любое время, абсолютно безо всяких причин, выжать слезы из глаз.
Я раза два тихо всхлипнул и все ниже опускал голову, как бы стыдясь собственных слез. И мой расчет оправдался, потому что сердце не камень. И Тайка меня все-таки любит. Она же призналась как-то, что все видят голого, а она все же короля.
Мы помирились. И с матерью я тоже помирился. И когда тетя Зина пришла в следующий раз (его не надо было долго ожидать), она как ни в чем не бывало поцеловала меня, и я был с нею обворожительно ласков, так, как я умею, и все было хорошо, по-семейному, так, как нравится моей жене, Тайке.
А палатку я все же купил. Сперва в долг, потом как-то признался матери:
– Выручай, Эйнштейнчик, тебя умоляет единственный твой, единокровный и единоутробный сын…
Мать выручила. Я знал, иначе и быть не могло.
Я перешел на третий курс, и мы задумали с Тайкой в августе после моей практики в иностранной библиотеке отправиться на юг, в Пицунду.
Ехать решили на машине, на берегу моря разбить палатку и пожить две-три недели в полном покое, вдалеке от шума городского и курортной суеты, только вдвоем, а кругом море, песок и сосны. И небо над нами. И мы двое. И все.
Однако мечтам нашим не суждено было сбыться. В середине июля серьезно заболел Таин отец. Был он самый обыкновенный человек, в общем-то заурядный на все сто, работал испокон веков в Министерстве пищевой промышленности, начав там трудиться еще в ту пору, когда министерство было наркоматом, считался опытным бухгалтером.
О таких, как он, на юбилеях и во время проводов на пенсию или даже, чего греха таить, на похоронах говорят обычно самые похвальные слова – и работники-де они превосходные, и семьянины замечательные, и товарищи прекрасные. Вообще образцы тружеников, пример всем окружающим. Одним словом, радуйтесь, что подобные индивидуумы живут среди нас, плачьте, если таковых не находится…
В те редкие дни, когда мы вместе с Таей приходили в гости к ее родителям, я немилосердно скучал, ибо с отцом ее мне было просто не о чем беседовать, даже ее мать, по правде говоря, довольно вздорная и капризная дама, вконец избалованная своим покладистым мужем, все-таки казалась мне более занимательной и заслуживающей внимания, чем он. Выходя от них, я немедленно забывал о том, что говорил Таин отец; и настолько прочно забывал о его существовании, что, кажется, повстречайся он мне сразу же после того, как я был у него дома, вряд ли я сумел бы узнать его…
И вот с ним, с этим добродетельным и скучным человеком, случилась беда: на него обрушилась тяжелая болезнь – опухоль в области живота. Его положили в больницу, сделали операцию, примерно через десять дней выписали. Тая поехала за ним и привезла домой.
В тот вечер, вернувшись из института, я позвонил к Таиным родителям.
– Папа только что из больницы, – сказала Тая. – Я останусь нынче у них ночевать.
– Как он? – спросил я. – Все в порядке?
Спросил я просто так, для формы. Мне было, признаться, до лампочки, как он там, в порядке или не очень.
– Да, – ответила Тая.
– Поздравь его за меня, – сказал я.
– Хорошо, – сказала Тая. – Поздравлю.
На следующее утро она вернулась от родителей. Помню, я открыл ей дверь, и меня поразил ее напряженный, сумрачно блестевший взгляд.
– Что с тобой? – спросил я. – Что случилось?
– Ничего, – ответила она.
Я прошел вслед за нею в нашу комнату. Она села на тахту. Молча смотрела в одну точку, перед собой.
– Это что, ты такая расстроенная из-за папы? – спросил я.
