Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Когда Марик сказал мне, что решил жениться на Тае, я проплакала всю ночь напролет.
Я предвидела, что ничего доброго из этого брака не получится. Мне довелось видеть Таю раза два, один раз в кино – Марик взял билеты себе и Тае и мне отдельно в другом ряду.
Слов нет, Тая – красивая девушка. Неудивительно, что он потерял голову, ведь он же художник, а художники все, как один, любят все красивое.
Я видела издали, как Марик глядит на Таю, слепому было бы ясно, что он без ума от нее. А она? По-моему, она к нему благожелательно-равнодушна, не более. Недаром еще исстари известно, что в любви всегда один целует, другой – подставляет щеку.
Я так и сказала после Марику:
– Мне кажется, она к тебе относится так себе…
– Откуда ты можешь это знать? – спросил он.
Тогда я спросила в свою очередь:
– Мальчик мой, ты веришь материнскому сердцу? Так знай же, сердце матери – вещун, и как бы ни было мне горько говорить тебе об этом, но все-таки скажу – она тебе не подходит!
Он спросил меня:
– Как думаешь, ты можешь ошибаться?
– Могу, – ответила я. – Очень даже могу, но, поверь, не в этом случае.
Как-то так получилось, что больше мы с ним на эту тему не разговаривали, вопрос, как говорится, остался открытым.
Марик не упоминал о Тае, и я не спрашивала его ни о чем, полагая, что, может быть, он сам все понял и сам решил отойти от нее.
Французы говорят: «Все понять – все простить».
Я надеялась, что мой сын поймет меня и простит мою пристрастность, потому что она продиктована исключительно одним – моей любовью к нему, желанием ему счастья и только счастья!
С того дня, как я увидела Таю в кино, прошло около полутора месяцев, как вдруг однажды я увидела, что Марик вешает на стену в столовой портрет голубя.
Марика еще в школе прозвали Пикаскиным за то, что он собирал репродукции картин Пикассо и, подобно этому великому художнику, любил рисовать голубей.
Я бы, признаюсь, не обратила бы особого внимания на этот рисунок Марика, мало ли голубей, нарисованных им, довелось мне видеть за все истекшие годы, но Марик сам, первый спросил меня:
– Как ты считаешь, мне удалось уловить сходство?
– С кем сходство? – спросила я.
Тогда он подвел меня к своему голубю, и я увидела, что у него лицо Таи, той самой девушки, ее глаза, ее рот и брови…
Я не успела ничего сказать, как Марик тут же заметил:
– Понимаешь, у Таи ведь очень непростое лицо, и его совсем не легко воспроизвести на бумаге…
Я промолчала. Что я могла ответить? Выходит, не забыл ее мой мальчик, думает о ней, даже, наверно, любит ее, если стремится постоянно иметь ее изображение перед собой.
Я не стала ни о чем спрашивать, я сама поняла все, что следовало понять. Потому что он сказал мне:
– В субботу Тая придет к нам в гости…
– Ну и что с того? – спросила я.
Он обнял меня и поцеловал в щеку. Он знал, что мне трудно, невыносимо трудно отказать ему в чем-либо. Так было в детстве, так осталось и по сей день.
– Я тебя очень прошу, мамочка, – сказал Марик. – Устрой хороший обед, что называется, первый класс…
– Хорошо, – сказала я. – Устроим.
Он помолчал несколько секунд, словно мысленно решал, стоит ли говорить или нет. Потом он решился:
– Этот обед будет, если хочешь, в некотором роде помолвкой…
– Хочу? – переспросила я.
Он снова обнял меня, и я спросила его:
– Марик, ты все же решил на ней жениться?
– Да, – ответил мой сын. – А что? Чем она тебе не показалась?
Я подумала, действительно, чем она не пришлась мне по душе? Почему я настроена против нее? Или это обычная, столь часто встречающаяся материнская ревность, вроде, например, ревности старой графини Ростовой сперва к Соне, потом к княжне Марье, которых любил ее сын Николай…
Я пыталась уговорить себя как могла, вспоминала различные жизненные примеры, всевозможные ситуации, происходившие с героями прочитанных мною книг, однако сердцу не прикажешь…
Я плакала все время, плакала, не осушая глаз, когда варила мясо и заправляла бульон, плакала, когда процеживала клюквенный кисель и накрывала на стол.
И, плача, то и дело поглядывала на стену, где висел голубь, нарисованный Мариком. Ее прекрасное, тщательно выписанное Мариком лицо было обращено в мою сторону, глаза, казалось, искали моего взгляда.
«Чем я вам не нравлюсь? – словно бы спрашивали эти большие, в густых длинных ресницах глаза. – Почему вы не хотите принять меня в свое сердце?»
И в ответ я плакала все горше, все сильнее.
В этот самый момент к нам пришла старинная приятельница Марика Иринка.
Разумеется, Иринка сразу же заметила, что я плачу, но постаралась не подавать виду; она с детства отличалась тактичностью и добротой.
Вот была бы невестка по мне! Да чего там невестка! Она бы стала мне дочерью, самым близким для меня человеком, такая она мягкая, уравновешенная, отзывчивая…
Но еще Монтень утверждал, что наши желания и возможности находятся в постоянном противоречии. Трудно не согласиться с этими умными словами.
Потом явились Марик с Таей. Право же, я изо всех сил старалась быть гостеприимной и приветливой. Мне думалось, что Тая тоже старается быть как можно более любезной, но ничего не поделаешь, я поняла, что обе мы не нравимся друг другу.
Кто виноват в этом? Здесь можно сказать словами прекрасного писателя Куприна из какого-то его, позабыла название, рассказа:
«У каждого своя правда. И выходит, что каждый прав по своему…»
Может быть, я не совсем точно привела это выражение, но смысл его мне понятен и передай мною верно.
Временами я поглядывала на Иринку и думала:
«Почему? Почему не она, а другая, не ставшая мне близкой, будет женой моего сына?»
Конечно, Тая бесспорно красивее Иринки. Тут, как говорится, и сравнивать нечего. Ну и что?
Я люблю русские пословицы, они красноречивы, остроумны, метки. Взять хотя бы эту пословицу: «Красота до венца, а ум до конца».
Разве не так? Красота приедается, и вообще зачастую в привычном течении жизни ее перестают замечать, а ум, душевные качества, высокий нравственный настрой – вот сокровища, которым поистине нет цены…
Вскоре после обеда Тая и Марик ушли, вслед за ними ушла Иринка.
Я осталась одна. И, как всегда, когда я бываю одна, я стала вспоминать о своей прошедшей молодости, о покойном муже, отце Марика, о том, что было, было и, увы, уже никогда не вернется назад…
В молодости я мечтала о кинокарьере. Мне ужасно хотелось стать киноактрисой, и не просто киноактрисой, а звездой экрана.
Еще будучи подростком, я собирала всевозможные брошюры, журнальные публикации и книги, посвященные знаменитым кинозвездам – Мери Пикфорд, Асте Нильсен, Грете Гарбо, Глории Свенсон…
Потом, когда появились наши прославленные артистки Любовь Орлова, Тамара Макарова, Эмма Цесарская, я стала собирать печатные материалы о них. У меня было несколько альбомов, на страницах которых были вклеены фотографии кинодив, снятых в различных кинофильмах.
Все мои подруги в один голос утверждали, что самое главное условие для киноактрисы внешность, не обязательно красивая, но непременно характерная, чем-либо выделяющаяся.
Я не была красивой, и фигура была нескладная, и нос был бульбочкой, и зубы неровные, но, по общему признанию, я отличалась миловидностью и привлекательностью.
Ко мне удивительно подходило выражение чеховской героини из «Человека в футляре»: «Я никогда не была красивой, но была чертовски мила».
Именно так я могла сказать и о себе.
Я училась на первом курсе библиотечного института, когда моя закадычная подруга Зойка Северская позвала меня вместе с нею отправиться на студию «Мосфильм».
У Зойки был там знакомый ассистент оператора, и этот самый ассистент сказал ей, что требуются обаятельные молодые девушки для массовки.
– Вот то, что нам подходит, – сказала Зойка. – Мы с тобой молодые, бесспорно обаятельные, так что – едем!
Зойка была точно такая же «красавица», как и я, но считала себя обаятельной.
Впрочем, я не виню ее, многим женщинам присуща эта особенность – питать иллюзии в отношении собственной наружности.
Никогда, кажется, не забуду тот день, когда мы все, нас было что-то около ста человек и все одни девушки, собрались в просторном зале на втором этаже студии.
Я глядела во все глаза, отыскивая возможных соперниц.
Сто девушек, сто различных индивидуальностей, с разными у каждой характерами…
Но есть одно объединяющее всех сходство – каждая считает себя обаятельной, каждой хочется стать киноактрисой, и вот сегодня все тайное, как говорится, стало явным, девушки не пытаются скрыть своих затаенных и самых сокровенных желаний, и даже всем своим видом как бы говорят:
«Вот я перед вами, молодая и обаятельная, жаждущая славы, признания, счастья одним словом…»
В глубине души я полагала, что именно меня выберут на главную роль.
Сперва я появлюсь в каком-то маленьком эпизодике, само собой, меня немедленно заметит режиссер или ему укажет на меня его ассистент, или оператор, или еще кто-то, и я сыграю главную роль так убедительно и хорошо, что мгновенно прославлюсь, заслужу популярность и стану широко известной кинозвездой.
Впрочем, подумала я тут же, должно быть, подобные же мысли приходят в голову не только мне, но и, наверное, многим из тех, кто нынче приехал сюда, на студию «Мосфильм».
Чего далеко ходить, разве моя Зойка не думает о себе того же, что думаю я? Разве ей не хочется, как и мне, сняться в главной роли в кинофильме, прославиться и стать знаменитой киноартисткой, кумиром толпы.
Во многих книгах и журналах, которые собирала я, описывались волшебные случаи, происходившие со скромными статистами. Так, например, всемирно известная Марлен Дитрих тоже, как и я, явилась сниматься в массовке, и вдруг режиссер заметил ее и поручил ей эпизод.
А Грета Гарбо, до того как стала знаменитой, снялась в нескольких фильмах – то пассажиркой в поезде, то молодой крестьянкой, которая несла кур на продажу, то служанкой в сельской гостинице.
Но вот явился случай – Его величество, прекрасный и необыкновенный, и Грета Гарбо из незаметной и безвестной статистки стала мировой знаменитостью, сыграв первую свою крупную роль, кажется, это была роль какой-то королевы, а может быть, еще кого-то, я запамятовала. В конце концов прошло немало лет, можно и позабыть некоторые даты и события…
Я разглядывала девушек, красивых, некрасивых, сердитых, смеющихся, сосредоточенных, веселых, буднично одетых или принаряженных, фотогеничных, как мне думалось, или совершенно невыразительных, незапоминающихся…
Мысленно я сравнивала их всех с собой.
«Нет, думала я, никто не идет ни в какое сравнение, я лучше всех. У меня на редкость фотогеничная внешность…»
И мне представлялось, как входит режиссер, тот самый, в чьих руках мое будущее, моя карьера, в сущности, вся моя жизнь, острыми своими глазами он осматривает всех этих претенденток сниматься в массовке и вдруг подзывает меня к себе. Он кивает, я не сразу соображаю, что он зовет именно меня, мои соседки удивлены, не скрывая своей зависти, переглядываются, а он зовет меня и говорит:
– Идемте, у меня для вас есть роль. Ваш типаж подходит для этой роли…
И вот я уже снимаюсь в главной роли, в самой главной.
О, какое счастье!
Я задумалась и не увидела, как в залу в самом деле вошел высокий толстый мужчина в пестром джемпере.
Зойка сильно толкнула меня локтем в бок, и я немедленно вернулась в действительность.
– Десять девушек подойдите сюда, остальные можете идти домой, – сказал он громким, явно простуженным голосом.
Подойдя к девушкам, стоявшим впереди, он стал командовать:
– Вот вы, и вы, и вы, и вы. Так, еще пять человек. Все! Хватит!
Зойка, смелая и языкастая, выкрикнула со своего места:
– А нам что же, не солоно хлебавши уходить?
Он ответил, даже не взглянув в Зойкину сторону:
– Я же уже сказал, остальные – по домам…
Мы вышли с Зойкой из зала, она сказала:
– Постой, поищем-ка сперва Арсюшу…
Арсюша был тот самый ассистент оператора, благодаря которому мы приехали на «Мосфильм».
Мы отправились с Зойкой в длительное путешествие по этажам и лестницам, Зойка обладала каким-то необыкновенным чутьем, она никого не спрашивала, а все шла и шла, уверенная, что идет верно, и в самом деле, она шла верно, и привела меня в некую почти пустую комнату, уставленную столами, за которыми никто не сидел. Лишь на подоконнике уселся, поджав под себя ноги, белобрысый, остроносый паренек, с аппетитом уплетая бутерброд с любительской колбасой.
– Вот и Арсюша, – воскликнула Зойка.
Я удивилась про себя:
«Неужели это и есть тот самый Арсюша, ассистент оператора, о котором мне приходилось столько слышать?»
Ведь каждый разговор на любую тему Зойка начинала и кончала именем Арсюши:
– Арсюша говорит, что лето будет дождливое…
– Арсюша так считает…
– По Арсюшиному мнению…
– Арсюша посоветовал…
Как-то я спросила ее:
– Должно быть, ты влюблена в своего Арсюшу?
– Вот уж нет, – ответила Зойка. – Да никогда в жизни. Мы просто друзья!
И я поверила ей, потому что считала, что моя Зойка, решительная, мужеподобная, походившая на парня со своими торчащими во все стороны вихрами, с размашистой походкой и скуластым лицом, вообще не может влюбляться.
– Салют! – сказал Арсюша, проглатывая последний кусок своего бутерброда.
– Ну и втравил же ты нас! – укоризненно продолжала Зойка. – Знали бы мы, что будет вот так вот, ни за что бы не приехали! Правда, Алка?
– Правда, – ответила я.
– Постойте, девочки, – сказал Арсюша. – Не все сразу. Вы что, не подошли или еще что-то?
– Еще что-то, – сказала Зойка. – На нас вообще-то никто никакого внимания не обратил, отобрали десять штук, а всем остальным предложили адью, ариведерчи, в общем – гудбай!
– Кто отбирал? – спросил Арсюша.
– А я знаю, – в тон ему проговорила Зойка. – Толстый такой тип в пестром джемпере, с трубкой…
– Гарик, – немедленно решил Арсюша. – Свой мужик, можешь мне поверить!
– Верю, – отозвалась Зойка. – Ну и что с того, что свой?
– Он режиссер? – спросила я. Арсюша усмехнулся.
– Такой же, как и я. Той же самой породы. Помощник директора картины, вот он кто…
И, не говоря больше ни слова, Арсюша спрыгнул с подоконника, сел на ближайший к нему стол и стал набирать номер какого-то телефона.
– Гарик, – это ты? – услышали мы с Зойкой. – Привет, старче. Да, это я. Пять за угадку. Что ж ты моих подружек обидел? Каких, спрашиваешь? Увидишь, поймешь, очень даже прекрасные собой, как индийский лотос в пору полного цветения…
– Начинается, – сердито пробормотала Зойка. – Вот он всегда так…
Арсюша между тем замолчал, слушал, что ему говорит Гарик. Потом снова заговорил:
– Так вот, старик, стало быть, у меня к тебе просьба. Да, да, угадал, ты всегда обладал острым умом и находчивостью. Значит, берешь их в массовку? Ну вот, почему? Да? Ну что ж, ладно, ничего не попишешь. Подождем. Привет от землячества.
Арсюша положил трубку, произнес с сожалением, которое показалось мне непоказным:
– Это моя ошибка. Надо было, девочки, все, как есть, предвидеть и сказать ему загодя. Сейчас он говорит, что ему никто не нужен, но, может быть, через какое-то время…
– Ладно, – перебила его Зойка. – Как-нибудь, в другой раз созвонимся, сейчас и тебе и нам некогда…
– Что касается меня, то у меня есть время, – возразил Арсюша, но Зойка не стала его слушать, схватила меня за руку и вместе со мной выбежала из комнаты.
Всю дорогу до моего дома она нещадно ругала Арсюшу.
– На этом все! – негодующе говорила Зойка. – Он для меня кончился раз и навсегда!
– Будет тебе, – пыталась я уговорить Зойку, правда, довольно вяло, потому что и сама в душе была сердита на Арсюшу. – Ну, бывает, случается, у кого не было ошибок?..
Но Зойка не слушала меня.
– В такую даль перлись, тут экзамены подпирают, а мы тоже, туда же, в кино захотели сниматься…
Зойка жила в общежитии, а я дома с бабушкой. Родители мои остались на Урале, в Миассе, где папа работал инженером на большом машиностроительном заводе; каждый месяц мы с бабушкой получали от папы и мамы очень вкусные посылки. Кроме того, они слали мне также деньги на житье-бытье, потому что стипендии мне никак не хватало…
Подошли экзамены, мы с Зойкой готовились по целым дням, она приходила ко мне и проводила весь день, до вечера.
Бабушка кормила нас, она была великая мастерица готовить всевозможные славные блюда – вареники, домашнюю лапшу, крупеники, умела печь такие пироги, что при одном лишь взгляде на них текли слюнки, и Зойка говорила:
– Не знаю, как мы сдадим экзамены, но то, что мы с тобой основательно разжиреем, это уж наверняка!
Однажды, когда мы сдали уже все экзамены и Зойка собиралась ехать к себе в Калязин, откуда была родом, она прибежала ко мне рано утром.
– Звонил Арсюша…
Это был первый Арсюшин звонок за все это время.
– Усиленно приглашает сниматься, – продолжала Зойка.
– Когда?
– Послезавтра.
– Поедем? – спросила я.
– Нет, – ответила Зойка, и я почувствовала в ее голосе металл. – Никогда. Ни за что! Тем более что у меня билет взят на завтра…
– Сдай билет и останься, – предложила я.
Но она решительно отказалась.
– Не могу и не хочу! А ты, если желаешь, поезжай на «Мосфильм», к Арсюше. Дорогу вроде бы знаешь? Вот тебе его координаты…
Я пожелала, дорога на «Мосфильм» была мне знакома.
– Я поеду домой, – сказала Зойка. – Отлежусь, отъемся, отосплюсь в охотку. Хорошо!
К слову должна заметить, что Зойка совершенно искренне оставила мысль сниматься в кино.
Вдруг решила, что никакой актрисы из нее не получится, что она вовсе не обаятельная и совсем уже на талантливая, и, на удивленье всем, прежде всего мне, ее близкой подруге, взяла и осенью, вернувшись из Калязина, неожиданно выскочила замуж за студента-выпускника, окончившего наш институт и получившего направление куда-то в глубь Сибири.
Зойка перевелась на заочное отделение и укатила вместе со своим избранником.
Перед тем как Зойке уехать, был у нас с ней откровенный разговор. Она сказала мне:
– У тебя есть один ужасный недостаток: ты любишь щеголять своей начитанностью и пуляешь цитатами зачастую ни к селу ни к городу…
Я ответила ей:
– Если бы я очень захотела, то я бы обиделась на тебя. Но я обижаться не буду, потому что считаю, что подобные мысли, какие высказываешь ты, это, как говорил Талейран, больше, чем преступление, это – ошибка!
Зойка засмеялась и сказала:
– Чего это ты ни с того ни с сего приплела Талейрана? К чему это?
Я ничего не ответила ей. В конце концов ни к чему стремиться образовать ее. Пусть сама до всего доходит своим умом…
Осенью она уехала со своим мужем в Сибирь.
Так окончилась наша дружба, и, признаюсь, некоторое время мне было тоскливо без Зойки.
Однако я забежала немного вперед. Одним словом, Зойка укатила в Калязин, а я позвонила Арсюше. Он с трудом вспомнил меня, потом удивился, узнав, что Зойка не приедет.
Когда же я сказала, что хочу одна приехать к нему на «Мосфильм», он довольно безразлично ответил мне:
– Если охота – приезжай…
Я отправилась на следующий день, отыскала Арсюшу, и он, надо признать, сделал все, что было в его силах: привел меня к знакомому ассистенту режиссера.
Ассистент режиссера – немолодая, грузная брюнетка, страдавшая одышкой, глянула на меня выпуклыми, иссиня-черными глазами и обронила мимоходом:
– Послезавтра, в девять.
Мы вместе с Арсюшей вышли на покатый, гористый мосфильмовский двор, он проводил меня до проходной. Пока мы шли, он не уставал поучать меня:
– Главное, не чураться и не бояться никаких заданий. Скажем, прикажут тебе – оденься молочницей, или загримируйся мулаткой, или надзирательницей тюрьмы – ты должна быть всегда на все согласна и ни от чего не отказываться. Поняла?
Я ответила:
– Поняла.
– И никаких обид, – говорил Арсюша. – А то Зойка, чудак-человек, чего-то обиделась на меня…
Он покачал своей маленькой, покрытой редкими светлыми волосами головой.
– Мы же с нею в Калязине в одну школу ходили…
Хотя бабушка корила меня и не уставала уговаривать, чтобы я поехала домой, в Миасс, навестить папу и маму, я не послушалась ее. Написала папе и маме письмо, рассказала о том, что меня пригласили сниматься в одной очень интересной картине, должно быть, поручат главную роль, а если не самую главную, то, во всяком случае, интересную для меня, и я должна все лето сниматься, потому и не сумею приехать…
Бедные мои, доверчивые и наивные родители ответили мне пространным письмом, в котором выражали свои восторги и надеялись вскоре увидеть меня на экране.
Правда, папа, более практичный, чем мама, и не такой, как она, восторженный, попросил меня, чтобы я все-таки не бросала свой институт, ибо, как считал папа, можно сняться один раз в кино и больше никогда не получить второй роли, а быть библиотекарем – это все-таки верный и надежный кусок хлеба…
Все лето я просидела в городе, а снялась в одной лишь массовке, съемки продолжались пять дней. Я была кондукторшей трамвая, и мое лицо было видно всего в три четверти, и то издали…
Актриса, игравшая главную роль, пассажирки, проходила мимо меня, совала мне какую-то мелочь, я отрывала ей билет. Вот и вся моя роль. И не могу скрыть, что впоследствии, при монтаже, эти несколько кадров, в которых была занята я, режиссер безжалостно вырезал.
Я смотрела на героиню – пассажирку, одетую в клетчатую, отделанную мехом пелерину – и страстно мечтала о том, чтобы и мне когда-нибудь выпало такое счастье – играть главную роль в кинокартине…
Героиня была, слов нет, хорошенькая, темноглазая, темнобровая, типичная Шаганэ, та самая, о которой Сергей Есенин говорил:
– Шаганэ, ты моя, Шаганэ…
Зойка не преминула бы, наверно, сказать, что я снова ни к селу ни к городу приплела Сергея Есенина…
Героиню звали странным именем Люка, она была неточной, постоянно опаздывала, иногда всем нам приходилось ждать ее.
Характер у Люки был неровный, капризный, мне не раз приходилось слышать, как она ворчала, когда режиссер говорил:
– Еще один дубль. Внимание!
– Вот еще, – возмущалась Люка. – Мало ему десяти дублей, надо еще одиннадцатый. Я и так уже без сил, просто с ног валюсь. И глаза болят от этого несносного света…
А я думала, что никогда бы не устала повторять не только десять, но и сто и тысячу дублей, и пусть юпитеры горят, словно солнце, ничего, я не ослепну, я готова на все, готова не спать ночами, лишь бы быть на Люкином месте…
Но – увы! Режиссер на меня не обращал внимания, я была одной из многих статисток, которых он не старался запомнить.
И, вспоминая недавние свои мечты о том, как меня замечает некий режиссер и выбирает на главную роль и я становлюсь знаменитой кинозвездой, я ощущала непритворное чувство стыда.
Недаром кто-то, кажется Оскар Уайльд, сказал:
«Человеку свойственно прятать юношеские мечты в глубокие недра своей памяти и лишь изредка, наедине с самим собой, мысленно возвращаться к ним».
Превосходно сказано, не правда ли? Разумеется, моя Зойка попрекнула бы меня излишней начитанностью и желанием щегольнуть своей памятью. Что ж, пусть ее, я не сержусь и не обижаюсь…
Мне заплатили семнадцать рублей с какими-то копейками и сказали, что, если я понадоблюсь, меня вызовут снова.
Но недели шли за неделями, я пропадала с тоски в жаркой, прокаленной солнцем Москве, бабушка давно уже уехала погостить к моим родителям, и они время от времени в своих письмах настойчиво допытывались, когда же я, наконец, приеду, скоро ли закончатся съемки на киностудии…
А я все ждала, но меня никто не вызывал, и как-то я сама позвонила Арсюше. Он был на месте, весело бросил в трубку:
– Салют!
И я живо представила себе его остроносое лицо, и мне стало чуточку легче на душе, все-таки на «Мосфильме» есть некто, один-разъединый человек, который меня помнит и знает.
– Хорошо, что ты позвонила, – сказал Арсюша. – Хочешь посниматься?
– Еще бы! – ответила я.
– Приезжай, – сказал Арсюша. – Прямо завтра, с утра.
И опять я не спала всю ночь, опять строила воздушные замки, один другого упоительней и прекрасней. И опять мне представлялся режиссер, который, едва лишь увидит меня, сразу же скажет:
– Это она! Это то, что нам нужно!
Одним словом, меня одолевали те самые юношеские мечты, которых человеку свойственно стыдиться и прятать в глубине недр памяти…
На этот раз ассистентом режиссера оказалась молодая, шустрая дама, одетая очень ярко и броско, в красном длинном жакете и серых брюках с бахромой вдоль шва на бедрах, она мельком глянула на меня и приказала:
– Наденьте ситцевое платье и платочек, будете ворошить сено…
В костюмерной мне дали платье, сшитое будто бы специально на меня, я надела белый в синюю точку платочек на голову, взяла грабли и отправилась в павильон. Там на полу было накидано сено, и я ворошила граблями сено вплоть до самого вечера.
Не знаю, в каких массовках я продолжала бы еще участвовать, если бы не одна встреча.
Это было спустя несколько дней, к вечеру, когда погасили юпитеры и съемки закончились.
Я пошла в костюмерную сдать платье и грабли, руки мои болели, глаза слезились. Шутка ли, день-деньской с небольшими перерывами грести сено при слепящем свете огромных юпитеров…
Когда я шла к проходной, меня догнала какая-то женщина.
– Простите, – спросила она. – Нет ли у вас случайно сигареты?
– Нет, – ответила я. – Не курю.
– Жаль, – сказала она. – Собственно, жаль для меня, я-то курю, а для вас то, что вы не курите, очень хорошо!
Мы вместе вышли из проходной. Она сказала:
– Я за вами давеча наблюдала. Вы на редкость старательная.
Мне почудилась насмешка в ее голосе. Я почувствовала, что краснею от досады.
– Когда же это вы за мной наблюдали? – спросила я не без раздражения.
– Да мы же с вами в одной массовке участвуем, – ответила она. – Вы гребли сено, а я сидела поодаль, возле сенокосилки, там, справа, лузгала семечки. Не помните меня?
– Нет, не помню, – сказала я.
– Немудрено, столько статистов нагнали, что вряд ли всех запомнишь.
Она улыбнулась.
– А я все лузгала и лузгала семечки, поверите, язык заболел, столько я этой гадости налузгала.
Губы ее были намазаны ярко-вишневой помадой, сильно подведенные глаза блестели. На вид ей, по-моему, было никак не меньше сорока пяти лет, а может быть, даже больше.
Она сказала:
– Меня зовут Елена Вадимовна, а вас как?
– Алла, – сказала я. – Алла Ивановна.
– Надеюсь, можно без отчества, – заметила Елена Вадимовна. – И без «вы», верно?
– Верно, – разрешила я. – Как хотите.
– Тем более что ты еще такая молоденькая…
Елена Вадимовна купила в киоске пачку сигарет, и пока мы шли с нею, она курила одну сигарету за другой, мне думается, что за час она искурила наверняка половину пачки.
Движения у нее были быстрые, нервные, лицо, несмотря на щедрую косметику, казалось изможденным, и только улыбка молодила ее, потому что была открытой и немного, как мне думалось, наивной.
Мы шли по набережной Москвы-реки, был тихий вечер, не хотелось садиться в душный троллейбус.
– А тебе, должно быть, не терпится поскорее стать кинодивой, – вдруг произнесла Елена Вадимовна.
Я удивленно взглянула на нее, однако нашла в себе силы возразить внешне абсолютно невозмутимо:
– Да нет, что вы?
– И не говори, и слушать не хочу, – сказала она, закуривая новую сигарету. – Я же тебя, детка, что называется, насквозь вижу!
Она глубоко затянулась.
– Давай постоим вот здесь, поглядим на Москву-реку.
Мы стали возле парапета. Внизу под нами текли воды Москвы-реки. Время от времени проплывали лодки, в них сидели веселые гребцы, даже издали было видно, какие у них смуглые, загорелые лица и руки. Мне вспомнились слова песни, которую, по словам папы, пели студенты в прошлые времена:
Быстры, как волны, дни нашей жизни…
«И в самом деле, – подумала я. – Дни – это волны, одна волна набегает на другую и скрывается навеки, так вот и дни, прошел день, исчез в вечности, за ним другой, пятый, тысячный, и все они скрываются навеки, и уже не вернуть их никогда, ни за что…»
Наверно, недаром папа считал, что я склонна к философским размышлениям, ничего не дающим ни уму, ни сердцу. Да, наверное, так оно и есть…
Мои мысли прервал голос Елены Вадимовны:
– Я ведь тоже была такая, как ты.
– Какая же? – спросила я.
– Такая же, – снова повторила она. – Мечтала о славе, о популярности, о том, чтобы стать знаменитой артисткой, чтобы меня узнавали на улице и писали обо мне в прессе…
– А я вовсе не думаю о славе, – сказала я.
Она засмеялась.
– Расскажите вы ей, цветы мои! Меня не обманешь, все вы, девочки, которые столь прилежно ездят в этакую даль, мечтаете лишь об одном, все вы одолеваемы одной, но пламенною страстью…
Она бросила недокуренную сигарету в реку.
– Я тоже, признаюсь тебе, мечтала, о, как я мечтала, если бы ты знала! Все казалось, вот, наконец-то меня заметят, разглядят, какая я, такая-сякая, красивая, непосредственная, органичная, даровитая, и вот мне поручена роль, самая что ни есть главная, и я снимаюсь, снимаюсь, снимаюсь…
Яркие губы ее чуть скривились.
– Не могу не признать, я снималась, конечно же, снималась. Знала бы ты, сколько проходных ролей я сыграла – колхозниц, работниц, спортсменок, прохожих, один раз чуть было эпизод не сыграла, надо было прогуливаться с собачкой, во время прогулки встретить героя, собачка набрасывается на него, а я кричу и тащу ее от него. Вот и весь эпизод, как видишь, но все-таки…
Она вздохнула, вынула новую сигарету, глубоко затянулась.
– Собачку подходящую отыскать не могли, а когда отыскали, то помреж какую-то свою знакомую в этот эпизод приспособил, и мне опять было поручено идти в толпе, опять в толпе…
Мне казалось, что излишне назойливая косметика как бы подчеркивает ее возраст и усталость сильнее выделяется на ее лице с ярко намазанными губами и подведенными глазами.
Она тряхнула коротко стриженными волосами, я вгляделась, увидела: среди темных прядей блестит седина, возле губ скорбные морщинки.
И, как бы угадав, о чем я думаю, она сказала:
– Вот уже и состарилась, поседела, поувяла, а так никто-то меня не разглядел, никто не предложил главной роли…
Лицо Елены Вадимовны казалось спокойным, и только, если присмотреться, можно было заметить, что у нее чуть дрожат руки, худые, видно, хорошо знающие домашнюю работу, с коротко стриженными ногтями, с темной кожей на ладонях.
Мне представилась ее жизнь, прошедшая в надежде, которой не суждено было сбыться. Вот ужас-то! Мечтать, надеяться, строить планы, ждать, ждать единственного своего случая и не дождаться ничего. И никогда не проснуться знаменитой…
Казалось, я угадываю ее безрадостные, похожие один на другой дни, наверное, она одинока, никого у нее нет и ей неохота идти к себе домой, где ее никто не ждет, вот потому-то она и заговорила со мной и пошла рядом, лишь бы оттянуть час возвращения к себе в пустую комнату с темным окном…
До сих пор не знаю, так ли оно было на самом деле или я, склонная к философским размышлениям, по словам папы, все как есть придумала и нагородила сама не знаю чего, но Елена Вадимовна, как бы мгновенно пожалев о сказанных ею словах, вдруг торопливо произнесла:
