Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Она кивнула.
– Ты же сама раньше сказала, что папа в порядке.
– А что я еще могла сказать, когда мама была рядом? – спросила Тая.
– Ему же сделали операцию, – заметил я.
– Да, – согласилась Тая. – Вскрыли живот и зашили. Понял?
– Понял, – сказал я.
– Можешь себе представить, – продолжала Тая, – врачи его уверили, что все плохое позади, все идет прекрасно, он само собой, радуется, и мама довольна, она ни о чем не догадывается, а я-то все знаю, мне врачи сказали всю правду.
– Вот как, – сказал я.
Я сел рядом с Таей, обнял ее.
– До чего мне жаль тебя, бедняжка, – сказал я. Мне и в самом деле было до того жаль ее…
– Приходится играть, – сказала Тая. – И перед ним и перед мамой, делать вид, что все хорошо, лучше не бывает…
Она опустила голову и заплакала. Слезы одна за другой бежали по ее нежным щекам.
Я переживал за нее, но чем мог я помочь ей?
Я подумал, что, должно быть, играть ей не очень-то удается. Другое дело, будь, скажем, я на ее месте. Мне было бы, надо думать, в этом смысле куда легче…
Тая стала бывать у родителей почти каждый день. Домой возвращалась обычно поздно, а иногда оставалась у них ночевать. Но я ее не упрекал, не придирался, а, наоборот, всегда спрашивал об отце, как он, чем можно было бы ему помочь…
Между тем июль подходил к концу, надвигался август, а ведь мы еще ранней весной решили уехать в августе отдыхать.
Я не знал, как начать разговор, как-то неудобно было говорить о Пицунде, о сборах в дорогу, о том, куда вообще следует ехать отдыхать, но Тая сама облегчила мне мою задачу.
– Как видишь, все поломалось, – сказала она однажды. – Разумеется, я не могу ехать, не могу оставить маму и папу, все может случиться, и я все равно не сумею спокойно отдыхать.
– Вижу, – согласился я. – Как не видеть?
– А ты поезжай, – сказала она дальше. – В конце концов тебе надо хорошенько отдохнуть, впереди не самый легкий год, придется много заниматься…
Я не мог не поразиться ее бескорыстию и благородству. Даже самому захотелось быть таким же хорошим, настоящим другом, и я чуть было не сказал:
– Знаешь, мне неохота ехать без тебя…
Я понимал, со мною ей было бы куда легче.
Но недаром кто-то, кажется Талейран, утверждал, что следует бояться первого порыва, он всегда благороден.
Я вовремя сдержался, и Тая не заметила моего минутного замешательства.
– Конечно, позади трудный год, а впереди, наверное, еще труднее, – сказал я.
– Вне всякого сомнения, – поддержала меня Тая. – Поезжай, Валя, тебе непременно следует зарядиться здоровьем на весь год!
В начале августа рано утром я выехал из дома на своей машине. Мать и Тая смотрели из окна мне вслед.
Издали Тая показалась мне очень похудевшей, снова, как и в тот памятный раз, сердце мое защемила боль за нее, и на миг я медлил переключать скорости. Кажется, скажи она одно слово: «Останься» – и я бы остался вместе с нею…
Почти насильно я положил обе руки на баранку, быстро завернул за угол и помчался напрямик к окружной дороге.
Ехал и думал, что как там ни говори, а и вправду нельзя поддаваться первому порыву, если же поддашься, в конечном счете проиграешь. Это уж наверняка!
Спустя два дня я безо всяких происшествий, если не считать, что у меня спустила камера, добрался до места, въехал в чудесный пицундский лес и разбил там палатку, ту самую, оранжевую.
Началась беспечальная праздничная бездумная курортная жизнь – море, пляж, снова море, кафе, танцплощадки, опять море, ну, и все такое прочее…
Однако, признаюсь, я тосковал по Тае. Каждое утро, еще до того, как отправиться на пляж, бегал на почту, звонил ей и все время талдычил о том, что очень скучаю, что возьму и приеду обратно, но она меня уговаривала:
– Не смей! Отдыхай, наслаждайся морем и солнцем!
– Как папа? – спрашивал я.
– Все так же, – отвечала Тая. – Ничего особенно радостного, так что отдыхай себе на здоровье, не думай ни о чем, набирай сил…
Вот какая она была у меня добрая, любящая, думающая прежде всего обо мне…
И я считал себя счастливым. В конце концов у кого еще такая вот жена, как у меня?
А потом мне встретилась Вава. Собственно, ее звали Варвара Михайловна и была она старше меня лет на пятнадцать, по крайней мере, но для своего возраста выглядела очень неплохо, была весела, остроумна, великолепно танцевала и с первого же дня попросила:
– Называйте меня Вавой, идет?
Через три-четыре дня мы были уже на «ты», и я называл ее так, как она хотела – «Вавочкой», а она меня Валиком.
И мне казалось, что мы давно и хорошо знаем друг друга, ведь на курорте время как бы спрессовано, поистине один курортный день стоит трех, прожитых дома.
Обратно мы ехали с Вавой в моей машине. Она сидела рядом, зубы блестели на ее прожаренном палящим солнцем лице, от обнаженных плеч пахло морем.
Я вел машину, время от времени поглядывал на Ваву, и в уме почему-то мелькали знакомые с ранней юности строчки:
И какую-то женщину сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой и своей милою…
Нет, Ваве было не сорок с лишним, а скорее всего, под сорок, точного возраста ее мне не дано было знать, хотя и сорок тоже, как я понимал, не так уж мало. Она не была красива, рыхлая, пористая кожа, неправильные, грубо слепленные черты лица, но как весела, как упоительно остроумна!
Временами она казалась мне совершенно молодой, а временами, когда она, вдруг задумавшись, переставала следить за выражением своего лица, за тем, чтобы на лбу не собирались морщины, я с удивлением глядел на ее вдруг разом погасшие глаза, на уже не молодую шею и тонкие гусиные лапки возле глаз.
Сколько еще суждено ей держаться, думал я в такие минуты, сколько времени она еще будет ходить в Вавах? Или недалек час, когда она сама до всего дойдет, и спокойно шагнет в старость, и станет солидной положительной Варварой Михайловной?
Однако мысли свои я Вавочке, разумеется, не высказывал, тем более что она умела взять себя в руки, отбросить всякого рода тягостные мысли, от которых старело ее лицо и глаза казались погасшими, и снова, как я говорил, клубилась, играла под молодую, беззаботную, ожидающую от жизни одну лишь радость и ничего другого…
Вава работала в одном архитектурном управлении, с мужем была в разводе и воспитывала тринадцатилетнего сына. Сын, по ее словам, отличался самостоятельным, независимым характером, держал себя с нею на равных и тоже, подобно всем друзьям и знакомым, звал ее по имени, Вавой.
Обычно, уходя куда-либо, он не говорил, куда уходит и когда придет, если же она его спрашивала, поздно ли он вернется, он отвечал снисходительно:
– Все будет о’кей, Вавочка, не беспокойся, прибереги свой темперамент для дальнейшего упорядочения личной жизни…
– Мы с ним живем, словно два товарища, – сказала как-то Вава. Должно быть, ей нравились такие вот отношения, а я подумал, будь у меня сын, я бы заставил его считаться со мной, как с отцом, и черта с два он бы звал меня по имени. Дудки!
Вообще, скажу чистосердечно, где-то мне эта курортная история уже малость успела приесться, в конце концов я понимал, Вава намного старше меня, мы с нею совершенно разные люди, к тому же я женат и моя жена прелесть, и хороша собой, и характер чудесный, и любит меня. Зачем же мне Вава? Что она мне и что я ей?
Так думал я дорогой, когда Вава дремала рядом, возле меня, и, доехав наконец до Москвы (Ваву я высадил раньше, около ее дома), я решил, что с Вавой все. Что было, то было, а продолжать ничего не буду. Останемся, как говорится, друзьями, и точка.
Тая встретила меня в дверях, и я в первый момент испугался ее вида. Этот месяц, который прошел для меня в блеске солнца и моря, беспечальный и безмятежный, наверное, нелегко достался ей. Она сильно похудела, осунулась, и глаза у нее были такие грустные…
На миг я ощутил угрызения совести. Ведь в то самое время, когда я плавал, загорал, танцевал до упаду и вообще развлекался, она просидела возле постели тяжело больного отца.
– Папе все хуже и хуже, – сказала Тая. – Мама не справляется, мы с нею дежурим попеременно, днем и ночью…
Да, дома было невесело. Моя мать, как и обычно летом, уехала в командировку в Киргизию. Тая целые сутки проводила у родителей.
И так случилось, что как-то я позвонил Ваве. И Вава обрадовалась моему звонку.
– Я знала, что ты позвонишь, – сказала она мне. – Но если бы ты знал, как трудно было ждать, а первой звонить я не хотела.
Потом подумала немного и призналась:
– Впрочем, ты опередил меня всего лишь на несколько часов, я уже решила – вечером сама позвоню тебе.
В сентябре начались занятия в моем институте. Тая перешла в школе рабочей молодежи на полставки, работать с полной нагрузкой, как раньше, у нее не было никакой возможности.
Материально нам стало труднее, тем более, что мать напрямик заявила, что решила давать нам значительно меньше денег, ибо недалек час, когда она уже не сумеет отдавать работе все свое время и все силы, и надо хотя бы немного отложить на будущее.
Я спросил ее, а вдруг этого самого будущего так и не суждено дождаться?
– Ты хочешь сказать, что я могу умереть раньше, чем выйду, скажем, на пенсию? – спросила мать. – Что ж, я тебя поняла, не пытайся оправдываться, дело, что называется, житейское, тогда тем лучше, деньги останутся тебе с Таей и, полагаю, не будут для вас лишними.
Так она еще никогда не говорила со мной, и мне подумалось, что тут запахло мужчиной.
Хотя мать мне всегда казалась старой, я понимал, что ей сорок девять, почти всю свою молодость она прожила одна, без мужа, и чего ж тут удивительного, если у нее появился какой-нибудь старичок, с которым придется коротать последние годы?
Как выяснилось позднее, я не ошибся. Только это оказался вовсе не старичок пенсионер, а еще достаточно свежий мужик, зав. лабораторией одного НИИ в Киргизии. Недаром в последнее время мать заладила частенько ездить в Киргизию…
Само собой, он переехал в Москву, поселился вместе с нами, в одной комнате с матерью, и я говорил Тае, что теперь вовсе не мы молодожены, а они – мать и ее муж.
Отчим мой был в общем-то человек невредный, довольно хорошо воспитан, необременителен в личном общении. Но страшно прижимист. Он сумел быстро перестроить по-своему весь уклад жизни матери и отучил ее от присущей ей разбросанности и безалаберности.
Я не ожидал, что она столь мгновенно покорится новому своему мужу и будет делать все так, как ему угодно, но женщины, право же, странные и непонятные существа, должно быть, до конца невозможно понять ни одну из них, даже если она и родная мать, я вдруг увидел, что моя мать, никогда раньше не думавшая о материальной стороне жизни, внезапно начала считать деньги и, подобно отчиму, стала нередко изрекать рассуждения, вроде что деньги, конечно, счастья не дают, но с ними спокойней, деньги хороши за их покупательную способность, у обеспеченного человека подушка не танцует и тому подобные несвойственные ей раньше сентенции.
Я уже подумывал было перейти на вечернее отделение, а днем устроиться куда-нибудь работать, но Вава, с которой я советовался, отговорила меня:
– Смотри, как бы с вечернего не забрали в армию, не поглядят, что ты на четвертом курсе, всяко может статься!
И предложила мне работу, интересную, как будто бы непыльную: вести в Доме архитектора два раза в неделю кружок автолюбителей. Я согласился. Зарплату положили небольшую, но все-таки это была некоторая прибавка к стипендии, к Таиной зарплате и к тем деньгам, что время от времени подкидывала мать.
Вава также училась в этом кружке, она мечтала приобрести машину и водить ее. Если бы я даже и решил расстаться с Вавой, это было бы практически трудно выполнить, так или иначе, а мы встречались два раза в неделю.
Впрочем, я уже и не стремился разойтись с нею. Напротив, порой я ловил себя на том, что скучаю по ней; случалось, она звонила мне. Если Тая бывала дома и снимала трубку, она молчала, потом отключалась. Тая говорила:
– Нет соединения. Наверно, кто-то звонил из автомата.
«Наверное, из автомата», – думал я.
Порой Вава заводила разговор всегда об одном и том же: она сильно привязалась ко мне, ей не хватает меня, хотелось бы всегда быть со мною вместе…
Поначалу я отшучивался, приводил слова Чехова, который, помнится, я читал где-то, в его письмах, не хотел бы, чтобы жена постоянно была с ним, но Вава раз от раза становилась все настойчивей, уговаривала меня, что я люблю не жену, а ее, что я еще сам этого не сумел осознать, но так оно и есть на самом деле.
Она обладала даром внушения, следует отдать ей должное, подчас я чувствовал, еще немного, и поддамся ее уговорам, и она вырвет у меня согласие порвать с женой. Но все же я еще был в силах справиться с ее настояниями, хотя раз от разу мне становилось все труднее сопротивляться.
Порой, оставшись один, я думал о том, что Тая и вправду стала далекой, что она молодая, красивая, обаятельная, но мне интереснее с Вавой, хотя Вава и много старше и далеко не красива, зато любит меня искренне.
И все-таки я понимал, что нельзя, невозможно окончательно предать Таю, именно теперь, когда на нее навалилось большое горе.
Однажды Вава пригласила меня пойти с нею в театр эстрады на концерт Ленинградского театра миниатюр с участием Аркадия Райкина.
Достать билеты на концерт было невероятно трудно, только Вавина энергия и неистощимая пробивная сила помогли ей раздобыть два билета.
Она позвонила мне с работы:
– Сейчас еду домой и оттуда в театр. Приезжай, жду!
Мне давно уже хотелось пойти на спектакль ленинградцев. И Вава знала об этом и потому из кожи вон вылезла, а своего добилась.
«Что за молодчина!» – подумал я. И еще я подумал о том, что с такой женой, как Вава, должно быть, и в самом деле жить куда легче и веселее.
Я вернулся раньше времени из института, попросту говоря, сбежал с лекции, не самой для меня интересной, дома принял душ, поспал немного, потом побрился, надел чистую рубашку и новый галстук, который недавно подарила мне Вава.
Я уже запирал дверь, когда раздался телефонный звонок.
Звонила Тая.
– Только что умер папа, – сказала Тая. – Если можешь, приезжай!
– Да, конечно, – сказал я. Потом добавил: – Держись, девочка, прошу тебя.
Она ответила мне:
– Хорошо, буду держаться.
– Я приеду, – сказал я.
– Жду, – сказала Тая.
Я положил трубку и остановился в растерянности. Как быть? Вава ждет меня возле театра, я ей уже никак не могу дать знать, что не сумею прийти. Выходит, если я не приду, она будет ждать меня, страшно нервничать, подумает, что-то со мной случилось, ведь машина есть машина, и никакая автомобильная катастрофа не исключена…
С другой стороны, Таин отец давно уже был безнадежен, а в последние дни сама Тая говорила, что каждую минуту можно ожидать конца.
Стало быть, его смерть отнюдь не являлась неожиданной. И если я подъеду к театру и сообщу Ваве, что не могу пойти, а после уж отправлюсь на Котельническую, к Тае, что в том плохого?
Я так и сделал. Сел в свой «Жигуленок», отправился на Берсеневскую набережную. Припарковался и стал продираться сквозь толпу жаждущих билетик в поисках Вавы.
Она рванулась ко мне, блестя всеми своими тридцатью двумя. Зубы, надо отдать ей должное, были у нее один в один, и она заслуженно гордилась ими.
– Наконец-то! А то ко мне со всех сторон пристают, отдайте билетик, пожалейте, умоляем, просим…
Она засмеялась, сузив глаза, но я оборвал ее:
– Можешь отдать билет. Я не пойду.
Вава даже поперхнулась.
– Что? Что ты сказал? Как, не пойдешь?
– Только что умер Таин отец.
– Умер, – повторила Вава. – Мне очень жаль, конечно, но, поверь, почему ты должен жертвовать собою, своими удовольствиями, не так уж щедро отпускаемыми тебе жизнью, и в честь этого грустного события отказаться идти в театр?
– Он только что умер, – повторил я.
Она сказала:
– Я сочувствую всей душой.
– Тая просила меня приехать.
– Так, ясно, – сказала Вава. – Ну, а если ты приедешь часа на два позже? Ведь она там, полагаю, не одна? Да? Я уверена, что не одна, и мать и, наверное, какие-нибудь родственники, соседи по дому, ведь все это случилось вовсе не неожиданно, не так ли?
– Да, – ответил я. – Не неожиданно.
– Тем лучше, – сказала Вава, хотя я не понял, почему она считает, что так лучше. – Так почему же ты должен жертвовать собою? Во имя чего? Ты что, воскресишь покойного? Если бы сумел его воскресить, я бы первая послала тебя поскорее туда, но ведь ты ничем никому не поможешь, а удовольствия, и большого удовольствия, лишишься и почему? Ради ложно понятого чувства долга?
Одним словом, она уговорила меня и я согласился с нею. Впрочем, соглашаются обычно те, кто в конце концов и не мыслит иначе поступать и сопротивляется лишь для формы.
Нет, не могу сказать, что я себя чувствовал совершенно спокойно. Пожалуй, спектакль, в котором блистал замечательный артист Аркадий Райкин, как-то потерял для меня в этот раз всю свою прелесть и обаяние.
Все кругом смеялись, и Вава смеялась, а я безмолвно и сосредоточенно глядел на сцену.
Временами Вава наклонялась ко мне.
– Валик, перестань, не думай ни о чем, слышишь?
– Слышу, – отвечал я.
– Правда, смешно?
– Правда, – говорил я и заставлял себя улыбнуться.
Во время второго действия я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Невольно обернувшись, я замер: на меня в упор смотрела Кораблева, завуч той самой школы рабочей молодежи, в которой раньше учился я и где до сих пор преподавала Тая.
Кораблева была из породы злых правдолюбцев, любивших всем и всегда прямо в лицо говорить неприятные вещи.
Не только учащиеся, но, я знал со слов Таи, многие учителя боялись ее, как она выражалась, неподкупной искренности, которой Кораблева несказанно гордилась и которая позволяла высказывать иной раз самые невозможные гадости прямехонько в глаза любому человеку.
И теперь, увидев ее крашенные в рыжий цвет редкие волосы, маленькие колючие глазки, устремленные на меня, я похолодел: надо же было встретиться с Кораблевой, да еще в такой вечер!
«Нет, эта встреча даром не пройдет», – мысленно решил я.
Спустя какое-то время я снова обернулся и снова поймал взгляд Кораблевой, казалось, она смотрела только на меня, а не на сцену. Узкий, неопрятно намазанный и недобрый рот ее был полуоткрыт, словно она пыталась сказать что-то мне из своего ряда.
Я опять отвернулся и опять подумал, что встреча эта добром не кончится.
Когда спектакль окончился, я довез Ваву до ее дома и мгновенно повернул на Котельническую набережную.
Я мчался по улицам, почти пренебрегая светофорами, хорошо, что был уже поздний вечер и на улицах становилось все меньше людей и машин.
Тая открыла мне дверь. Я поразился ее глазам, ставшим огромными на очень белом, очень маленьком, с кулачок, лице.
Она бросилась ко мне, обняла обеими руками.
– Ты, – прошептала она. – Я уже и не знала, что думать…
– Успокойся, родненькая, – сказал я, прижимая к себе Таю, – прошу тебя, не надо, побереги себя…
Но Тая не отрывала своего лица от моего плеча.
– Я же не могу плакать при маме и в то же время не знаю, что и думать, безумно волнуюсь за тебя, а тебя все нет и нет…
Слезы душили ее, голос прерывался. Так мы стояли в дверях, прижавшись друг к другу, она все говорила, говорила, и плакала, и опять говорила, а я чувствовал себя последней дрянью и боялся встретиться с нею взглядом, казалось, она глянет в мои глаза и все поймет разом.
В одном Вава оказалась права: Тая и ее мать не были одиноки, я увидел здесь Таину тетку и двоюродного брата, и соседей по лестничной площадке. Все они сидели за столом, тихо переговариваясь между собой, а Таин отец лежал в соседней комнате и дверь туда была плотно закрыта.
Спустя два дня были похороны. Разумеется, я старался как мог помочь Тае и ее матери: вместе с теткой я взял соответствующие справки в загсе и в поликлинике, заказал гроб, венок, автобус, сам ездил на Головинское кладбище, выбрал подходящее место для могилы…
Тетка после сказала Тае:
– Валентин у тебя золотой, все сам сделал в лучшем виде…
Тая благодарно взглянула на меня, а я снова почувствовал себя подлецом из подлецов…
Прошло несколько дней, все это время Тая продолжала жить у матери, и я приезжал к ней после института.
Однажды, когда я приехал к ним и Тая кормила меня обедом, неожиданно явилась Кораблева.
– Таинька! – воскликнула она, еще с порога протягивая ей руки. – Деточка, я только что узнала о твоем горе!
Она обняла Таю, потом, завидев Таину мать, бросилась обнимать ее. Затем уселась рядом со мной, скользнув по мне колючим коричневым глазом.
– Я уезжала в Киев, только вчера приехала, – сказала она, – когда это случилось?
– Двадцать третьего, – ответила Тая, ставя перед ней чашку с дымящимся чаем.
– Двадцать третьего? – переспросила Кораблева и отодвинула от себя чашку. – Нет, ты серьезно? Это точно, что двадцать третьего?
Тая чуть заметно сдвинула брови. Вопрос Кораблевой звучал по меньшей мере бестактно.
– Как раз двадцать третьего, поздно вечером я уехала в Киев, – продолжала Кораблева. – А до того была в театре эстрады, на Райкине…
Она взглянула на меня. Маленький свирепый рот ее дрогнул в улыбке, обнажив редкие, очень мелкие зубы. Я понял: сейчас, сию минуту произойдет взрыв.
– Твой муж не даст мне соврать, мы с ним вместе были в этот вечер в театре…
– Вы что-то путаете, Валерия Петровна, – сказала Тая.
– Конечно, путает, – подхватила Таина мать. – Ведь в этот вечер скончался наш папа…
И вытащила из кармана платок, прикрыв им глаза.
– Постойте, – сказала Кораблева, с трудом сдерживая довольную улыбку, которая стремилась все шире расползтись по ее лицу. – Дорогие мои, я все понимаю, но режьте меня на куски, а я от своего не отступлю…
Это была любимая присказка Кораблевой, знакомая всем, кто ее знал и с кем она общалась, вернее, кому выпаливала в лицо свои колкости.
– Режьте меня на куски, – сказала она. – Но я видела в этот вечер вашего Валю в театре эстрады, он сидел в восьмом ряду, а я в одиннадцатом, и он еще был с какой-то дамой, прямо скажем, немолодой, но основательно накрашенной. Что, Валя, разве я неверно говорю?
Да, мои предчувствия оправдались, встреча с Кораблевой не прошла бесследно.
– Что ж ты молчишь? – не отставала она от меня. – Ты же знаешь, я всегда говорю правду. Скажи, я не ошиблась? Ведь нет?
Я ответил:
– Нет, не ошиблись.
Что еще мог я сказать? Правдолюбивая Кораблева окончательно сразила меня и теперь откровенно наслаждалась своей победой.
– И ты меня видел, – продолжала она неумолимо. – Я еще удивилась, почему это ты видишь меня и не здороваешься? Или, может быть, мартышка к старости…
Она не докончила, придвинула к себе чашку, шумно отхлебнула уже остывший чай.
Мы все молчали. Тая вынесла на кухню грязные тарелки, потом вернулась снова, держа в руке чайник.
– Валерия Петровна, я вам подолью горячего чаю. Хотите?
– Не откажусь, – ответила Кораблева и, пока Тая наливала ей в чашку горячий свежезаваренный чай, заговорила снова: – Со мной лучше не связываться. У меня память хрустальная, все сразу отражает. Уж если я сказала – двадцать третьего, значит, двадцать третьего, это уж, будьте спокойны, как в аптеке! Значит, Василий Прокофьевич скончался двадцать третьего же? Когда? Утром? Днем?
– Вечером, без десяти шесть, – ответила Таина мать.
– Понятно, – сказала Кораблева.
Я сидел, не поднимая глаз. Вот оно, заслуженное наказание за мою подлость! Или нет, это не только подлость, но и предательство? Какие же слова отыскать для своего оправдания? Что сказать? Чем объяснить все, что было?
Вскоре Кораблева ушла. Довольная, она всегда лучилась радостью, когда удавалось кому-нибудь хорошенько напакостить, она даже мне улыбнулась и пожелала хорошо учиться в текущем году.
Тая закрыла за нею дверь и снова вернулась в комнату. Ее мать сказала:
– Таинька, я пойду спать…
– Хорошо, мама, – сказала Тая. – Спокойной ночи.
Мать кивнула мне, она была все-таки воспитанной дамой, и потом я находился в ее доме, но я знал, что с этой минуты она прочно возненавидела меня. Мы с Таей остались вдвоем.
Я молчал, не знал, что сказать, как вообще начать разговор. Тая тоже молчала. И тогда я решился, чтобы как-то прервать это тягостное молчание.
– Тая, – сказал я. – Послушай, тут ведь все не совсем так, тут вот как было…
Она взмахнула рукой, как бы отметая все то, что я говорил.
– Не надо, Валя, – сказала она просто. – Не надо ничего говорить… – Помолчала и добавила: – Я ж тебя, как видишь, ни о чем не спрашиваю…
– Я знаю, – сказал я. – Все понятно. Но выслушать-то меня ты, надеюсь, можешь?
Она спросила устало:
– Выслушать? Зачем?
И впервые посмотрела на меня, а до того, я видел, она избегала встречаться со мною взглядом. В глазах ее я увидел непритворную усталость и еще горечь, бесконечную, неистребимую, отчаянную горечь.
– Я всегда не любила выяснять отношения, – сказала Тая. – Должно быть, ты успел заметить эту мою особенность.
– Успел, – сказал я. – Но послушай, ты можешь, наконец, меня выслушать?
Она медленно покачала головой. А я подумал: «Вот и не надо ничего! Что я могу сказать? Ничего не надо придумывать, она же все равно ничему не поверит…»
Мне кажется, только сейчас до меня дошло, что и в самом деле не следует искать какие-либо извинения для своего поступка, придумывать некие, весьма, да, весьма, как же иначе, уважительные причины…
Тая не выносила выяснять отношения. Она любила меня, я знал, что я ей дорог, бесспорно, дорог, но она не простит мне.
Никогда не простит, потому что я предал ее. В самый тяжелый день ее жизни я оставил, не поддержал ее, не был вместе с нею, а сидел в театре с какой-то чужой бабой…
Так думал я, мысленно ставя себя на место Таи, а она все молчала, и было так тягостно сидеть вдвоем в тихой комнате, и молчать, и не смотреть друг на друга.
Наконец я не выдержал, спросил:
– Так что, мне уйти?
Она не ответила.
– Уйти? – повторил я. – Совсем? Да?
Она сказала, глядя в сторону:
– Да, пожалуй.
Я встал, вышел в коридор, надел пальто. И все медлил, все ждал, что она выйдет, скажет:
– Постой, Валя, я передумала. Мы не можем друг без друга.
Я знал, мне будет очень трудно без нее. Я любил ее, конечно, любил, пусть по-своему, пусть не так, как она любила меня, что ж, говорят, сколько сердец, столько родов любви, все равно, любовь всегда есть любовь, какая бы она ни была.
Мысленно я нещадно ругал себя, ругал Ваву, эту несносную, привязавшуюся ко мне пожилую липучку, от которой ни сна, ни отдыха…
Я искал виноватых, но не щадил и себя. Я понимал: больше всего во всем виноват я сам. Никто другой, только я!
В комнате, где сидела Тая, было тихо, очень тихо, словно там никого не осталось.
Я подождал еще немного, потом открыл дверь, вышел на площадку и еще постоял перед закрытой дверью минуты две.
Вдруг она одумалась и решила броситься, догнать меня?
Вдруг поняла, что без меня не может?
Ведь я же тоже не могу без нее.
Но все было по-прежнему очень тихо. И я медленно, словно во сне, спустился вниз по лестнице…
