Текст книги "Годы и дни Мадраса"

Автор книги: Людмила Шапошникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Знакомьтесь: Бинни

Мягкая ковровая дорожка заглушает шаги. Вдоль коридора тянутся белые двери с до блеска начищенными медными ручками. От двери к двери снуют клерки. На них отглаженные брюки, галстуки модных расцветок. Волосы аккуратно напомажены бриллиантином. На папках, которые они бережно несут из комнаты в комнату, эмблема фирмы. Каравелла, венчающая голубой диск земного шара. Эта каравелла плывет по последним рекламным страницам мадрасских газет, пересекает вывески модных магазинов, поблескивает золотыми парусами на тысячах штук тканей. Каравелла и голубой земной шар – символ английской компании Бинни.

По широкой лестнице я поднимаюсь на второй этаж. Вежливый клерк с безукоризненным пробором-ниточкой почтительно склоняет голову.

– Старший клерк мистер Унникришнан? Пожалуйста, вторая дверь направо. Вы первый раз в здании нашей фирмы? Не беспокойтесь, я вас сейчас проведу.

Он вводит меня в большую светлую комнату. Над потолком бесшумно вращаются фены. Легкий морской бриз шевелит бумаги, лежащие на письменном столе. Из-за стола поднимается мистер Унникришнан, старший клерк. Улыбка гостеприимного хозяина приклеена к лицу. Однако глаза смотрят настороженно и выжидающе.

– Чем могу быть полезен?

Я объясняю.

– Бэкингемская и Карнатикская фабрики? Значит, вы ими интересуетесь? Ну что же, садитесь, поговорим. Вы знаете, это крупнейшие текстильные фабрики Индии, гордость нашей фирмы. Мы выпускаем 90 миллионов ярдов тканей в год. Ах, вы не об этом? Посмотреть? Фабрики хотите посмотреть? Простите, а из какой вы страны? Из Штатов?

– Нет, из Советского Союза.

На какую-то долю секунды глаза старшего клерка становятся задумчивыми.

– Ну да, конечно, – спохватывается он, – конечно, вам будет интересно. Мы постараемся это устроить. Нас недавно посетил герцог Эдинбургский.

Мистер Унникришнан нажимает кнопку звонка. Появляется тот же клерк с пробором-ниточкой.

– Пожалуйста, принесите мадам наш буклет.

Я перелистываю глянцевые страницы буклета и рассматриваю цветные фотографии.

– Вот, – подсказывает мне мистер Унникришнан, – его королевское высочество герцог.

Я вижу эскорт автомобилей, двигающихся между заводскими корпусами. Дорога пустынна, и только полицейские в красно-синих тюрбанах вытянулись у стен. Вот мистер Хантер, председатель компании, пожимает высочайшую руку. Этой чести удостаивается мистер Лоу, директор компании. Потом все трое сняты на фоне низкой спортивной машины с королевским штандартом. Я вижу Филиппа Эдинбургского около начищенных станков, рядом с белоснежными кипами хлопка, рассматривающего штуки готовой ткани. Он окружен элегантно одетыми джентльменами и их женами, ловящими каждый взгляд его королевского высочества. И наконец, прощальный взмах владетельной британской руки.

– Ну как? – спрашивает мистер Унникришнан. – Мы можем вам показать фабрики, как и герцогу. Нам нечего скрывать.

– Простите, я не герцог. Мне бы хотелось посмотреть фабрику по-иному. Ни на одном снимке я не видела тех, кто работает у ваших станков.

– Вы имеете в виду рабочих?

– Да.

– Ах, эго! – длинные пальцы старшего клерка делают в воздухе какой-то неопределенный жест. – Вы считаете, что это необходимо? Хорошо, мы об этом подумаем. Я как-то не учел ситуации сразу. – И он выразительно смотрит на меня.

Мистер Унникришнан думал долго. Так долго, что мне окончательно стало ясно – я не герцог Эдинбургский. Мне не отказали. Нет. Помилуйте. Мы же образованные люди. Мы все понимаем. Будьте добры, подождите. Уезжаете? Когда? Так, так.

Мне разрешили посетить фабрики через неделю после намеченного отъезда. Не можете? Очень сожалеем. Мы сделали все, что могли.

В конце концов фирма Бинни мне не указ.

…Низкое задымленное небо. Обшарпанные, с потеками стены приземистых длинных фабричных корпусов. Прокопченный асбест крыш. Жирная копоть наполняет воздух, плывет над фабричными дворами, оседает на тесных рабочих бараках, на глинобитных, крытых рисовой соломой хижинах. Здесь район трущоб. Около вонючей лужи возятся полуголые ребятишки. Исхудавшие женщины в застиранных сари стоят с медными кувшинами в очереди к колонке. Возле темных грязных харчевен толкутся мужчины. На них латаные рубашки и выцветшие шорты. Откуда-то слышится пыхтение и свистки паровоза. Вдоль узких пыльных улиц тянутся глухие стены складских помещений. Низкие каменные изгороди отделяют фабричные корпуса от рабочих кварталов. Оттуда, из корпусов, идет ритмичный, ни на минуту не затихающий шум. Временами в него врываются крики грузчиков, укладывающих тюки с тканями на ручные тележки. Раздается лязг железа. Тележки, груженные доверху тюками, медленно ползут от фабричных ворот к складам. Тяжелый жаркий воздух заполняет улицы. Так выглядит Перамбур, где расположены знаменитые мадрасские фабрики: Бэкингемская и Карнатикская – «Бэкингем энд Карнатик Миллз».

Перед каменным бараком, окна которого занавешены грязной мешковиной, на корточках сидит старик. Узловатые руки, покрытые коричневой морщинистой кожей, бессильно лежат на острых коленках. Слезящимися глазами он всматривается в сумрачную даль улицы. Я уже прошла мимо него, когда услышала за собой надтреснутый голос:

– Добрый день, мэм!

Я подошла к старику.

– Фабрику смотрели? – поинтересовался он.

– Походила вокруг.

– А внутрь и не надо. Я сорок лет был внутри. В красильном отделении. Смотри: пар и краска мне выели глаза. Теперь плохо вижу.

– Вы здесь живете? – кивнула я на окно, завешанное мешковиной.

– Здесь, здесь, – подтвердил старик. – Вон мои внуки.

Два мальчика лет семи-восьми и девочка лет пяти гоняли в пыли тряпичный мяч.

– Родители их на работе. Теперь мой сын работает в красильном цехе. Я ничего уже не могу делать. Меня кормят, и то хорошо. Но на рис не всегда хватает. Всего 120 рупий. А нас семь человек. Да за квартиру надо отдавать 30 рупий каждый месяц.

– И все так здесь живут?

– Большинство. Но есть и победнее нас. Все они работают на фабрике. Работали, когда были англичане. Работают и сейчас. Тоже на англичан. Слышали о компании Бинни? Бинни – это великое имя. – Старик о чем-то задумался и, казалось, перестал меня замечать.

– Я пойду, – сказала я.

– Иди, иди, – вновь встрепенулся он. – Посмотри на фабрики. Они дают нам жизнь и отбирают ее. – Старик что-то забормотал и прикрыл глаза морщинистыми веками.

Бинни. Легкая каравелла на голубом диске земного шара. Миллионы ярдов отличной ткани. Безукоризненная вежливость клерков в свежих нейлоновых рубашках. Малиновый блеск лакированного автомобиля герцога Эдинбургского. Жирная копоть узких фабричных улиц. Сотни и тысячи изможденных людей, по гудку начинающих работу в душных зданиях цехов. Полуголодный старик со слезящимися глазами в пыли у обшарпанного барака. Это все Бинни. Великое имя…

Когда появилось это имя в Мадрасе, никто точно не помнит. В конце XVII века Томас Бинни торговал индийскими тканями. С тех пор члены семьи Винни регулярно стали наезжать в Мадрас. Чарлз Винни приехал в форт в 1769 году и стал секретарем наваба Валладжаха. Другой Винни, Александр, служил казначеем на корабле, принадлежавшем тоже навабу. Основатель фирмы, Джон Винни, был до 1801 года врачом при карнатикском дворе. Фирма возникла где-то в конце XVIII века, и деньги, полученные семейством Винни от навабов, сыграли в этом не последнюю роль. Компания долгое время занималась торговлей и держала корабельное агентство. Судьба Винни во многом напоминает карьеру Перри. Сначала торговля и ростовщичество, затем промышленное предпринимательство. Так же как и Перри, Винни хорошо оценили экономическую конъюнктуру в Индии. Дешевые рабочие руки и дешевое сырье. В 1877 году компания открыла Бэкингемскую хлопчатобумажную фабрику. Оборудование было завезено из Англии. Бэкингемской она была названа в честь английского губернатора герцога Бэкингемского. В 1882 году заработала вторая фабрика – Карнатикская. Компания не забыла тех, кому была обязана своим процветанием. И хотя навабы уже к тому времени принадлежали прошлому, их имя было увековечено на крупнейшей текстильной фабрике Мадраса. Каравелле фирмы Бинни благоприятствовал попутный ветер. Это был ветер высоких доходов, выгодных заказов и широких рынков. Кроме фабрик Бинни управляли плантациями и пароходными агентствами. Особенно бойко бежал парусный кораблик по рисованному полю глобуса во время первой и второй мировых войн. Фабрики Бинни выпускали обмундирование для армии, ткали парашютный шелк, шили солдатские палатки, делали одеяла и полотенца. Их здания разрастались, число станков увеличивалось, и только реальная заработная плата рабочих всегда сокращалась. Забастовки иногда заставляли пустовать низкие, душные помещения цехов и вынуждали бездействовать станки. Но вокруг было слишком много безработных. Стачечные комитеты не могли вырвать много из рук опытных хозяев компании.

Теперь обе фабрики занимают огромную территорию – 136 акров. 15 тысяч рабочих обслуживают их. По первому фабричному гудку спешащие толпы наполняют узкие улицы Перамбура. Люди идут полуголодные, в засаленной ветхой одежде. Этот путь они совершают изо дня в день. И изо дня в день как символ какой-то неизменности над фабричными воротами несется каравелла английской компании Бинни.

Ежегодно Индия покупает на 170 миллионов рупий тканей Бинни. Они так и называются «бинни». Ежегодно 50 стран мира ввозят эти ткани. Экспорт приносит фирме 25 миллионов рупий.

Десятки и сотни миллионов рупий в руках иностранных дельцов. Перри, Бинни, Спенсер, Симпсон, Эддисон – вот далеко не полный перечень английских компаний Мадраса. Вывески их магазинов, фабрик, мастерских, транспортных агентств украшают добротные здания города. По вечерам неоновая реклама повторяет их имена. Имена тех, кто пережил Британскую Индию.

Порт. Сигналы опасности в мадрасской гавани

Гавань вплотную примыкает к Джорджтауну. Здесь с утра до вечера не утихает шум работ. Соленый ветер, несущий запахи далеких стран, свободно разгуливает по припортовым улицам. К воротам порта ведут основные магистрали города. Через груды сваленных на земле товаров, через рельсы узкоколейки вы пробираетесь к причалам. На небольшом пространстве бухты, отвоеванной у моря, стоят океанские суда, морские транспортные корабли, рыбацкие шхуны, таможенные катера. Жаркий влажный ветер полощет на мачтах флаги. Флаги самые разные. У самого причала вьется австралийский, чуть подальше флаг Малайзии, затем флаг Ирака, английский, флаг Советского Союза.

Мощные краны медленно опускают стальные щупальца в люки стоящих на рейде судов, и над головами работающих плывут ящики, тюки, мешки. Погрузку прибывших товаров в железнодорожные вагоны производят вручную. Изможденные и дочерна обожженные солнцем грузчики таскают на худых спинах тяжелые тюки. Тут же у вагонов часть товаров укладывается на обычные телеги, запряженные парой буйволов. Нередко в такую телегу вместо буйволов впрягаются два кули. Третий помогает им, толкая телегу сзади. Такие упряжки все время тащатся по дорогам от порта и к порту. Человеческий труд очень дешев. Портовики за изнурительный рабочий день получают одну-две рупии. Но не всегда кули могут найти даже такую работу.

Мадрас начинался с небольшого кусочка океана, забранного теперь в молы и причалы, обвитого стальными рельсами дорог. Порт долгое время был сердцем колониального города, его экономическим хозяином.

Гавань в Мадрасе – сооружение искусственное. Еще пятьдесят лет назад корабли бросали якорь в открытом море, а грузы и людей свозили на берег на шлюпках. Океанские валы затрудняли работу порта, и в 1868 году была сделана попытка создать гавань. Однако она потерпела неудачу: бурный океан смыл строившуюся стену. Только в начале нашего столетия была сооружена огромная гавань, массивные стены которой надежно защищали причалы от океанских волн. Акватория мадрасской гавани составляет 200 акров, а уровень воды колеблется между 34 и 37 футами.

Прошло время Ост-Индской компании и парусных фрегатов, остались в прошлом английские вице-короли и караваны судов, груженные индийским сырьем. У причалов порта не разгружают тюки с английским ситцем и обувью. Мадрас теперь принимает иные товары: железо, сталь, машины, уголь, химические удобрения. День и ночь к порту идут железнодорожные составы с готовыми изделиями, рудой, табаком, земляными орехами, кожами. Грузооборот порта растет с каждым годом. Сейчас он принимает и отправляет около 3 миллионов тонн различных товаров. Его конторы обслуживают ежегодно около 60 тысяч пассажирских рейсов.

В ноябре 1964 года из ворот форта выехала вереница машин и направилась к гавани. На передней машине, сопровождаемой мотоциклистами, развевался флажок премьер-министра Индии. Лал Бахадур Шастри приехал на церемонию открытия нового дока в мадрасской гавани. Док назвали именем Джавахарлала Неру – Джавахар-док. На его сооружение было затрачено 60 миллионов рупий. И вот наступил день, когда док начал действовать. За последнее десятилетие в мадрасском порту велись большие работы по его модернизации. Вступают в строй новые доки, причалы, растут здания складов, появляются новые механические мастерские. Многоэтажное здание пассажирского вокзала украсило в 1961 году портовые сооружения. Увеличивается число кранов, производящих погрузку и разгрузку. Территория порта растет, захватывая все новые участки океанского побережья. Строительные работы иногда прекращаются только во время циклонов.

Циклоны приходят, когда отступает муссон. Обычно это случается в ноябре – декабре. Тогда бушуют ураганы над побережьем и клокочет штормовой океан.

19 ноября 1964 года Мадрас был объявлен в опасности. Над ним нависли тяжелые черно-свинцовые тучи. Температура упала до +19 градусов по Цельсию. Редкие прохожие, зябко кутаясь в легкие плащи, спешили где-нибудь укрыться. Через каждые 5 —10 минут на затаившийся в напряженном ожидании город низвергались холодные потоки ливня. Регулярные рейсы самолетов были отменены. На мачтах в гавани развевались флаги – «большая опасность». Колледжи и школы прекратили занятия. В 2 часа 30 минут дня закрыли государственные учреждения. Служащим дали возможность добраться домой до наступления циклона. В 4 часа радио сообщило, что циклон находится в 40 километрах от Мадраса и продолжает двигаться на город. «Укрывайтесь в домах до наступления темноты», – несколько раз повторил диктор.

Конечно, тем, кто видит циклон каждый год, может быть, и целесообразно укрыться в домах. А вот тем, для кого это было впервые, сидеть дома явно противопоказано. Я надела плащ и, преодолев поток, бушевавший у моего порога, вышла на улицу. Тихая и малонаселенная Колледж Роуд напоминала быстро несущуюся горную реку с порогами и водоворотами. Мой прорезиненный плащ моментально намок, и сквозь его швы внутрь беспрепятственно проникали холодные струи дождевой воды.

По безлюдным и залитым улицам города шли редкие автобусы, поднимая целые фонтаны брызг. За автобусами тянулись султаны водяной пыли. Ветер безжалостно трепал зеленые кроны кокосовых пальм, и они со стоном гнулись к земле. Временами вдруг неожиданно наступало затишье и дождь прекращался. Но эта тишина таила в себе что-то зловещее. Потом снова ураганный порыв ветра сотрясал город. Идти было трудно. Ветер забивал дыхание, и пробиваться сквозь его плотную невидимую стену становилось все тяжелее. Уже стемнело, когда я добралась до берега океана. Я не узнала так хорошо знакомого мне места. Там, где между набережной и кромкой воды была широкая полоса песка, теперь кипела и клокотала пена. По океану один за другим катили огромные валы. Казалось, океан встал на дыбы и рвется на город. Временами в ревущий грохот волн, шум ливня и завывание ветра врывалось неистовое и ритмичное кваканье тысяч лягушек. Создавалось впечатление, что над городом работает гигантская наковальня.

В минуту очередного затишья я услышала тонкий плач. У парапета, держа за руки двух малышей, стояла женщина. Намокшее сари плотно облегало ее худое тело, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Женщина в отчаянии прижимала к себе небольшой узелок, с которого капала вода. Все трое стучали зубами от холода и сырости. С трудом удерживаясь на ногах, я подошла к женщине.

– Амма, откуда ты?

– Оттуда, – она безнадежно махнула рукой в сторону океана.

Я вспомнила, что на берегу стояла деревушка рыбаков. Около тридцати легких хижин, крытых пальмовыми листьями. Теперь там бушевали волны. Несколько десятков вымокших и иззябших людей толпились у набережной. Жалкая груда домашнего скарба лежала на тротуаре. А в шипящих водоворотах крутились пальмовые листья, доски, алюминиевая кастрюля, тряпье и жалобно мяукающий котенок. Это было все, что осталось от деревушки. Седой сгорбленный старик на ревматических тонких ногах, вперив неподвижный взгляд в темноту, безостановочно повторял:

– Все взял океан. И дома, и сети, и катамараны.

И снова:

– Все взял океан…

В Майлапуре, там, где сотни хижин теснились по берегам вонючего городского канала, я увидела кричащих и плачущих людей. Стоя по колено в воде, они пытались выловить из бушевавшего канала остатки своего имущества. Призыв Мадрасского радио – «Укрывайтесь в домах до наступления темноты» – явно к ним не относился. Домов больше не было. Их снес ураган.

На площади перед Майлапурским храмом в беспорядке лежали вырванные с корнем деревья. Их поломанные ветви, подхваченные ветром, исчезали в темноте.

Около девяти вечера в городе погас свет. Сквозь рев разбушевавшейся стихии я услышала слабые удары колокола. Ему ответил второй. Потом третий. Звонили в церквах и храмах. Металлические языки колоколов, казалось, говорили: «Не за-блу-дись. Не про-па-ди. Не за-блу-дись. Не про-па-ди». Этот тревожный – звон как вестник бедствия наполнял погруженный в ураганную тьму город.

К рассвету буря стала утихать. Однако затопленный, измученный бессонной ночью Мадрас был еще во власти циклона. День принес неутешительные новости. Десятки людей погибли под развалинами рухнувших домов. В районах Джорджтаун, Кодамбаккам, Венкатесапурам, Пудупаккам снесены тысячи хижин. 30 тысяч горожан остались без крова. Госпитали переполнены ранеными. Расписание поездов нарушено.

Позже пришли сообщения о трагедии Рамешварама и Памбана.

В декабре жителей острова Рамешварам и побережья не успели предупредить по радио о надвигающемся циклоне. Он застал их врасплох. В течение нескольких дней пострадавший район был отрезан от внешнего мира. Сильный шторм мешал спасательным судам подойти к острову, а железнодорожная линия и Памбанский мост были разрушены. Единственным средством сообщения оказались самолеты военной авиации. Преодолевая неблагоприятные метеорологические условия, они появились над Рамешварамом и сбросили пакеты с едой, теплую одежду и баллоны с питьевой водой. Потом самолеты доставили к месту катастрофы главного министра штата Мадрас Бхактаватсалама и председателя партии Национальный конгресс Камараджа. В этот же день измученный тяжелым полетом Камарадж прямо на Мадрасском аэродроме рассказал корреспондентам о том, что он видел. В Дханушкоди все строения разрушены, от некоторых домов остались только стены. Камарадж не смог заметить с самолета следов железнодорожной станции. Он наблюдал, как сотни людей по колено в воде брели из Дханушкоди к Рамешварам Роуд. Заслышав шум самолета, они протягивали руки и просили еды.

Газета «Хинду» писала: «Даже свирепый циклон, который обрушился на дистрикты Восточный Танджавур и Раманатапурам в 1955 году и унес свыше трехсот жизней, по-видимому, был более милосердным в сравнении с последним проявлением гнева природы на острове Рамешварам и в его окрестностях».

Вот далеко не полный перечень ущерба и разрушений, нанесенных декабрьским циклоном. Смыта железная дорога Памбан – Дханушкоди. Повреждена телеграфная и телефонная линии. Электросеть вышла из строя. Шоссе в районе Раманатапурам завалено упавшими деревьями. Автобусное сообщение прервано. Паровоз и четыре головных вагона экспресса Мадрас – Тривандрам опрокинулись на насыпи, подмытой водой. В Раманатапураме двухсотлетний баньян упал на храм Ханумана и разрушил его. Пострадала железнодорожная станция в Мандапаме. Сотни домов и хижин смыты ливнем и океанскими волнами. Десятки тысяч людей остались бездомными. Тысячи нашли свое последнее пристанище под развалинами падающих домов и на морском дне. Убытки, причиненные циклоном, исчислялись многими миллионами рупий.

Рыбаки уходят в море

– Сиёрс, сиёрс! – несется откуда-то из темноты, где шумит океанский прибой. И снова:

– Сиёрс, сиёрс…

Странное, незнакомое слово. Я сворачиваю с асфальтированной ленты набережной на песок и иду на это слово.

– Сиёрс, сиёрс! – раздается совсем рядом.

Останавливаюсь. Постепенно глаза привыкают к темноте, и я вижу две фигуры в набедренных повязках. Одна принадлежит пожилому мужчине, другая – почти мальчику.

– Мэм, – говорит пожилой, – купите сиёрс, – и протягивает мне изогнутый остов морского конька. Теперь я понимаю, что такое «сиёрс». Это английское «си хоре» – морской конь. Чужое слово в устах тамильских рыбаков претерпело странное изменение. Оба же, мужчина и юноша, – рыбаки. Каждый вечер они приходят на побережье океана продавать' свой улов: морских коньков, осколки кораллов, ракушки, морских ежей. Здесь, прямо на песке, располагается своеобразный ночной рынок. Ацетиленовые фонари, поставленные на землю, образуют светящуюся дорожку, которая начинается от тротуара набережной и уходит к океану, туда, где разбиваются накатывающие на берег волны. Около фонарей на циновках лежат дешевые безделушки, школьные тетради, старые журналы, авторучки, бумажники и кошельки. Но больше всего того, что приносит океан. Кораллы, морские звезды, раковины.

Раковин много. Они лежат рядами, сверкая всеми оттенками самых неожиданных цветов. Розовые, сиреневые, голубоватые, желтые, коричневые, зеленые, серебристые. Раковины большие и маленькие. Похожие на блюдца и закрученные спиралью, простые жемчужницы и крупные раковины священного чанка, россыпь мелких каури и радужно блестящие перламутром «наутилусы». Влажный морской ветер мельчайшими кристалликами соли оседает на руках и лицах продавцов, покупателей и гуляющих. Люди идут от одной циновки к другой, присаживаются и бережно ощупывают гладкую поверхность разложенных раковин. У торговцев, регулярно занимающихся этим бизнесом, раковины вычищенные и отполированные. На некоторых выгравированы индусские боги и эмблемы политических партий. Чуть в стороне от освещенной дорожки бродят рыбаки. Они тоже пытаются что-нибудь продать. Они носят раковины в узелках, бережно разворачивают их перед покупателем и с плохо скрываемой надеждой смотрят, как пренебрежительно перебирают их товар. На их раковинах нет картинок, с них не соскоблена мшистая прозелень водорослей, раковины хранят прохладную влажность океанских глубин и пахнут морем. С точки зрения мадрасского покупателя, эти раковины не представляют интереса. Их берут иногда только потому, что знают бедственное положение продающих. А тот, кто не знает, равнодушно проходит мимо узелков с такими невзрачными раковинами.

Каждый вечер рыбаки появляются на этом базаре, пытаясь заработать несколько лишних анн. Им не приходится далеко идти. Деревни рыбаков расположены тут же, на песчаной полосе между океанским прибоем и асфальтированной лентой «Марины». Эта лента – граница их мира, немногие из рыбаков осмеливаются выйти за нее. Мир, в котором они живут, так непохож на жизнь, которая вечерами захватывает «Марину» с ее нарядной толпой гуляющих, с ее яркими фонарями и дорогими ресторанами. Их мир – это убогие глинобитные хижины, крытые пальмовыми листьями, полуголодные ребятишки и непричесанные женщины в латаных сари. Их мир – это суровая борьба с непостоянством и предательством океана, ноющие с рассвета до вечера мышцы, медные гроши, которые они бережно завязывают в грязные набедренные повязки.

Атмосфера тяжелого труда, повседневных опасностей и нищеты царит на этом песчаном клочке. Его обитателей кормит океан. Но если иногда океан бывает щедр и улов богат, то люди, появляющиеся каждое утро на берегу, платят рыбакам гроши за самые ценные сорта рыб. В карманах скупщиков оседает большая часть денег, заработанных рыбаками в честном поединке с океаном. Недаром в Мадрасе говорят, что рыбаки кормят тысячи ртов, только не свой собственный.

Рыбацких деревушек на берегу несколько, и все они похожи одна на другую. Глиняные лачуги расположены таким образом, что между ними остаются только крохотные улочки и узкие проходы. В грязном песке этих импровизированных улиц копошатся голые худые дети, сидящие на корточках женщины продают мелкую рыбешку. Перед деревней, у самой кромки прибоя, лежат большие рыбацкие лодки, небольшие парусные боты и катамараны. Катамаран – это несколько бревен, связанных веревкой. Наблюдая за скачущими по гребням волн непрочными сооружениями, удивляешься, как могут рыбаки балансировать на них.

Около лежащих на берегу лодок среди сохнущих сетей возятся рыбаки – хорошо сложенные, статные люди, кожа которых стала совсем черной под лучами жестокого тропического солнца. Их тела обнажены, только на бедрах узкая полоска ткани. Головы прикрыты своеобразной шапочкой, сделанной из рогожи и напоминающей остроконечный колпак.

– Выходить в море нам приходится в любую погоду, – рассказывает мне один из рыбаков, – даже если оно бурное. Ничего не поделаешь, иначе дети не получат и той скудной пищи, которую они и так имеют не каждый день.

В этих словах горькая правда. Поэтому вечерами появляются на рынке раковин усталые люди с влажными узелками. И несется из темноты:

– Сиёрс, сиёрс. Си шелле. Си шелле.

Но превратности жизни на суше не самое страшное, что поджидает рыбаков.

…Утром 22 декабря 1964 года море было относительно спокойным. В деревне Тхангачимадам 50 рыбаков готовились выйти на лов. Они долго совещались на берегу. Старики показывали на зловещие тучи, обложившие горизонт. В тучах полыхали синие молнии. Старики в раздумье качали головами. Но молодых это не беспокоило. Они видели эти тучи и молнии уже неделю. Все знали, что в той стороне, у Цейлона, море всегда в это время бурное. Но бушующие там шквалы и ураганы редко докатывались до побережья. Поэтому рыбаки ушли в море. Назад они не вернулись. Из пятидесяти повезло только одному. Он спасся чудом. Потеряв свою лодку, рыбак вплавь через штормовые волны добрался до берега. Там нашли его, израненного и потерявшего сознание. Очнувшись, он рассказал о трагедии, разыгравшейся в океане. Штормовой шквал налетел па флотилию на ее пути к берегу. Легкие суденышки рыбаков были опрокинуты. Ветер разметал их в разные стороны. Мачты и весла поломались. Людей захлестывали огромные волны. В течение нескольких дней океан выбрасывал на берег трупы погибших.

Разгул декабрьского циклона продолжался несколько дней. Потом ветер утих, океан успокоился, на небе, свободном от туч, засверкало солнце. Постепенно жизнь побережья налаживалась. Похоронили погибших, отстроили хижины. Вновь на рассвете рыбаки уходят в море. Но кто может поручиться, что они вернутся домой, когда в Мадрас придет очередной циклон…

Католики. Фома Неверный

– Да, да, пожалуйста, входите. Я жду вас.

Навстречу мне из-за небольшого стола, заваленного книгами и рукописями, поднимается человек. На нем белая сутана и стоптанные домашние туфли.

– Вы патер Фигредо? – на всякий случай спрашиваю я.

– Конечно, конечно. Вы не ошиблись.

У патера Фигредо интеллигентное лицо, его умные глаза глядят сквозь очки в простой железной оправе. Он проводит крупной рукой по облысевшему лбу и улыбается полными губами.

– Я сейчас, – говорит он и исчезает в узком дверном проеме.

Через несколько минут он ставит передо мной что-то завернутое в холстину.

– Вот ведь иногда какие вещи попадаются, – приговаривает патер, снимая тряпицу.

Под тряпицей оказывается бронзовый ларец. По стенкам ларца идет витиеватый орнамент, чередующийся со стилизованным изображением павлинов. Центральный павлин – двухголовый.

– Обратите на него внимание, – говорит Фигредо, – это эмблема ордена августинцев.

– Вряд ли, – с сомнением качаю я головой. – Эта эмблема иногда встречается в индусских храмах периода империи Виджаянагара.

Патер на минуту задумывается. Потом пристально смотрит на меня из-под очков.

– Пожалуй, вы правы. Августинцы здесь ни при чем. Ну а что вы скажете насчет этого?

Он приподнимает крышку ларца. На ней две фигуры. Одна со всеми атрибутами Иисуса Христа, другая в индийском дхоти.

– По всей вероятности, – начинаю я, рассматривая крышку, – это имеет отношение уже к христианству. А кто рядом с Христом?

– Святой Фома.

– Вы уверены?

– О да! Ларец я датирую XVI веком. Музеи Лондона, Парижа и Дели подтверждают это.

– Ну а святой Фома, какое же отношение он имеет к Индии?

– Как какое? – удивляется патер. – Он был первым проповедником христианства здесь, в Мадрасе.

– Давно это было?

– Я считаю, что в I веке нашей эры. Вы ведь знаете, Индия вела тогда оживленную торговлю с Римом. До сих пор около Пондишери в Арикамеду сохранилась римская колония. Святой Фома мог приплыть на одном из этих кораблей. Знаете легенду о его пророчестве? Святой Фома поставил каменный крест на берегу океана и сказал: «Когда волны коснутся его подножия, европейские христиане приплывут в Индию». Когда корабли Васко да Гамы вошли в Каликат, волны уже лизали подножие креста.

– Неплохо, – сказала я. – Только, когда жил Фома, в тех странах, откуда пришли в Индию завоеватели, и христиан еще не существовало.

Патер снова задумался.

– Но ведь он был апостол и видел на много лет вперед, – неуверенно произнес он.

– Так зачем же этому апостолу понадобилось придать оттенок фатальной неизбежности началу европейской колонизации Индии? Вы не знаете? Может быть, это понадобилось кому-то позже?

Фигредо потер лысеющий лоб.

– Я никогда не рассматривал эту легенду с такой точки зрения.

Патер заворачивает ларец в холстину и переводит разговор на другую тему.

В I веке римские галионы, подгоняемые муссонными ветрами, плыли к берегам Индии. Оттуда на рынки Рима они привозили тонкие индийские ткани, бериллы, жемчуг, пряности. Один из таких галионов и высадил однажды на Малабарском побережье первого христианского проповедника. Это был высокий голубоглазый человек в грубых сандалиях и поношенной одежде. Сейчас трудно сказать, кто сошел на берег – действительно ли легендарный Фома Неверный или кто-то другой. В старинной семье Палаюров на Малабаре до сих пор хранится древняя рукопись с описанием путешествия этого проповедника. Вначале местом его деятельности был Кранганур. Оттуда Фома Неверный, как называют проповедника, отправился в Тамилнад и поселился в Майлапуре, бывшем тогда крупным торговым центром. Как свидетельствует рукопись, он обратил в христианство 17 490 браминов, 350 вайшьев и 4280 шудр. Даже один индусский храм был превращен в церковь. Местный правитель Кандаппа Раджа разрешил Фоме построить церковь на западной окраине Майлапура, у океанского берега. Насаждая христианство, толкуя о чужом боге, Фома попутно делал «чудеса», которые положено делать любому уважающему себя апостолу или святому. Он заставлял видеть слепых, вылечивал проказу, ставил на ноги паралитиков, под его взглядом начинали говорить немые. Наиболее успешно Фома справлялся с «одержимыми дьяволом». Возможно, этот человек обладал большой гипнотической силой.