Текст книги "Жемчужина из логова Дракона"

Автор книги: Людмила Минич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Не замечая отчаянных глаз Илчи, он принялся отодвигать плиту, закрывшую вход. Не достигнув успеха, вернулся к рычагам. Найти нужный не стоило труда. Единственный, что еще им не опробован. Потом он принялся звать на помощь, упоминая Хозяина.

Помощь не замедлила. Давешние сторожа Ветра в ужас пришли, увидав беспомощно распростертое тело с остатках знакомого серого балахона. Ветру самому пришлось торопить их за носилками и лекарем.

Началась суета. Илча остался позади, Ветра грубо потащили вниз, по дороге он все пытался пояснить людям в серых плащах, что произошло с их хозяином, но никто его не слушал. Завели глубоко в подземелье, затолкали в каменный мешок, и все.

Впрочем нет, оказалось, в покое его не оставили. Явился вскоре человечек, пухленький, внимательный, в таком же сером балахоне. Он властно отослал новых стражей, потом торопливо принялся расспрашивать, что и как приключилось. Сразу стало ясно, что это и есть здешний лекарь или вроде того. Ветер в нескольких словах рассказал о дварах, о том, как они поймали Серого и что было после того.

Человечек озабоченно кивал, с неприязнью поглядывая на Ветра, под конец только осведомился, как это господин его оказался на площадке, пренебрегши всякой осторожностью.

– Очнется – вот самого его и спросите, – предложил Ветер, и тот спешно покинул теперешнее обиталище пленника, имея более неотложные дела.

Потом приходили еще. Уже другие люди. Теперь Ветер помалкивал. Когда же ему пригрозили, сказал наудачу, что когда очнется их господин, то не обрадуется такому обращению со своим гостем, приложившим все силы к спасению жизни своего покровителя. И равно озаботится о слуге своем Илче, чуть безвинно не пострадавшем. Тем самым пленник лишь продлил свои мучения, не зная на что надеяться больше. Что Серый умрет, и узника порвут в клочки его подручные, или что здешний хозяин выживет, и займется стихотворцем сам, уже без лишних представлений.

Дважды он забывался сном, ненадолго. Должно быть, прошло несколько дней, прежде чем его снова повели наверх. Вернули в старую комнату, где он нашел свой родной заплечный мешок. Принялись вновь кормить до отвала. Ветер не знал, что и думать. Умер ли Серый, и кто-то, весьма довольный прискорбным событием, вознамерился за то стихотворца облагодетельствовать? Или же Серый очнулся и таит в себе жуткую месть до поры?

Дни шли. Еще два, три, четыре. Сторожа не отвечали на вопросы, как и прежде, неизвестность томила. Ветер коротал время у окошка, глядя на беспрестанно идущий снег. Завалило все вокруг. Зима сменила утомительно мрачное предзимье.

Минул первый срочный день, и за Ветром, наконец, явились. Вновь повели вниз бесконечными переходами. Неужели опять в подземелье, в каменный мешок? Или в местную пыточную? Или к Серому…

Правдой оказалось последнее. Ветра вновь втолкнули в знакомую комнату. Знакомый лекарь в сером тут же встал и вышел, не без подозрения покосившись на Ветра, оставляя его наедине с человеком, который уже однажды не перенес столь опасного соседства.

Серый в который раз удивлял. Чего же он хотел теперь?

Ветру послышался какой-то звук от ложа. Приподнялась рука, обмотанная повязкой от кисти до кончиков пальцев, слабо махнула. Стихотворец подошел.

Лицо и шея Серого были сплошь укутаны тканью, пропитанной едкой пахучей желтой мазью. Все остальное скрыто под покрывалом. Один глаз глядел на Ветра, и он не потерял своей ясности, даже наоборот.

– Сядь, – хрипло прошептал Серый из-под повязки, и когда Ветер присел, добавил: – Наклонись… трудно говорить…

Ветер склонился. Он подошел с тяжким чувством, но, заглянув в этот единственный глаз, как ни странно, ощутил облегчение. Он поступил, как должно, и неважно, что будет потом.

– Я хотел… проститься… Потому ты… здесь… до сих пор…

– Проститься? – повторил Ветер, совсем сбитый с толку.

"Ты умираешь?" – чуть было не обронил он, но вовремя удержался.

Показалось, или глаз насмешливо сверкнул в ответ?

– Нет… я еще оправлюсь… совершенно… И сейчас уже… Только… трудно говорить… Медленно… возвращается… – шевелилась повязка.

– Значит, одно из двух. Или ты решил забрать мою жизнь, или вернуть свободу. Или ты видишь третий путь?

Повязка дрогнула. Он что, смеется?

– Я… не вижу… и двух…

Ветер ждал, уже зная ответ.

– Ты уходишь… Но обещай… не рассказывать… И пусть… твой друг… молчит…

– Не могу обещать, – с сожалением ответил Ветер. – Жемчужина не даст утаить. Могу обещать лишь одно: никто не узнает в этой истории ни меня, ни тебя. Да и если рассказывать все, как есть, никто не поверит, – он улыбнулся, не понимая, отчего вдруг стало так легко. – А Илче… ты ведь готов отпустить его тоже? Ведь так? – Серый не возражал. – Ему я скажу, и думаю, он послушает.

– Послушает… Еще скажи… ему… пусть скроется… первое время… Мое слово… против закона… и я… не в силе… сейчас… Не надо… на виду быть… – хрипло перевел он дух после такой длинной речи.

– Хорошо, я скажу, – Ветер кивнул, признавая справедливость предупреждения. – Но почему все так? Ты отказался от задуманного?

Серый опустил единственное веко.

– И… – Ветер запнулся.

Было бы глупо спрашивать, не держит ли Серый зла на него. Но почему не хочет отомстить?

– Нет… я даже… – Серый тоже запнулся, помолчал. – Даже… благодарен… Дракон… Стоит… все отдать… за это…

– Даже жизнь?

– А сам… как думаешь?

Серый шептал все тише, и Ветру пришлось наклониться еще ниже.

– Мне кажется, ты даже не жалеешь, что все так… обернулось, – невольно тоже зашептал он.

– Нельзя… быть Драконом… и оставаться… прежним…

Это правда… Но неужели, слушая болтовню стихотворца, он ощутил то же, что и Ветер, прижавшись к Дракону ладонями?

– И ты… тоже чувствовал Дракона?

– Ты… до сих… пор… не понял… своей силы…

Они помолчали. Серому передышка была кстати, Ветру тоже.

– Ты до сих пор господин всех этих слуг Дракона, – наконец напомнил Ветер.

– Кто-то… должен быть… господином… Почему… не я… Стоит… сохранить власть… над ними…

– Ну, – Ветер пожал плечами. – Может, что-то и выйдет.

– Обещай… – начал Серый и опять замолчал.

– Что же? – так и не дождался Ветер.

– Я… все еще… хозяин… здесь… Если с тобой… обещай… что придешь… за помощью…

Ветер внезапно понял, что изменилось. Голубая Жемчужина больше не тянула во все стороны щупальца, словно двар, и пламя в единственном глазу плескалась ровно, с прежней силой, но без прежней страсти и отчаянного блеска.

– Обещаю, – с благодарностью принял он подарок. – Хотя, быть может, помощь понадобится тебе. Но я могу лишь стихи творить, ничего больше.

– Пока… с меня достаточно… стихов… Прощай.

Серый снова умолк.

– Прощай, – Ветер хотел встать, но непослушные пальцы Серого слабо сжали кисть, удерживая. – Что? – склонился он опять.

– Как… назовешь… свою новую… историю?

Ветер задумался.

– Не ожидал… Пока ничего на ум не приходит… Хотя постой! Как же иначе? "Ученик чародея"!

Повязка снова задергалась, Серый смеялся.

– Ловко… Только… она не принесет… успеха… Это не… "Жемчужина"…

– Может быть, – согласился Ветер, – посмотрим.

Внезапно он вспомнил о том, что привело его в Вальвир.

– И раз уж… ты сам предложил помощь… Что можно сделать для бывшей школы Олтрома Тринна? Вернуть былое невозможно, я понимаю, и все же?

– Я подумаю…

– И еще… Ильес, мой бывший попутчик, нельзя ли и для него что-то сделать? Тоже ведь из-за меня пострадал?

Серый только веко опустил, в очередной раз знаменуя согласие.

– Тогда… – Ветер помедлил, словно что-то не отпускало его от ложа Серого. – Прощай!

Еще раз опустилось веко.

Ветер ушел сегодня же, несмотря на то, что день клонился к вечеру, но направился не в Вальвир, так неласково его принявший, а в Дале – недалекую деревушку, где переждал ночь и поутру распростился с Илчей.

Принимая от стихотворца записку на клочке пергамента к одному из многочисленных знакомцев, что, может быть, согласится на первое время припрятать незадачливого слугу Дракона, юноша глядел угрюмо. Можно подумать, что судьба у него такая – расставаться с Ветром. Да еще после того, что за ночь говорено! Как будто не было тех долгих лет!

– Хозяина этого убить мало! – сокрушался он. – Но ты же всем расскажешь нашу историю?

– Да, – сказал Ветер, – обязательно.

– И как назовешь? – спросил Илча, исторгая у стихотворца улыбку.

– "Ученик чародея".

– Вот это да! – Юноша сразу просветлел. – Про меня! А я же ничего и не сделал хорошего, одно только плохое… и глупости всякие… Эх, ничего не смог! Но я еще сделаю! Вот посмотришь!

Ветер не стал разуверять его.

Сам он принял расставание нежданно спокойно, даже безразлично. В последние дни исчезли многие раны, и эта тоже зарубцевалась, а время уж прошло, и не вернешь его никак.

Тут они и разошлись, один на запад, другой на восток. И Ветер опять понесся от деревни к городу, от витамов к дурги, от врагов к друзьям. И снова перед ним ложились бесконечные дороги, проносились мимо годы, доходили разные слухи и творились новые стихи. Серый опять оказался весьма прозорлив: "Ученик чародея" не принес успеха. Его редко провожали криками восторга, не просили повторить или переписать на свиток. О нем не говорили, и даже, верно, предпочитали не думать. Ветер перестал рассказывать эту историю. До одного дня.

Однажды, по истечении второго лета от памятной поездки в Вальвир, в харчевне чопорного вольного города Бельста он заметил странную фигуру, несмотря на изрядную жару с ног до головы закутанную в неприметный дорожный плащ. Под сенью капюшона угадывалось немногое, виднелись лишь уродливые шрамы, укрывшие, наверно, пол-лица, а то и больше. Но разве можно было в тот вечер рассказать другую историю, если из защитной полутени за ним следили знакомые синие глаза?

СКАЗАНИЕ ТРЕТЬЕ

Проклятие Драконов

Нимоа милосерден к тем, кто забредает так далеко на юг: он поселил здесь дэйчья, певца уходящего Линна. Сама птичка невелика и неприметна, но голос ее пронзителен, как сигнал трубы, играющей атаку. И тосклив, как само одиночество.

Илчу передернуло. Даже сквозь каменный завал, нагроможденный им у выхода из пещерки, голос дэйчья показался криком уходящих дваров. Зато времени до рассвета еще предостаточно. Дэйчья заводят свои песни первыми, тотчас после захода ночного светила, задолго до остальных, и если поторопиться, еще удастся разыскать ту самую площадку на плато…

Он принялся лихорадочно расшвыривать камни. Освободив заметную дыру, выполз наружу, сердито рванул заплечный мешок, зацепившийся за что-то невидимое глазу. Мешковина треснула, но выдержала. Илча ругнулся сквозь зубы, освобождая из каменного плена свой нехитрый скарб, досадуя на любую самую малую задержку, потом почти бегом направился в узкую долину, стиснутую двумя невысокими грядами. Настоящее ущелье.

Идти было легко даже в густом предутреннем сумраке. Тропки… не то что натоптаны, но заметно, что здесь уже ходили. Вот тут нещадно рубили кусты на редкость колючей гадости, которую местные, кажется, кличут имандчи. А это что? Илча с опаской подобрался ближе, присмотрелся и тут же попятился. Кто-то угодил под камнепад. Из-под валунов торчали жалкие останки того, что когда-то было человеком. Должно быть, давненько привалило. Он обошел, сторонясь опасного места. Дурной знак. Зря Бешискур так прозвали – Ленивые Скалы. Поговаривают, тут что ни день, то земля дрожит. А еще говорят, что Драконы гневаются. И еще много чего, Илча уж и слушать устал. Некогда всякие небылицы собирать.

Его собственный путь сюда оказался легким и стремительным. Да и на месте пока что жаловаться не приходилось. В первый же день он нашел пещерку, про которую столько раз рассказывал Ветер, и окончательно уверовал в правдивость всей истории, а если червячок сомнения поднимал голову, Илча нещадно давил его, не давая вырасти в змею. Еще одно разочарование… нет, конечно, оно не убьет его, еще не то видали… но отберет последнюю веру. В Ветра, его мудрость, щедрость, доброту. Что будет, если стихотворец перед смертью над ним посмеялся?

Похоже, однако, что не он один верил в сказку о Жемчужине. Все стены пещерки закоптились. В округе тоже попадались следы кострищ. Но свежих мало. Искатели давно не бродят тут толпами, как в недавнем прошлом. Все забывается, все мало-помалу становится легендой.

Перед ним открылся приметный выход из долины, хорошо известный по частым пересказам стихотворца. Южные ветры выдули целые врата из пористой породы, за которыми начинался подъем на то самое плоскогорье, откуда видать Драконий Коготь. Утренний сумрак быстро таял, прямо на глазах светлело. Близился рассвет. Уже ясно, что ему не дойти до места вовремя. Илча снова принялся сыпать проклятьями, впрочем, не переставая споро двигаться вперед. Чем дальше, чем выше, тем лучше видно.

Нет, он не верил, что так просто, в первый же день, обнаружит искомое. Но очень надеялся. Каждый новый закат – это еще один новый день, новые сомнения, новые проклятия. И все пройденные дороги станут вдвое, втрое тяжелее, многократно.

Канн застал его в пути. При первых же проблесках зари путник остановился и принялся с величайшим вниманием озирать окрестные скалы. Свет разгорался, а Илча вертел головой, опасаясь упустить мгновение, когда в каменном лабиринте мелькнет знакомое очертание. Он сжимал в кулаке затертый кусочек пергамента с остатками картинок, собственноручно начертанных стихотворцем, но сверяться с ним пока не приходилось – ничего похожего вокруг. Канн величественно выплывал из-за громады Бешискура, осталось совсем немного.

Илча вновь принялся проклинать судьбу и чуть не пропустил ожидаемый знак. Дрожащими руками он расправил пергамент и восхищенно выдохнул, не веря глазам. Драконий Коготь прямо перед ним. Могло ли это быть ошибкой, наваждением? Правда Коготь, или мерещится?

Он бросился вперед по бездорожью, пренебрегая опасностью. И только пребольно грохнувшись с небольшого обрыва, опомнился. Не хватало в миг торжества сподобиться участи того бедняги, чьи немногие останки он повидал в ущелье. Самому Илче повезло. Ссадил немного щеку да плечо, исцарапался в колючей поросли, зато кусты сохранили в целости и ноги-руки, и все остальное.

В обманном свете утреннего Канна Драконий Коготь показался недалеким, а добираться пришлось целый день. Обходить, возвращаться, приближаться и снова возвращаться. Беспокойство, и без того снедавшее Илчу, опять разгорелось с неистовой силой, заставляя спотыкаться, падать на ровных местах и совершать рискованные прыжки. Точно кто-то нарочно водил его по этим проклятым скалам!

Уже ближе к вечеру, основательно обессиленный, он отыскал проход к подножию Когтя. И то не с первого раза. Он тыкался в это место трижды, пока не набрел на щель между скалами. А стихотворец, помнится, рассказывал, что найти ее легче легкого…

Илча вновь прибавил ходу. Он долго метался, разыскивая вход в пещеру. Ничего похожего. Неисчислимое множество раз терял надежду и уже смотреть не мог на камни, глухие к его страданиям.

– Неужели я зря сюда пришел! – возопил он к исчезающему в скалах Канну, Нимоа, Драконам, но более всего к ушедшему Ветру. – Я шел так долго! Я полжизни потратил, чтоб сюда дойти! Дракон, если ты правда есть, открой! По совести тебя прошу! Ну, хочешь, на коленях попрошу!

Вокруг ничего не изменилось.

Илча, кусая губы, вновь побрел сквозь лабиринт. Собственное бессилие терзало его. Совсем как тогда, в Вальвире, два срока назад, когда осенним холодным вечером он брел по улицам, не зная куда податься. Тогда тоже казалось, что все напрасно и жизнь на том закончена.

Стихотворец на самом деле здесь побывал, иначе откуда бы тогда взялись и пещерка, и ущелье, и все остальное, описанное с невероятной точностью, точно Ветер только вчера вернулся с Бешискура. Он точно здесь хаживал. А дальше? Присочинил все остальное? Придумал еще одну историю, которой вовсе не было? Или принял свой сон в Ленивых Скалах за явь? А если так, то никакой пещеры нет, и Дракона тоже… И Жемчужин.

Почему Нимоа так суров? Едва поймаешь удачу за хвост – она тут же обращается зыбью, обманом.

С того времени, как море накрыло Бреши и погиб отец, все пошло наперекосяк. Как будто волны до сих пор играют Илчей, как будто им все мало. Ну, оставили бы его при Ветре, так нет же, в Тарезу занесли, в ту проклятую школу, и бросили там пропадать! И где только его с тех пор не таскало. И хорошо бы опять со стихотворцем свело, так нет же, к Серому потянуло с его Драконьими слугами, двар их забери! Ему вовек не забыть страшную ночь на башне. И сейчас волосы шевелятся. Но даже это можно было перетерпеть ради встречи со старым другом, только бы не уходить, не оставаться снова одному на целом свете, но волны опять потащили их в разные стороны. Сначала Илча прятался непонятно от чего и зачем, потом решительно двинулся по следам стихотворца, силясь наверстать упущенное время, и внезапно надолго задержался в Бельсте. И все потому, что его поманила оседлая жизнь. А по правде сказать, он просто сердцем прикипел к Эрин.

Да, было ради чего остаться. Ради чего встрять в делишки ее братца, а потом бежать со всех ног из города, оставляя самое дорогое и обещая возвратиться вскорости. И ведь вернулся, хоть его раз пять могли бы повязать. И застал пустой дом. Никаких следов, ничего, ни единого намека, ни слова, ни знака, нацарапанного на стене, ни кусочка пергамента в тайнике. Любила ли она его? Должно быть, нет. Все они врут. Танит, Эрин, потом Лиа.

Только Итле, витамка, любила его по-честному, но на беду, сам Илча подле нее не оттаял сердцем. Просто устал он от погони за удачей, от бесконечных дорог из ниоткуда в никуда, от людей, что всегда отворачиваются прочь, словно перед ними пустота, а не человек живой. Вот и осел вместе с Итле в малюсеньком городишке недалеко от приграничья. Честно хозяйствовал в крохотной пекарне, оставшейся ей от отца, даже хлеб худо-бедно выучился печь – все-таки ремесло, честно терпел несносных чад хозяйки. А те в свою очередь не выносили самого Илчу, однако побаивались, потому открыто не пакостили. Он становился все более хмурым и неразговорчивым, все больше пропадал в окрестных деревеньках, добывал для пекарни самую дешевую муку и масло в округе и лишь кривился в ответ на сердечные похвалы Итле. Так устал за год, как не уставал за всю жизнь, беспрестанно носившую его по самым разным задворкам. Каждый раз он с тоской поворачивал к неродному дому, борясь с желанием никогда туда не возвращаться.

А потом прошел слух, что Вольный Ветер недавно побывал в Тансуе, недалеко от этих мест. Памятный город, и случай там когда-то вышел памятный: поколотили их обоих камнями из-за какого-то богатея, которому поперек горла встали выдумки стихотворца. Илча больше не колебался. Со времени вальвирской истории уже лет семь минуло, почти полтора срока, но Ветер наверняка будет рад ему, говорило сердце.

Итле всю ночь проплакала: то проклятья выкрикивала, то на шею бросалась, потом только всхлипывала, потеряв последнюю надежду. Он выбрал для ухода тот самый предрассветный час, когда женщина забылась тяжелым сном, и больше никогда не возвращался в маленький городишко. Он не застал Ветра в Тансуе, однако кинулся по его следам и вскоре нагнал в крошечной деревушке, названия которой уже не мог припомнить.

Сердце не подвело: Ветер обрадовался, сам же Илча – гораздо больше. Казалось, многие годы спустя все, наконец, пошло, как должно. Они странствовали, как в доброе старое время, оставляя за спиной бесконечные дороги, только теперь все больше двигались с обозами – годы брали свое, время гналось за непослушным стихотворцем по пятам. Теперь он подолгу оставался в одном месте, подолгу отдыхал от своих представлений, но стоило ему встать перед толпой и набрать полную грудь воздуха – и чародейский голос снова завораживал, а слова сплетались в чудесные истории, от которых все так же хотелось смеяться и плакать. Ветер не утерял ни капли своих чародейских сил, а вот человеческие были на исходе. Илча появился вовремя и тут же стал неотлучным, незаменимым. Заботился, разузнавал, устраивал все дела, пересчитывал заработанные деньги, и был счастлив, в первый раз в этой проклятой жизни. До того дня, как появился он.

Илча никогда б не приметил эту фигуру в самом дальнем и темном углу, если бы в жаркой и душной зале, полной пришлого люда, незнакомец не оставался в низко надвинутой шляпе, словно не желая быть узнанным. У Илчи же еще со времен знакомства с Эрин и ее братцем водились кое-какие недоделанные делишки, потому таких подозрительных типов он примечал всегда. Иногда он украдкой поглядывал в тот угол, но ни разу не застал незнакомца врасплох. Этот странный человек просидел до самого конца представления, пока Ветер устало не опустился на лавку, прощаясь со зрителями, и лишь потом, когда харчевня опустела, приблизился и заговорил.

Так Серый снова появился в его жизни. Разве можно не узнать этот голос, даже сейчас приходящий во сне и отдающийся колокольным звоном! Даже сейчас в груди от него стеснение, и жжет слегка – там, где осталось Драконье клеймо.

И что же? К ужасу Илчи оказалось, что Серый не первый раз является к Ветру, и стихотворец встречает его, как старого знакомца, и даже больше, рад ему. Быть может, на старости лет Нимоа все же помутил его рассудок?

Они проговорили всю ночь, Ветер с нежданным гостем. С тех пор Серый наведывался не однажды, примерно раз в полгода, даже почаще, и всегда один, всегда неузнанный, пряча свое ужасное, искореженное обличье от посторонних взглядов. И каждый раз он просиживал сутками напролет, уединившись с Ветром, или же оба они куда-то отправлялись, покидая Илчу в полной неизвестности. Оставалось только гадать, вернется ли стихотворец, но тот возвращался, усталый и растревоженный, и в то же время непонятно довольный, а вскоре появлялись новые истории, от которых щемило сердце.

Движимый беспокойством, Илча посматривал за ними, прислушивался у дверей, но то, что удавалось ухватить, по большей части оставалось темными обрывками непонятного целого, точно эти двое знали какие-то тайны, к которым нельзя прикоснуться простому смертному. А еще были стихи, много стихов, таких, что Илча никогда не слышал ни прежде, ни после того. Таких, что Ветер ни разу не рассказывал на публике. Обидно и тревожно. Что же это Лассар удумал и за что стихотворец его так привечает? После всего, что было?

Разум Илчи не мог вместить, что известный всем Лассар на деле оказался никем иным, как Серым, старым знакомцем еще по Вальвиру! Лассар, про которого земля полнится слухами куда больше, чем про Вольного Ветра, величайшего из стихотворцев! Лассар Благословенный и он же Проклятый, с которым, как говорят, считаются и в Вольных Городах, и в Царстве Витамов. Говорят, что его сам Дракон то ли крылом осенил, то ли опалил священным пламенем, подарив многие знания и благости, а еще болтают, что он, верно, сам Дракон и есть, Сын Нимоа, только в человечьем обличьи. А на самом деле… И зачем стихотворец ему помогает?

Илча тут же пристал с этим к Ветру, но тот лишь глядел, ничего не объясняя.

"Прими это, – сказал он, – или не принимай. Доверяй мне или не доверяй. Но не стоит бежать на городские улицы, – он мягко улыбнулся, – и спешно раскрывать людям глаза. Сперва сам научись смотреть".

Доверять ему! А сам-то! Полтора срока назад, сразу после освобождения из Вальвирского Святилища, он едва полслова уронил про то, что там по правде случилось. Сам Илча мало что помнил, а еще меньше уразумел. Бесконечно окоченевший на верхушке башни, не в состоянии двинуть ни единым членом, мучимый ожиданием страшной участи, напуганный до смерти, что он мог? Только на чудо надеяться да взывать к Нимоа! Даже развязки хорошенько не мог припомнить, только метания Ветра, что казались тогда беспомощными и бесцельными. Им чудом повезло. И кто во всем виноват? Кто виноват, что величайшего из стихотворцев чуть по всему свету не ославили? И почему тогда их все-таки отпустили, чуть не пинками выгнали?

Стихотворец явно отговаривался, не желая раскрывать настоящую правду. Дескать, Серый вышел на открытую площадку, намереваясь устрашить своего гостя, и чуть сам не достался дварам на поживу. Пришлось звать людей, спасать его, и в благодарность за то они теперь свободны. Тогда Илча глотал каждое слово Ветра, упоенный нежданным спасением и благодарностью, теперь же, наученный жизнью, разжился собственным умом. И если стихотворец скрывает правду, дело его, но пусть так и скажет, зачем же Илчу за глупца держать! И еще, коли все так и сталось, хоть вполовину, зачем было Серого спасать, двар его забери?

Илча сделал для Ветра все, что мог: долго укрывался, носа не высовывал, по просьбе стихотворца молчал про Драконьих слуг да про то, что случилось в Святилище, а потом пекся о нем в старости – и ведь никто другой, а только он! – и что получил взамен, кроме пренебрежения, обиды?

Утром он ушел. Куда ноги понесли. Но прошло всего дня три, а Илча уже затосковал. На расстоянии все кажется иным, а злость, как говорят, не зря уходит в ноги. Вдруг именно теперь, в этот самый миг, он нужен стихотворцу, а вместо того бесцельно топчет неведомые дороги! И он вернулся, воображая себе всякие ужасы. Но Ветер не исчез опять бесследно где-то между Легеном, Ласпадом и Миррой, не занедужил смертельно, не затаил обиды. Он попросту ждал, когда Илча образумится и явится обратно. Если явится.

"Я должен тебе два дневных срока, – только и сказал он, – но ты обошелся меньшим. Пора в путь, я здесь уже засиделся".

И хотя с тех пор разговоры про Лассара заходили не раз, понятнее так и не стало. Илча просто смирился с тем, что этот странный человек, ловко прикинувшийся перед всем миром чуть ли не сыном Нимоа, время от времени наведывается к Ветру, где бы тот ни оказался. Он так и не привык к странному гостю, что внезапно, без предупрежденья, возникал на пороге: сжимался и невольно отводил глаза, хоть не ему пристало бояться, а Серому. Но стоило тому обратиться взором к Илче, и невозможно было вынести непостижимой силы этих глаз. Точно сейчас откроется что-то страшное и непременно постыдное про него, про Илчу, и отменить того будет невозможно. Он стал избегать нехорошего гостя, послеживая со стороны, послушивая издалека, урывками.

Лассар и Ветер говорили про многое, но все больше обрывками, полунамеками, точно знали друг друга целую вечность. То про какое-то тяжкое бремя, то про совсем незнакомых людей, то про Жемчужины, о которых Ветер и без того любил рассказывать, да еще так, будто они самые что ни на есть живые и настоящие! Про Драконов, будто оба не раз их видали… Но Ветер-то – дело ясное, он всегда свои выдумки с явью смешивал, да так красиво, что Илче не раз хотелось плюнуть на все и поверить, кинуться с головой в эту сказку, пуститься на поиски приключений, как Сид из "Жемчужины". А вот Лассар, зачем подпевал да подыгрывал стихотворцу, какою сетью уловил, какой платы взамен потребовал?

Все изменилось в разгар весны, когда они прибыли в Фалесту. Приближался Срединный День Весны, его еще кличут Днем Восточного Дракона. Илча не любил этот город – уж очень много нехорошего с ним связано, но Ветер почему-то ни за что не хотел обойти его стороной. А после ни за что не хотел оставить, хотя прилюдно выступил всего-то раз, а после отдыхал дня четыре: то взаперти отсиживался, то бродил по вечерним улицам, избегая лишних взглядов. Не отвечал на расспросы, только усмехался. Словно ждал чего-то и никак не мог дождаться.

Наконец, Ветер с самого утра велел Илче известить хозяина о новом представлении. Оставалось только возносить хвалы Нимоа: казалось, здешний воздух благоприятствовал обретению бодрости и отступлению немощей последнего времени. Даже отстраненность как будто исчезла, стихотворец вновь искал общества своего спутника.

Было от чего радоваться – такое случалось все реже. И ничего, что снова пришлось выслушать старую, давно знакомую историю про Жемчужину, и безо всяких стихов и прочих красивостей, точно речь шла о произошедшем, давно минувшем. Ветер часто путал явь со своими выдуманными приключениями, не раз поворачивал так, точно все с ним самим и случилось. Илча привык, так даже интереснее. Вот и сегодня стихотворец взялся повторять не раз слышанное, однако без прежнего спокойствия, с непонятным упорством, то и дело пытливо заглядывая в глаза. Илча встревожился, а когда Ветер принялся настойчиво чертить давно знакомые картинки на куске пергамента, то и вовсе потерялся. А может, все-таки правда? А что если…

Стук в дверь осадил его внезапную горячку. Сказитель замолк, слова отзвучали, возвращая обоих в привычную жизнь. Пожаловал сам хозяин. Общая зала битком набита, люди давно уже ждут. Ветер лишь вздохнул.

Илче тогда показалось, что стихотворец жалеет о данном обещании, но нет, сегодня он щедро расходовал дар, отпущенный ему Нимоа, словно вознамерился сжечь его без остатка. Точно в воздухе парил. А после едва добрался к себе, распластался на лежанке.

Опускалась ночь, и хозяин уже успел наложить запоры, когда какой-то поздний путник принялся настойчиво колотить в ворота. Стихотворец тут же послал Илчу узнать, как будто ожидал чего-то.

Стоит ли говорить, кем оказался ночной гость! Снова Серый. Он влетел, как сама буря, однако бросил единственный взгляд на Илчу и сразу успокоился.

"Наконец-то", – встретил его Ветер.

"Я торопился", – коротко ответствовал Лассар.

И вновь они со стихотворцем прободрствовали всю ночь, вызывая у добровольного стража зубовный скрежет. У Ветра ведь и так сил нет! После сегодняшнего-то… А они там шепчутся без сна! Ничего человеческого нет у этого Лассара.

А как только забрезжило утро, Серый куда-то отлучился и скоро вернулся с легкой повозкой. Они отбыли, опять не прихватив с собою Илчу. Тот полдня мерил шагами подворье, пока они вернулись. Стихотворец стал совсем прозрачным, так обессилел, гость, как обычно, скрывал обличье, на котором и так ничего не прочтешь. И вновь они заперлись, о еде так никто и не вспомнил.

Илча уселся под дверью, не на шутку встревоженный. Но то ли сам Ветер, то ли гость его, наверно, догадались, что кто-то может услыхать их: говорили очень тихо, ни словечка не разобрать. Прошла целая вечность, пока послышались шаги, но на беду, ноги у сторожа изрядно затекли – вовремя отскочить не удалось. На пороге показался Лассар.

– Входи, – уронил только одно слово, не выказывая ни удивления, ни гнева.

Илча кинулся к лежанке. Уходящий Канн позолотил все вокруг, но лицо стихотворца уже утеряло всякие краски.

– Я лекаря позову… – растерянно пробормотал Илча, не решаясь, однако, сдвинуться с места.

– Не стоит, – очень тихо, но четко ответил Ветер. – Лекарь не понадобится… Не нужно лишней суеты.