Текст книги "Жемчужина из логова Дракона"

Автор книги: Людмила Минич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Господин Тринн оказался бесконечно добрым человеком. Он никогда не обижал Ветра. Год спустя, на излете зимы, когда уставшие тучи бросались напоследок снежной пылью, мальчик, против своего обыкновения, не прибежал рано утром в учебную залу, а притащился уже впотьмах, весь в слезах, едва держась на ногах от холода и усталости. Учитель сам отвел его к начальнику городской стражи и заявил о пропаже старшего брата. Пока Ильгрита искали, он сам кормил Ветра и выплачивал те жалкие крохи, что полагались хозяину за подвальчик, где мальчик продолжал ютиться, теперь уже один. Он сам постоянно справлялся о поисках, наведывался к стражникам, а когда все сроки вышли и надежда иссякла без остатка, Олтром Тринн взял Ветра к себе.

Теперь-то Ветер понимал, что надежды не было с самого начала, пропавших ночью на улице находили только мертвыми. И потому испытывал двойную благодарность. Он прожил у Олтрома очень долго. Вся его юность прошла в этом доме: сначала в крыле для слуг, а потом и в господских покоях. Он вырос в школе, продолжал прислуживать, настаивал, когда Олтром хотел его заменить. Они очень сблизились, ведь Учитель и сам был одинок.

Ветер оказался способным. Может, и не лучшим, но безусловно усерднейшим. Хлеб Олтрома никогда даром есть не хотел. Но он вырос, и его заменили на другого мальчика-слугу. Тогда Ветер стал зарабатывать переписью свитков, переводами по случаю. К тому времени он стал для Учителя и другом, и компаньоном, и тот без устали снабжал своего выученика рекомендациями, представлял его всем, заинтересованным в такой работе. Хотя втайне, в глубине существа, Ветру нравилось оружие, быстрота, металл, и с некоторых пор у него появилась мечта прикупить арбалетную мастерскую, хотя бы небольшую.

После того как Олтрома, уже умиравшего, принесли домой, Ветер несколько дней неотлучно просидел у его ложа, видел, как тот задыхался, слышал предсмертные хрипы, проводил последний вздох. Похоронил его. И скоро объявились наследники. Откуда бы это? Ведь Учитель был на редкость одинок. За все эти годы Ветер ни разу не видел, чтобы кто-то из родичей навещал его, только друзья.

Ветра выставили из дому. Он попытался обосноваться неподалеку и продолжать переписывать книги, чтобы хоть что-то отложить на осуществление мечты его жизни, но вскоре по всему городу расползлись грязные слухи о смерти Олтрома. Ветер в них представлялся злодеем, добивавшимся скорой кончины благодетеля. Пришлось спешно убираться из Вальвира, пока власти с усердием не взялись за дело, оставив друзей, потеряв всех прежних ценителей своего мастерства, навсегда одевшись недоброй славой.

Как мог Нимоа допустить такое? Чтобы любимый ученик, боготворивший Олтрома, бежал из города, как убийца… Как он позволил вырасти столь гнусным, несправедливым подозрениям? Но как бы эта боль не терзала сердце, Ветер никогда не был ни дураком, ни героем, он поступил правильно.

Начались скитанья. В отличие от Силивеста Брана, Ветру не везло до крайности. Будучи в Краю Вольных Городов, он все время перебирался с места на место, примеривался ко многому, стараясь зацепиться за пристойное дело. Перебиваться же приходилось случайными заработками. Не попадалось ничего, что ему подошло бы. Писцом без должных ручательств наняться не удавалось, в лавку его взяли только раз, да и то, продержали всего ползимы – видно, не тому учил его Олтром. Иногда выпадала возможность подсобить иноземным торговцам, перекладывая с одного языка на другой их скучные разговоры. Но это редкость.

Он решился перебраться к витамам, в Кетэрсэ, где находилось самое известное Хранилище Пергаментных Свитков, величайшее в мире. Далековато, но тогда он счел, что идея хороша. С такими жалкими сбереженьями ему не удавалось приставать к большим обозам, и по дороге его, как водится, грабили, и притом не раз. В Кетэрсэ Ветер добрался нищим бродягой. Какова же была досада, когда оборванца не пустили дальше привратника Хранилища. Он настаивал, он до ночи просидел перед главным входом, а утром явился опять. К вечеру второго дня к Ветру вышел один из Хранителей, но лишь для того чтобы сказать: если бродяга не уберется, то стражники вышвырнут его из города и никогда не впустят вновь.

И вот тут, когда Ветер, шатаясь от голода, уныло брел улицами Кетэрсэ, он встретил Брэнна Пересмешника. Три года он колесил с Брэнном и его труппой. Новый знакомец, как это ни странно для бродячего лицедея, вышел из солдат, себя и своих людей в обиду никому не давал. Именно он приучил Ветра не только таскать за собой нож и плохонький арбалет, но и применять их к делу. Веселая труппа Пересмешника усердно защищала то, что удавалось заработать с таким трудом, не страшилась ни бродяг, ни разбойников. То были нелегкие, полуголодные годы, но после целого срока – пяти бесконечных лет скитаний в одиночестве Ветру было, наконец, хорошо.

Далеко отсюда, на границе Империи Индурги и Короната Пелах, на большом постоялом дворе со стершимся из памяти названием, какой-то пьяный солдат вдруг заорал, указывая пальцем на одного из актеров, которого Ветер знал под именем Красавчика Трини: "Вот он! Тот самый вор, что обокрал меня во Фриште! Держи его!" Труппа Пересмешника никогда не бывала во Фриште, да разве пьяные солдаты, ставшие на ночной постой, стали разбираться? Они сразу схватились за оружие, актеры – тоже. Дрались отчаянно, терять ведь нечего, но с самого начала у них не было ни единого шанса. Уж больно силы неравны. Схватка выкатилась на площадь перед трактиром, и Ветер, свалившись от удара, видел, как Брэнна, Трини и еще двоих затоптали сапогами озверевшие солдаты.

Сам же Ветер мало чем отличался от мертвого, и его подобрал человек со странным именем Уквештан, местный плотник. Иначе раненого сожрали бы двары. Два дня, пока солдаты стояли в маленьком городке, эти люди всем семейством прятали Ветра, потом отхаживали, тоже тайно. Рана оказалась не смертельной, и он оправился, однако к тому времени все остатки труппы, уцелевшие после бойни, исчезли без следа. Если кто-то уцелел. Ветер снова остался один и пошел бродить дальше.

А потом он встретил Тэрмила-Лучника, который спас его от верной гибели. Пригрел у себя в пещерах, выходил. Тэрмил никого не боялся, даже дваров, знал, как с ними обращаться. Человек был отчаянный, но сердечный. Разбоем промышлял, однако, если только можно было, жизни старался не лишать. Не всегда выходило, конечно. Он Ветра и наставлял что да как. С тех пор Ветер тоже дваров не боится. Остерегается только, он же не безумец.

Вот и бродил он с Тэрмилом. Тот постоянно был в движении, долго никогда на одном месте подолгу не задерживался. В Бархассе свои же братья-темники, ворье, его властям сдали. Ветра чудом не зацепили. И уже на следующий день он из толпы наблюдал, как Тэрмила вздернули. В Бархассе казни публичные.

А потом Ветер сам перебивался новым ремеслом, унаследованным от Лучника, воровским. Так проще. По крайней мере, с голоду не пухнешь. И урок усвоил крепко: не хочешь быть битым – поклонись местному хозяину города. Не тому, конечно, что в Городских Советах заседает, а Королю притонов, Старейшине воров и так далее. Не хотелось идти по пути Тэрмила. А с этой весны он промышлял уже в Ласпаде.

А потом ночью в Ледах ему встретился Силивест Бран, который указал Ветру путь в логово, нет, извините, Обиталище Дракона.

Хозяин дома ни разу не прервал его. Закончив свой рассказ, Ветер сразу встал и вышел.

– Да, – протянул старик, оставшись один, – не повезло тебе, Ветер.

Но рассказчик не ушел далеко, остановился за дверью, переводя дух после долгого повествования, и потому услышал последние слова. Он снова возник на пороге, покачал головой, не соглашаясь:

– Нет, это не совсем так, господин Бран. Мне всегда встречались хорошие люди.

И опять исчез.

Ветер пробыл у Силивеста Брана до зимы, а потом еще немного. Старик почти совсем оправился, начал выходить. Положение Ветра при нем, казалось, всех удовлетворяло.

Но в один прекрасный день на улице к Ветру подкатился небезызвестный среди темников вор по кличке Сухой, небольшая фигура, так себе, мизинец левой руки Косого Либийца. Так вот, где Ветер осел, нашептывал посланец, в доме у самого Брана! Ловко, ловко обкрутил старика, слов нет… А они все думали-гадали, куда это свой брат-"кормилец" запропастился? А что он задумал-то? А помнит ли Ветер, что с друзьями делиться надо? Небось, память не отшибло на радостях? Старичок-то, поди, не знает, какую зверушку в доме пригрел? А то б уж давно Ветра в Башенное сдал…

Ветер тут же расписался в вечной любви к Косому. Вернувшись же домой, первым делом пошел к старику, рассказал о случившемся. Или завтра утром он исчезнет из города, или поймает грудью арбалетную стрелу. Или болтаться ему на виселице.

Старик тут же написал письмо своему управителю в северную Либию: пускай-де возьмет подателя сего в помощники, он надежен и толков. Ветер даже города такого не знал, затерянное местечко. Как раз чтобы скрыться. Рано утром, лишь только отворились тяжелые городские ворота, Ветер покинул Ласпад на хорошем коне, с письмом Силивеста Брана и солидным запасом полновесных скимбов за пазухой, а еще картой, старательно зашитой во внутреннем поясе.

Съежившись, обняв руками колени, Ветер сидел на куче хвороста в круге сплошного пламени и монотонно ругался на чем свет стоит, уже не извиняясь перед Олтромом. Проклинал все и вся: себя идиота, сумасшедшего старика, Нимоа и всех его Драконов вместе и по отдельности, дваров, что толпились по ту сторону огненного круга на некотором отдалении. Но более всего – свою жадность. Время от времени он прерывался и подбрасывал в огонь еще топлива, чтобы не опадала стена пламени вокруг кучки дров, на которой приткнулся Ветер. Приходилось следить, чтобы сушняк под ним не вспыхнул. Не хватало еще самого себя изжарить.

Пламя трещало споро и весело, держа дваров в отдалении, но Ветру не нравилось, как быстро его великолепная защита, построенная по всем правилам, пожирает сухие ветки. Горка хвороста за ночь истаяла почти без остатка, и Ветер от отчаянных просьб к Нимоа опустить скорее Линн за окрестные холмы переходил к отчаянным вспышкам брани. Надо же было загнать себя в ловушку, своими же руками, да еще так упорствовать в этом. Если он до утра доживет – уйдет и больше никогда не вернется в Бешискур, Ленивые Скалы. Название-то какое… Кто здесь уж никак не ленивый, так это двары. Тут их такое множество, целые тучи, и они так настойчивы в стремлении напиться его крови… или что они там пьют.

Бледно-голубой Линн уже клонился к краю неба, оставалось только ждать, что закончится первым: ночь или дрова, поспешно собранные Ветром накануне. Печальный Линн озарял округу призрачным серебристым светом, поэтому силуэты дваров хорошо выделялись зловещими пятнами абсолютной бесформенной черноты. Они тянулись к Ветру своими кончиками-щупальцами, и те все больше выползали наружу из "тела", удлинялись и утолщались, подобно уродливым "лапам". Хорошо, что двары боятся огня. И летать не умеют. Но Ветра все равно колотило. Спасибо Тэрмилу, научил в свое время некоторым штукам. И самое лучшее средство – огонь. И просто, и действенно. Однако ж кое-что глупый выученик Тэрмила упустил: хворост слишком сухой, а ночи на юге слишком длинные.

И откуда берется эта мерзость? Считается, что приходят двары из-под земли, из своего черного мира. А есть ли он на самом деле, мир тот? Кто видел, как хоть один двар из-под земли вылез? Ветер, например, не видел, а ведь он на своем веку не одного двара повидал. Особенно в последнее время. А ведь многим и вовсе ни одной твари встречать не доводилось, потому что сидят они по ночам в своих домишках за крепкими запорами, и правильно делают. А вот жертвы дваров Ветер видывал неоднократно. Видали и другие. И вроде ничего такого, только ужас на обличье и странное оцепенение… и кожа иссиня-черным отливает. И больше ничего, только кое-где точечки, царапины, будто щипали человека. Потому и пошли разговоры, что двары кровь человеческую пьют. Да только кровь никуда не девается, уж проверяли. Вся на месте остается, только очень темная становится, почти черная. Так что не кровь они пьют. Однако изучать на собственной шкуре, что там у них на самом деле происходит, у Ветра не было ни малейшего желания.

Служители из Святилищ Драконов говорят, что двары – духи умерших неправедной смертью, вот и мстят они живым. Поэтому чуть только Линн взойдет, вылезают они из-под земли и вперед – людей губить, и пока двар человека не изведет, то сам не освободится. А "съеденный", стало быть, дваром и становится. Вместо того. Только все это сказки для тех, кто их слушает. Служители сами, верно, не знают, что такое эти двары, – Ветер давно сообразил. А какие же они тогда служители? Вот и передают эту сказку от одного к другому. Из года в год. Сами уже, должно быть, поверили.

Линн коснулся горной спины справа от Ветра и двары, казалось, испустили горестный вопль, хотя не раздалось ни звука. Ветра обдало волной жуткой скорби, нечеловеческой и яростной, и твари понемногу начали рассасываться, уползать. Ряды их редели очень быстро и весьма кстати: костер догорал. Диск Линна понемногу исчезал за горами, и вот уже рядом с опавшим пламенем не осталось ни единого темного пятна, но на всякий случай Ветер забросил в огонь все, что у него оставалось, до последнего прутика. А вдруг.

Наконец Линн исчез, вокруг совсем стемнело, но это спокойная предрассветная темень, в котором нет места дварам, и Ветер позволил себе расслабиться. Только теперь он ощутил, как затекло все тело, и вытянулся в круге пепла и догорающих углей, которые кое-где еще лизало пламя.

Надо уходить отсюда, как только Канн взойдет. Скоро уже… Уходить совсем. Сколько он здесь блуждает? Большой срок уже, а это пять малых, и в каждом – пять долгих дней и ночей! Его терпение вышло. За это время он все тут облазил, весь Бешискур.

Да, многое из того, что поведал старик, оказалось правдой. И две пещерки сразу отыскались, те самые, в которых Ветер прятался по ночам от дваров, заваливая вход камнями, и маленький водопадик, дающий жизнь озерку, рыбой из которого он питался. Сонная Ущелина меж двух Небесных Куполов тоже была на месте. И проход из Ущелины в долину он нашел без труда. Возжег пять костров, призвал Детей Нимоа, хранящих его Слезы. Выполнил все, что сказано. Как и следовало ожидать, скалы ответили ему эхом, в остальном – молчание. Каждый срочный день просить милости Нимоа, говорил старик. И вот их уже пять прошло. И каждый раз Ветер возжигал костры. Весь сушняк по окрестным горам растащил.

Вчера, сам не свой от усталости, он потерял последнюю надежду, что карта его хоть чего-нибудь да стоит, и от того так обессилел, что сдуру забылся сном. А когда проснулся и понял, что близится ночь и до пещерки ему попросту не добраться, то рванул сюда, подальше от входа в долину, где хоть какой-то сушняк порубить еще не успел. Скорехонько завел круговой костер, схоронился. Проснись он чуть попозже… Тут бы и смерть его пришла.

Проклятый старик. Заронил в его сердце проклятые семена своего безумия. Вот поехал бы Ветер тогда, полтора года назад, спокойно в Либию… Кто знает, может, в люди бы уже выбился. Ведь единственный раз судьба ему случай счастливый подкинула! Которого полжизни ждал, вымаливал у Нимоа!

Вчерашней ночью Ветер долго перебирал события полуторагодичной давности. Странно, но встреча со стариком и пребывание в его доме запомнились необычайно хорошо. Лучше он помнил только карту, так ясно впечатавшуюся в сознание, словно Ветер продолжал ее зреть на тонких полосках кожи. А потом его жизнь опять сливалась в одну бесконечную круговерть, как и последние три года до встречи с Силивестом Браном.

Он не поехал тогда на север, в Либию. Была зима, и Ветру захотелось южного Канна, веселого и яркого, почти как летом. Он решил продолжить путь на юг, несознательно делая поворот в сторону, указанную картой. И все же совесть немного мучила его. Ведь обещал, что не воспользуется тайной, пока старик не умрет. С другой стороны, как же теперь узнать об этом, оторвавшись от Брана и его торгового царства? Кроме того, ведь не по карте же, в самом деле, он движется. Просто не хочется ему в северную Либию. Какой из него управитель в лавке, даже младший из младших?

Так, едва выехав из Ласпада, он потянулся к своей Жемчужине. Сейчас-то Ветер это понимал. Да, обманул он старика невольно, но теперь уж ничего не поделаешь. И уже получил за это сполна.

Его путь недолго оставался безмятежным. Дорога на юг пролегала через Вальвир – место, где Ветер вырос и больше никогда не должен был появляться, но он решил рискнуть. Остановиться лишь на ночь, что такого? Кто его узнает?

Под Вальвиром, почти в шаге от города, он сделался жертвой братьев по ремеслу. Ограбили почти до исподнего: деньги, конь, теплая одежда, – ничего не осталось, уцелела только карта, подшитая во внутреннем поясе. Главарь, здоровенный детина, любивший, видно, еще и всласть покуражиться, долго выписывал ножом вензеля перед лицом своей жертвы. Напоследок он все-таки выполнил свою угрозу, полоснув на память. Хорошо еще, что Ветер вовремя отшатнулся и удар пришелся не прямо в глаз, а в висок.

Они так и бросили его там, на снегу. Спасибо еще, не добили. Кое-как перевязав свою рану лоскутом рубахи, он тронулся в путь. Сердобольные крестьяне, следовавшие в город, подвезли беднягу до Вальвира на телеге. Собирался вечер, а у Ветра не было ничего: ни ночлега, ни денег, чтобы поесть и заплатить какому-то лекарю. Оставалось только одно – ночлежное укрытие. Такие бараки есть повсюду, даже в самой распоследней деревне сарайчик найдется – для нищих бродяг, которым негде ночевать. Или для несчастливых путников, что повсюду опоздали. Не оставлять же их на поживу дварам, где-то нужно укрыться.

Ветер хорошо помнил Вальвир, ведь он тут вырос. Здесь было несколько ночлежных домов, и он медленно потащился по улице, невольно обращая на себя внимание жалким видом и кровью, обильно сочащейся из-под неловкой повязки. Первое, ближайшее к воротам подобное заведение было забито до отказа. Ветра с шумом вытолкали. Он направился к следующему. Видя, что привлекает к себе много внимания, он выбрал окольный путь по окраинам Вальвира, но дорога оказалась слишком длинной.

Мешковина, что дали ему те же крестьяне, согревала мало, зато голову немилосердно жгло огнем, слабость и тошнота волнами подкатывали к горлу, и Ветер понял, что путь его закончен, еще не начавшись. Но разум отказывался в это верить, и потому ноги упрямо переступали, неся почти безвольное тело. Внезапно все вокруг опрокинулось, ветхие лачужки поплыли перед глазами, и сразу же что-то ударило сзади. Ветер упал и лишился чувств.

Так он встретил Толстого Малаха. Очнулся незадачливый путник уже в казарме. Оказывается, он как раз проходил неподалеку от новой казармы, выстроенной совсем недавно. Знал бы – никогда бы мимо не пошел. Уж больно Ветер с некоторых пор солдат недолюбливал. Но Толстый оказался человеком сердечным и по-своему даже замечательным. Это он столкнулся в переулке с бродягой, истекавшим кровью. Дотащил на себе до укрытия, привел тамошнего лекаря, который ловко заштопал рану, пока Ветер валялся в беспамятстве, а после того, как несчастный очнулся, новый знакомец еще и напоил, накормил.

Ветер назвался сыном разорившегося торговца из Ласпада. Имя себе другое присвоил – опаска взяла, как бы не узнали, уж больно приметный он в Вальвире. Отец умер, наспех сочинял он себе другую жизнь, лавку пришлось продать, а на оставшиеся деньги решил искать счастья на юге, все равно где, главное – подальше от Ласпада, где его знают и почем зря тыкают пальцем. Думал прикупить часть оружейной мастерской, на целую не хватит, так хотя бы в долю, да вот… теперь последнего лишили. Непонятно, благодарить ли злодеев за то, что жизнь оставили. Куда он теперь без единой медяшки в кармане? Да еще на зиму глядя?

Малах сочувственно выслушал приключившуюся под Вальвиром историю, кивал, подпуская крепкое словцо, костерил уродов, которых уже ловили-ловили, да всех никак не переловишь. Тут Ветру опять повезло: ему и правда встречались хорошие люди, но – странная прихоть судьбы – лишь когда его собственная надежда истекала последними каплями крови. Там же, при казарме, он и зазимовал. Со времен своей дружбы с Тэрмилом-Лучником он превосходно разбирался в самом разном оружии. Да превосходно и не надо было. Для того чтобы мести казармы, таскать жратву и выпивку солдатам и чистить оружие и нагрудный панцирь большого умения не требовалось.

Так, под покровительством своего друга Толстого и местной кухарки Оризы он и просуществовал всю зиму в ненавистном Вальвире. Ветра никто не узнавал под глубоким раструбом зимнего одеяния, хотя на улицах ему не раз встречались знакомые обличья. Теперь, после такой досадной неудачи, его все чаще посещала мысль о даре Дракона. Наученный судьбою, он справедливо решил, что пергамент не лучшее хранилище тайного знания. Старик сказал правильно: лишь память – самый надежный тайник. К концу зимы карта была уничтожена, но не раньше, чем в памяти запечатлелась каждая черточка.

Весною Ветер простился с Толстым и тронулся дальше на юг, в сторону Индурги. И чем больше он рвался в Бешискур, тем труднее становилось туда добраться. Богатый воровской опыт снова пригодился – не раз выручал его в пути, зато однажды стоил целой зимы, проведенной взаперти. Яму в Шарчеле Ветер старался не вспоминать – от тех воспоминаний веяло кое-чем похуже смерти. Он постарался забыть и беспрестанный голод, и холод, крутивший кости днем и ночью, и обличья людей, за давностью утерявшие человеческое. Новички, такие как Ветер, держались разом, тем и выживали. Поодиночке – растерзают, и будут терзать до тех пор, пока сам, как безумный, не сцепишься из-за крошек не на жизнь, а на смерть. Покинуть это место удалось лишь чудом.

И вот, наконец, он долез, дополз из последних сил – и все для того, чтобы получить такой щелчок по носу?! При этой мысли Ветер выругался вновь, но уже без особого вдохновения, только чтобы выбросить наружу скопившуюся обиду. Канн поднялся уже достаточно высоко, пора собираться в обратный путь. Путь "куда-нибудь", как он его окрестил. От сложившегося намерения стало легче, и Ветер рывком приподнялся, собираясь вскочить на ноги, когда увидал Драконий Коготь. Точно такой, как описал и потом изобразил на пергаменте старик.

Утренний свет восходящего Канна совершенно изменил облик острозубой каменной громады, высившейся перед ним. Часть ее склона нежилась в лучах света, другая, темная, своими очертаниями походила на тот самый Драконий Коготь. Точь-в-точь. Как же он раньше не замечал? Хотя с прежнего места очертания Когтя могли видеться по-иному… Но ведь ни разу в своих скитаньях по Бешискуру он не видел ничего похожего!

Забыв обо всем, Ветер устремился вперед, к подножию Когтя. И хотя все здесь давно уже было исхожено вдоль и поперек, он без труда нашел незамеченный ранее проход к Драконьему Когтю между скал, точно такой, как указывал старик. Канн стоял почти в зените и воздух раскалился так, что трудно стало дышать, когда Ветер нашел тот самый треугольный вход в пещеру. Вошел. Внутри царила прохлада, словно зной не мог просочиться сквозь незримую границу.

Ветер вынул из заплечного мешка факел, запалил его, после недолгого колебания двинулся вперед – все же он побаивался, хоть собственное нетерпение так и глодало, словно в спину подталкивало. Он много раз спрашивал Брана, каков из себя Дракон, но тот лишь почтительно поднимал глаза и скупо ронял что-то вроде: не смею-де тайны раскрывать, но бояться его не надо, он не страшен. Драконы – это же Высшие Существа, Дети Нимоа. Тем не менее, Ветра пробивала легонькая дрожь. Может, это потому что одна из старейших легенд сейчас обретала плоть и кровь?

Нимоа, хозяин мира, держащий его на своей спине и огромными крыльями направляющий в необъятном Пространстве Света, собрал как-то Детей своих, созданных по своему подобию, и спросил, почему так тяжела его ноша. Разве людей стало больше в этом мире? Нет, ответствовали Дети-Драконы, призванные хранить человеческий род, не столько прибыло людей, сколько умножились их скорби. Они так тяжелы, что могучие плечи Нимоа сгибаются под бременем людского горя. Опечалилось сердце Нимоа – и содрогнулся огромный мир. Заплакал Великий Нимоа – и с небес обрушились потоки, смывая все людские скорби, тяготы и печали. Легче стало плечам Нимоа – и заплакал он тогда вновь, уже от радости. Эти редкие светлые слезы медленно падали с неба, освещая все вокруг.

И сказал Нимоа Детям своим: вот слезы мои, приношу их людям в Дар, а вас, Дети мои, прошу беречь их до времени. Пусть каждая слеза моя обернется Жемчужиной, и настанет время, когда за ними придут достойные. А до тех пор стерегите их в своих пещерах. И Драконы старательно собрали весь жемчужный урожай, и хранили его с того дня в своих Обиталищах, дожидаясь часа, когда за сокровищами придут достойные. И лишь Канн, немой свидетель, долго стоял тогда в небе, освещая Драконам землю. С той поры каждый год в день Ниаканн он задерживается на небе дольше всего, словно ожидая, что Слезы Нимоа вновь начнут падать на землю, и, не дождавшись, грустный, садится за горизонт, чтобы завтра появиться позже и уйти раньше.

Кто бы мог подумать, что это окажется правдой! Хотя бы отчасти!

Ветер добрался до конца пещеры: дальше хода нет, лишь у ног темнела узкая расселина. Он опустился на колени, сунул туда факел, озирая стены. Прямо на камне светился знак из одной вертикальной черты и двух косых поперек нее. Пока все было так, как рассказал старик. Ветер достал приготовленную веревку. Руки дрожали, но он старательно закрепил ее вокруг каменного уступа, что, как рог, торчал подле узкого лаза, и начал осторожно спускаться, оглядывая каменную стену в поисках такого же знака. Он нашел его не без труда и поднес поближе факел, с замиранием сердца ожидая превращения.

От пламени знак засветился ярче: сначала разгорелся молочно-белым цветом, затем поползли золотистые прожилки. Ветер подождал еще, и золотистые полосы окрасились кроваво-красным. Черты вдавились в камень, ушли вглубь, как будто только контуры их были настоящими, а то, что их наполняло, волной отхлынуло внутрь. Послышался рокот, Ветер повернул голову и увидел, что стена пошла трещинами. А ведь казалась совершеннейшим монолитом. Еще немного – и часть стены, обозначенная трещинами, раскрошилась на глазах. Наконец шум прекратился, и Ветер опасливо заглянул в образовавшееся отверстие. Его встретила темнота. И еще тишина…

Отступать, наверно, поздно. Или нет еще? А что ему терять? Все, что можно, он уже потерял. Уж лучше пусть его съест Дракон, подумал Ветер, забыв о том, что этой самой ночью отчаянно трясся за свою жизнь. Зашвырнув факел внутрь, он скользнул в отверстие.

Он недолго пробирался ползком, выход оказался рядом. Ветер высунул голову, посветил: еще одна пещера. Здесь указания Силивеста Брана заканчивались. Единственное, о чем он еще обмолвился – это что дошедшего сюда ожидают всевозможные испытания, для достойных. Но про это нельзя говорить ни слова.

Ветер вылез, отряхнулся и медленно тронулся вдоль стены, освещая себе путь. Скала тут выглядела совсем иначе: светлый камень был богато инкрустирован подземными кристаллами, на свету от факела горевшими не хуже драгоценных камней. Он опомнился, когда услыхал знакомый рокот. Бегом вернулся на прежнее место, но застал одни лишь трещины. А потом и их не стало. "Каменный мешок, ловушка!" – только и успел он подумать, как огонь дико зашипел, плюнул прямо в лицо снопом искр и погас. Ветер очутился в кромешной тьме и просто застыл на месте, ожидая, что за этим последует.

Стоял он так довольно долго, ничего не происходило. Глаза постепенно начали привыкать к темноте. А потом выяснилось, что никакие это не глаза, просто мягко засветились стены пещеры. Самоцветы разгорались все ярче, некоторые камни так и сверкали из стен, словно к ним опять поднесли огонь. Никогда прежде он не видел такой неземной красоты. Разноцветные звезды кристаллов сияли отовсюду: из пола, стен, далекого свода пещеры. Россыпи маленьких огней мерцали и переливались, гоняясь друг за другом. Единственное, что не сверкало, это узкая извивающаяся лента на земле, сильно напоминавшая тропинку. На ней Ветер и стоял. В самом начале. Или в конце.

Если это приглашение, то следовало его принять, тем более что дорога назад отрезана, и путник двинулся вдоль тропы. Ветер быстро шагал, чего время попусту терять, но казалось, он оставался на месте, только яркий узор камней вокруг растягивался, будто плыл. Хотелось еще прибавить шаг, но он удержался, не поддаваясь наваждению, и скоро терпение его вознаградилось: противоположная стена все же двинулась к нему. Наконец она приблизилась настолько, что Ветер не без удивления разглядел самую обычную дверь. Совсем не такие врата приличествовали этим подземным чертогам.

Что теперь, открыть ее? Этим его не испугаешь. И Ветер дернул скобу на себя, как только подошел, без всякого раздумья и передышки.

Дверь отворилась на удивление легко, и гость заглянул вовнутрь. Такая же пещера, только не столь же яркая. Он решительно шагнул через порог и последовал дальше за узкой лентой дороги. Даже не удивился, когда обернулся назад и не увидел не то что двери, а и стены – та успела изрядно отдалиться. Ветер повернулся, намереваясь продолжить путь, и чуть было не соскочил с тропинки от неожиданности.

На тропе стояла женщина необыкновенной красоты и явно благородного происхождения. Открытое белое платье, расшитое слепящими прозрачными самоцветами, отчасти скрывало стан, но Ветру показалось, что она необычайно стройна и восхитительна. Темные вьющиеся волосы, собранные прядями, рассыпались по плечам. Никакой шапочки или обычных золотых нитей – ничего, что скрывало бы их естественную прелесть. Необыкновенная красота. Как это можно описать? Все в ней восхищало, все было совершенным, что ни возьми: благородный облик, слегка удлиненные к вискам глаза, точеные черты, как у самой прекрасной статуи, когда-либо созданной рукою человека. Только кожа была бледновата, словно изголодалась в этой пещере по дневному Канну. Сколько же она тут томится?

Ветер, потрясенный, любовался ее красотой, как вдруг у него внутри, в голове, отчетливо и звонко раздалось:

"Приветствую с добром тебя, Ветер!"

Ветер удивленно вздрогнул. Должно быть, он все-таки тронулся умом этой ночью, так как девушка безмолвствовала, лишь глядела на Ветра спокойно и величаво. Откуда же она взялась?