332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Людмила Салдадзе » Ибн Сина Авиценна » Текст книги (страница 7)
Ибн Сина Авиценна
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:27

Текст книги "Ибн Сина Авиценна"


Автор книги: Людмила Салдадзе






сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

Что осталось от неимоверных усилий князя ашина, запертого в 439 году в Наньшаньских горах? Думал ли он тогда, что все кончится старухой, которая в Китай же, (от кого Ашина и спасал тогда свой народ) обратно его приведет? Думала ли три юности – Кутлуг, Тоньюкук и Кули-чур, поднимавшие народ против сытости в чужой земле, что так все кончится? Думал ли Кюль-тегин, сделавший из своей жизни щит народу, что, так все кончится?

Лежит теперь его глиняная голова в траве, засыпаемая землей, около Орхонского камня, разбитого уйгурами, и только ветер читает слова, написанные Йоллыгом, оплывают они пылью, тиной, забвением.

Остались от всех этих неимоверных усилий лишь поспи, тягучие, надрывающее сердце, которые поют в Бухаре караханиды, потомки карлукских племен чигиль и ягма. И Ибн Сина мучительно вслушивается в них, ищет в горькой их правде ответ, на свои мысли, всматривается в один и тот же узор на попонах, поясах, сумах, ножнах, колчанах, настойчиво наносимый материнской руной, и вспоминает свою сказку из детства. Только теперь она звучит по-другому:

Солнце – Степь, родина, дом.

К солнцу летит гусь, на крыльях которого Алпамыш писал письмо из плена, – это душа Ката, Кутлуга, тоскующих в Китае, по Степи, душа всех тюркютов.

Красавица – Китай, дипломатия, ссорящая братьев.

Разбитое трещиной лицо – предавшие. Степь хан Жангар, дочь Тоньюкука По-бег.

Конь – традиция, дух предков, единственное, что может спасти.

Человек на коне с солнцем в руках – Ашина в Наньшаньских горах, подвиг трех юношей: Кутлуга, Тоньюкука и Кули-чура, подвиг Кюль-тегина и Йоллыга, который не на крыльях гуся, на камне – навечно на писал об истине, выстраданной его народом.

На Западе, в Согде, тюркюты ашина (династическая линия) продержались до первого Саманида Исмаила, народ же тюркютский почти весь исчез. Верховодил теперь всеми в Согде «десятистрельный тюркский народ», поочередно выделяющий из себя то каблуков, то дулу, то нушиби, то тюргеше.

Бухарские ашины шли от побочной династической линии. У Наршахи Ибн Сина читает: в 674-м году умер Бидун, который построил Арк и повесил на воротах Железную плиту со своим именем. Наршахи видел эту плиту в X веке. 15 лет после Бидуна правила его жена Кабадж, оставшаяся с малолетним сыном Тах-шадом. В ее правление и приходят первые арабы.

Она откупается от них, как может, сберегая Бухару.

Умерла а 689 г. «Каждый пожелал тогда захватить ее царство, – читает Ибн Сина у Наршахи. – Много было смут в Согде». А тут еще пришел знаменитый арабский полководец Кутайба, – не пограбить, а захватить Согд.

Кутайба взял Пайкенд, отбил тюргешей, словно надоедливых ос, посадил на трон (после 20-летннх мытарств) сына Кабал ж Тах-шада, Который за это принял ислам и сына своего назвал Кутай бой. И в первый раз пошли золотые караваны из Бухары в Багдад.

В 720, 724 годах Бухара восставала после смерти арабского полководца Кутайбы, читает Ибн Сина у Наршахи. Приходили тюргеши из Семиречья, поддержали согдийцев. Князь Пенджикента ашин Диваштич, теснимый арабами, поднялся в горы, захватив с собой архив своего княжества, но арабы достали непокоренного согдийца на горе Муг [47]47
  Архив ни горе Муг (северный Таджикистан) был найден в 1947: письмена ни коже, древний согдийский язык.


[Закрыть]
и распяли его на щите.

В 734 году все же отложились от арабов Бухара, Самарканд, Чач и Фергана. Недаром еще Квинт Курций Руф сказал Александру Македонскому: «Ты мне назначаешь Согдиану?! Которая столько раз восставала и не только еще не покорена, но и вообще не может быть покоренной!»

Десятилетняя независимость от арабов дорого, однако, стоила Согду: было перебито почти все мужское население. Арабский полководец Наср ибн Сейяр ушел в Хорасан, чтобы набрать там новую армию из персов, пригнал ее в Согд – не столько для боев (воевать уже было не с кем), сколько для поддержания Народа: от персов и согдиек образовался новый этнос, новый народ – таджики [48]48
  См.: Л. Гумилев, Этногенез и биосфера земли. Вып. 1 Ленинград, 1979, с. 701.


[Закрыть]
.

Варахша… Село под Бухарой. Сколько раз в детстве проезжал мимо него маленький Хусайн с отцом. И отец говорил о тюркской крови, пролитой здесь. В 767 году арабы убили Кутайбу, сына Тах-шада, потом Кут-Сукана, второго его сына, и Буниата – третьего сына. Каждый из них пытался восстановить свободу Бухары. «сидел Буниат, – читает Ибн Сина у Наршахи, – в Варахше, своем дворце, и пил и гостями вино. С высоты он увидел быстро двигавшуюся по направлению к нему конницу. Он понял, что это воины халифа. Хотел принять мери: послать гонца за гвардией, что стояла под Бухарой, но… конница приблизилась, и все, ни слова не говоря, бросились на него с обнаженными саблями и убили». Дворец же сожгли [49]49
  Обугленным и откопал дворец археолог В. А. Шишкин в 1852 году.


[Закрыть]
.

Халиф, наконец, решил покончить с ашинами, отнял у них все земли, весь доход. Царствование же на троне стал считать службой и платил им за это деньги. Тая длилось до 874 года, до прихода Исмаила Самани.

«Время Саманидов, – пишет академик А. Семенов, – было время, подобное которому редко повторяется в течение культурно-исторической жизни народа. Этот размах человеческой мысли, просветленный обширными познаниями в современных той эпохе науках, произвели Ибн Сина, Фирдоуси, Беруни».

Мы расстались с Саманидами на их потомке Бахраме Чубине, женившемся на дочери главного тюркютского хана Юн Йоллыга, сыне Шету, и поселившемся жить в Балхе (племя «гар-рга-пур» – «сын вороны»). Когда два льва – Иран и Византия боролись за господство в мире, они не заметили арабов, вышедших из Аравийской, пустыни с новой религией – исламом. Одним ударом Сасанидский Иран был погублен в 651-м году. Но оставалась надежда на последнего иранского царя Йездигерда III, избежавшего плена. Он унес с собой корону, царскую печать и сокровища Афрасиаба: пояс, корону, серьги Сиявуша, которые захватил в Пайкенде, под Бухарой, Бахрам Чубин у сына убитого им Савэ.

Если из-за этих сокровищ поссорились шах Ирана и лучший его полководец, то можно представить, как разгорелись глаза у наместника Мерва Махуя Сури, к которому пришел Йездигерд III? Не решаясь напасть на стражу царя. Сури тайно позвал нушибийского вождя Бижан-тархана, кочевавшего у Балха. Бижан-тархан разбил ставку Йездигерда III, но Йездигерд спасся, прешёл на мельницу около Мерва, где его, по преданию, сонного убил мельник.

Сури стал обладателем сокровищ Афрасиаба, иранской короны В печати. Взял Балх, Герат и пошел в Согд, на Бухару, но тут тюркют Хеллу, правнук Савэ, разбил его, мстя за Йездигерда: Йездигерд и Хеллу – праправнуки Истеми: прадед Йездигерда – Хосров Ануширван был женат на дочери Истеми.

Итак, арабы прервали культурные традиции Ирана: вот тут-то в начинается шиитское движение, под знаменем которого персы стремились вернуть свое былое господство возродить свою былую культуру. Халиф Сулайман [50]50
  VIII век.


[Закрыть]
сказал: «Удивляюсь я этим персам. Он и царствовали тысячу лет и ни одного часа не нуждались в нас. Мы царствуем сто лет и ни одного часа не можем обойтись без них!» А вот еще одно высказывание – англичанина Линдера, XX век: «Персы постоянно, – снова поднимаясь после эпохи притеснения, спасая, таким образом, свою национальную сущность, – переносили на своих победителей – греков, арабов, турков, монголов – значительную часть собственного духа и создавали для себя после разрушения новые культурные условия. Даже свою политическую самостоятельность они несколько раз возвращали себе после больших промежутков».

Как же на этот раз произошло возрождение традиций персидской культуры и персидской государственности?

Первое, что удалось персам, – это стать визирями и министрами у аббасидских халифов. Бармакиды – потомственные жрецы буддийского храма Наубехар в Балхе – уговорили Хейзурану, мать наследников халифского престола, задушить подушкой старшего сына, чтобы к власти пришел младший – Харун ар-Рашид, знаменитый впоследствии халиф. При нем персы поставили регентом Яхъя Бармака, бывшего фактическим халифом около десяти лет. Бармакиды возродили сасанидскую государственность. Но погибло это начинание самым неожиданным образом: у Джафара, сына Яхъи Бармака, жена того на сестре Харуна, родились двое детей, а Харун в свое время поставил молодоженам условие: «Можете только смотреть друг на друга, так как моя сестра – царевна, ты, Джафар, – всего лишь сын моего слуги». Через несколько лет Харун узнал, что у царевны и Джафара есть дети. Весь вечер он провел с Джафаром, ласково простился с ним, прижал его голову к груди, а потом эту голову по тайному его приказу отрубили. Но персы успели уже заявить о себе.

Вскоре Харун получил письмо от своего родственника из Ферганы, посланное Аркаком. Аркак – прадед основателя Саманидской державы Исмаила Самани. По рукописи VIII века видно, что племя Бахрама Чубина, «сына вороны», – боевая единица тюрков. Может, походы тюрков на восток и забросили потомков Бахрама Чубина в Фергану?

«Этот человек, – Харун поднимает глаза на Аркака, – происходят из древней знатной фамилии. Исповедание истинной веры получено им от меня. Крайне необходимо, чтобы ты оказал в отношении его милость».

Харун спрашивает Аркака:

– Где хочешь иметь земли?

– В Балхе, – отвечает Аркак. – на родине предков.

А когда родственник халифа переехал в Термез, Аркак Поехал за ним и купил небольшое селеньице Саман. Внуки Аркака вскоре оказали Харуну услугу, разгромив восстание в Хорасане. Мамун, сын Харуна, дал каждому саманиду по городу. А в 875 году Наср, брат Исмаила Самани, получил от халифа диплом на владений всем Мавераннахром (Согдом), со столицей в Самарканде.

Саманиды вели себя осторожно, не противопоставляли своей, силы халифу. Тахириды же действовали иначе: Тахир Ибн Хусайн, наместник Хорасана, соседней области, однажды не упомянул на всенародной молитве имя халифа в хутбе [51]51
  Хутба – проповедь на время всеобщего пятничного богослужения, в конце которой упоминаются имена халифа и правителя, является своеобразным утверждением власти, как чеканка монеты с именем правителя.


[Закрыть]
, а в субботу, на следующий же день, при таинственных обстоятельствах умер. Тахиридов сменил Якуб ибн Лайс, ставший благодаря своей храбрости наместником Сеистана.

Якуб ибн Лайс был человек удивительный. Никогда не улыбался, лицо его, рассеченное шрамом, отпугивало суровостью, но и привлекало добротой, спал в роскошном дворце, положив под голову щит. Любил сидеть не на троне, а перед дворцом, в одежде простого воина, и если кто подходил с жалобой, шел и наказывал обидчика. Сменил Якуба после его смерти брат Амр, бывший в юности погонщиком мулов. Все было бы хорошо, не приди Амру в голову несчастная мысль: отнять у саманидов Мавераннахр. Тут-то и начинается история Исмаила Самани, основателя династии.

Жил он при старшем брате Насре в Самарканде. Ехал как-то Исмаил Самани, – читает Ибн Сина у Наршахи, – мимо Бухары с внуком Якуба – Ахмадом, своим полководцем, Ахмад и говорит:

– Вот сидит в Бухаре Абу Исхак Ибрагим, правнук Буниата. Земли халиф у них отнял. Сколько собирает с области в год, то и жалованье его. А Бухарой правит плохо.

Вызвал Исмаил Самани Лбу Исхака, спрашивает!

– Сколько набираешь в год?

– От силы 20 тысяч дирхемов.

– Будешь получать их от меня. А ты, Ахмад, правь.

Низложенный таким образом тюркют Лбу Исхак Ибрагим, из рода князя ашина, умер в 914 году. (Ибн Сине яге родился… в 980-м.) «Их потомки, – пишет Наршахи, – до сих пор (то есть в X веке) живут в селении Суфна Сиванч».

Вскоре в Бухаре вспыхнуло восстание против наместника Якуба ибн Лайса, бухарцы обратились к самаркандскому Насру с просьбой прислать 25-летнего Исмаила Самани править городом. «Когда он въезжал в Бухару, – читает Ибн Сина у Наршахи, – жители города бросали ему под ноги много золота и серебра». Было это 25 июня 874 года. Это и есть день рождения Саманидской державы.

Кто он, жемчужина саманидов, первый – Исмаил Самани? Легенды рассказывают: в пургу Исмаил Самани выезжал за городскую стену один на коне. Думал: «Может, идет кто ко мне с челобитной, а снег убьет его. А так, зная, что я недалеко, у него найдутся силы дойти до меня». В 898 году, когда Исмаил разбил Амра, брата Лайса, и взял в плев 900 воинов, то всех их отпустил без выкупа. Через два года Амр снова пошел на него, и войска Амра перешли к Исмаилу. Исмаил не стал убивать Амра, сказал: «Пусть выкупят тебя». Но никто не пришел за Амром, тогда Амр сказал: «У меня есть список казнохранилищ, сокровищ, кладов. Дарю все это тебе». Исмаил отказался: «Откуда к тебе пришли эти сокровища? Ведь отец ваш был медник. Эти богатства вы силон отняли у старух, чужеземцев, слабых и сирот. Ответ, который завтра вам придется держать перед богом, ты хочешь переложить на меня?» Вернул Амру перстня, что отняли солдаты, дал 30 всадников, хурджины с золотом и драгоценными камнями – подарки для халифа и сказал: «Брать тебя в плен нужды у меня не было. Я не хочу, чтобы ваше государство погибло от моей руки. Я исполняю приказ халифа и потому отправляю тебя к нему. Но даю тебе очень маленькую охрану… Постарайся, чтобы кто-нибудь пришел и забрал тебя».

Подозрительный, жестокий брат Наср пошел как-то на Исмаила Самани войной. Исмаил Самани ваял его в плен, а потом сказал:

– То была воля бога.

– То была твоя воля! – закричал Наср.

– Ты восстал против меня!

– Ты прав, – покорно ответил Исмаил. – Иди к себе, пока еще не испортили твой престиж.

Наср был тронут до слез. И больше они никогда не воевали.

Мунтасир, последний из рода Самани, далекий потомок Бахрама Чубина, пять лет бился с караханидами за восстановление державы. Когда саманиды пришли в Согд, народ поддержал их, потому что хотел сильной власти, а значит покоя. В конце же своего господства саманиды сяду потеряли, и народ принял сторону караханидов. Поэтому как ни бился Мунтасир, не смог победить новых хозяев Мавераннахра.

– Так в чем же смысл возникновения народов и государств, раз ничего не остается от них? – спрашивает себя Ибн Сина. – Что осталось от тюркютов? Разве что имя – Ашина…

Что осталось от голубых тюрков? Печальные песни в камень на Орхоне…

Что осталось от китайского «Александра Македонского» – Тайцзуна, от его идеи соединить Степь и Китай, Природу и Культуру, красавицу и Алпамыша, Простодушие и Хитрость? Лишь его слова, сказанные, когда сокрушен был не только Восточный, но и Западный Тюркский Каганат: «Я некогда говорил, что разные предметы служат нам забавою. Земляной городок и бамбуковый конек – забава мальчиков. Украшаться золотом и шелком – забава женщин. Через торговлю меняться избытком – забава купцов. Высокие чины и хорошее жалованье – забава чиновников. В сражениях не иметь соперников – забава полководцев. Тишина и единство в мире – забава государей. Теперь я весел». И умер.

Что осталось от саманидов? 25-летний Принц Неудачи – Мунтасир. Вот идет он в последний раз на Бухару, Получил тайное письмо от родственника Самани ибн Сурхака, живущего в Бухаре, и не знает, что письмо это – предательство: войска Мунтасира, подкупленные караханидом Насром, у Бухары его оставят. Спас Мунтасира, прикрыв собой, маленький отряд преданных друзей. И хотя дальновидный караханид Наср приказал держать под наблюдением все переправы через Джейхун, Мунтасир бросился в бурную реку и, перепрыгивая с льдины на льдину, то и дело срываясь в воду, перебежал на другой берег; и ни одна стрела не посмела слететь с тетивы… так враг был изумлен.

Говорят, после этого долго сидел Мунтасир один в степи около привязанного к камню коня, а потом встал, надел на нищенские свои лохмотья царские драгоценности и поехал в сторону Мерва, где погиб когда-то последний царь Ирана Йездигерд III.

Ехал, плакал и читал самые любимые стихи, родившиеся в Бухаре за сто лет существования Саманидской державы.

Вот Рудаки… Он жил при эмире Насре, внуке Исмаила Самани. Поэта пригласил в Бухару везир Балами, пригласил из Самарканда, где Рудаки сначала был певцом на тоях, а потом сделался первым поэтом города. 47-летний Рудаки видел 55-летнего Исмаила Самани… А в 938 году 80-летнего поэта ослепили.

 
Я в мягкие шелка преображал горячими стихами
Окаменевшие сердца, холодные и злые, —
 

нараспев читает Мунтасир стихи Рудаки, особенно любимые им.

 
Я не служил другим царям, я только от Саманов
Обрел величье и добро, и радости мирские!
Но изменились времена, и сам я изменился,
И вот настало время взять посох в руки…
 

Говорят, после этих стихов Мунтасир заплакал, закрыв руками лицо. А потом, как пьяный, закричал:

 
Ты на доске лежишь, где моют мертвецов,
Недвижная, лежишь ты на спине.
Смотрю, опали груди у тебя,
Не вьются кудри… Плачу в тишине:
Я старым был, я был уже седым,
Когда ты молодость вернула мне…
 

А потом, словно выпустил несколько стрел в одну цель, прокричав без разбора:

 
Научись глазами сердца смотреть на таинства Вселенной…
Прозрение – моя дорога, пророчество – мое призванье.
О, как прекрасно бытие после большой беды!
 

Смолк и опустил голову. Может, представил себе тот день, когда Нух – не отец его, а прадед – узнал о заговоре духовенства и воинов против эмира – саманида Насра, впавшего в шиитскую ересь. Долго сидели они друг против друга – Нух и Наср (сын и отец) и думали, что делать. Наконец, Нух попросил созвать всех заговорщиков на пир и бросил перед ними на стол голову их вождя. А потом приказал заковать и Насра – отца в цепи и отвезти в Арк. И произвел избиение еретиков в Бухаре и по всему Хорасану и Мавераннахру. В это-то время и ослепили Рудаки. Он был другом поверженного эмира.

 
Те, перед кем ковер страданий постлало горе, вот кто мы,
Те, кто скрывает в сердце пламень и скорбь во взоре, вот кто мы.
Те, кто игрою сил враждебных впряжен в ярем судьбы жестокой,
Кто носится по воле рока в бурлящем море, – вот кто мы. [52]52
  Перевод В. Левика.


[Закрыть]

 

Мунтасир смотрел вдаль подернутыми инеем близкой смерти глазами. А потом сошел с коня, лег на землю вниз лицом и прочитал про себя:

 
Тогда лишь требуют меня, когда встречаются с бедой.
Лишь лихорадка обо мне порою спросит с теплотой.
А если пить я захочу, то кроме глаза моего,
Никто меня не напоит соленой жаркою водой.
 

И тут же вспомнилось любимое, что спасало не раз в трудную минуту:

 
О тех рубашках, красавица, читал я в притче седой.
Все три носил Иосиф, прославленный красотой,
Одну окровавила хитрость, обман разорвал другую,
От благоухания третьей прозрел Иаков слепой.
Лицо мое первой подобно, подобно второй мое сердце,
О, если бы третью найти мне начертано было судьбой!.. [53]53
  Перевод В. Левика.


[Закрыть]

 

Долго смеялся, – и вдруг разом остановился.

 
Молчи! Уже тебя в тетрадке бытия
Посол всевышнего перечеркнул пером.
 

Так он простился с Рудаки. А потом вспомнил Шахида Балхи, друга Рудаки, оставившего миру такие великие строки:

 
Если у скорби был бы дым, как у пламени,
 

И его же:

 
О знание! Как мне относиться к тебе?
Ты лишено цены и все же от тебя цена.
Пусть не будет у меня сокровищ без тебя,
Пусть лучше такая же жалкая жизнь, но с тобой,
Для образованного человека достаточная свита – его образование.
А неуч и со свитой в тысячу человек одинок.
 

Вспомнил еще одного поэта – Дакики, убитого рабом на пиру в 997-м.

 
Цвет вина – янтарь,
Отблеск его – диск луны среди туч.
Тень на кубке – лист белой розы на тюльпане,
Свет, смешанный с огнем.
Закат вина – во рту, восход – на щеках…
 

Потом стихи, посвященные тому рабу, будущему своему убийце:

 
Губы твои – капля киновари,
Упавшая с кисти китайского художника.
Нос – серебряная игла.
А кокетство твое красит пальцы кровью сердца.
 

И еще его стихи о власти:

 
Царство – дичь, которую не схватит
Ни парящий орел, пи свирепый лев.
Только две вещи связуют его:
Одна – меч, другая – золото.
Мечом нужно его захватить,
А золотом, если можешь, свяжи ему ноги.
 

А потом, говорят, Мунтасир читал старика Кисаи, на чьих глазах он вырос, – нескладного старика, искреннего, как ребенок, горького, как смерть:

 
Зачем пришел я в этот мир? Что совершить и что сказать?
Пришел я песнь любви пропеть, пришел изведать жизни мед.
И стал рабом своих детей и пленником своей семьи.
И жизнь я прожил, как верблюд, трудился, словно вьючный скот.
К чему? Мои богатства я по пальцам сосчитать могу,
А бедствия начну считать, до гроба не окончу счет.
Чем завершу я долгий путь? Его истоком была ложь.
По суете он пролегал, и в суете конец найдет.
За деньги жадность я купил, а жадность принесла мне зло.
Я многих горестей мишень, мне только беды небо шлет.
О, жаль мне юности моей, и жаль прекрасного лица.
И жаль мне прежней красоты и прошлой жизни без забот.
Где безмятежность юных лет, отвага пламенной души?
Где упоение страстей, мечты безудержной полет?
Мой волос бел, как молоко, а сердце, как смола, черно.
В лице индиговая синь, и слабость мне колени гнет.
От страха смерти день и ночь дрожу, как пожелтевший лист,
Как нашаливший мальчуган, когда отцовской плетки ждет.
Мы проходили и прошли и стали притчей для детей.
Забыты все, кто жил до нас, и нас забудут в свой черед.
О Кисаи! Твой полувек заносит лапу над тобой.
Как ястреб, он тебя когтит, твои крыла на клочья рвет.
И если от надежд ушел и разлюбил богатства ты,
Так время остуди свое и без надежд иди вперед. [55]55
  Перевод В. Левика.


[Закрыть]

 

«Так время остуди свое и без надежд иди вперед…» —повторил Мунтасир.

Недалеко от Мерва, как говорят историки Гардизи, Утби и Наршахи, Мунтасир был убит нищим. Кто-то потом написал на его скромной могиле его же стихи:

 
    Мой трон – на спине у коня…
    Лес поднятых копий – мой сад.
    Лук и стрелы – цветы в нем…
 

ИБН СИНА ПОНЯЛ, КАК СКАЗАЛ МУСА-ХОДЖА КРЕСТЬЯНИНУ АЛИ, ЧТО ОТ ГОСУДАРСТВ, КАК БЫ НИ БЫЛИ ОНИ ВЕЛИКИ, – НИЧЕГО НЕ ОСТАЕТСЯ, ИСЧЕЗАЕТ, БУДТО ТУМАН, ВЛАСТЬ.

ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ТРУД ДУШИ. И СВЕРКАЮТ ДУШИ, КАК ЗВЕЗДЫ НА НЕБЕ.

Вот душа Ашина, вот Бахрама Чубина, вот Исмаила Самани, Тайцзуна, Мунтасира, Савэ, Кули-чура, затоптанного врагами…

Но как им связаться с живыми? Как связаться между собой, чтобы мог Ашина передать понятую им мудрость Мунтасиру, а Кутлуг – Исмаилу Самани?

Вот Млечный путь. Он связывает звезды. А на земле что связывает людей?

– В эти годы, – говорит Муса-ходжа крестьянину Али, – переосмыслив историю родины, И РОДИЛСЯ ИБН СИНА – ПОЭТ. Не искусство ли – Млечный путь на земле, связывающий души?..

А в Газну не поехал потому, что да, вскрывал трупы и султан Махмуд узнал об этом. Бакуви в XV веке так и пишет: «Когда начал править султан Махмуд, против Абу Ала ибн Сины стали плестись интриги, и он бежал из Бухары в Хорезм». Плохо относились к Ибн Сине еще и брат караханида илек-хана Насра и наместник иго. А тут новая беда – умер отец. Ибн Сине – 22 года… Поступил на службу во дворец, но вскоре оставил ее из-за клеветы в оскорблений, разожженных могущественными врагами. «Даже учитель Ибн Сины Бараки отвернулся от него… Что ж, золотую монету пробуют на зуб, когда хотят убедиться: настоящая ли она? Судьба решила испробовать Ибн Сину. Или это была доброта ее? Готовила юного Хусайна к предстоящей жизни, полной одиночества в горя, – ведь ему суждено было до самой смерти скитаться по дорогам, выложенным врагами. „Долгое время я был пленен такими трудностями и горем, – пишет Ибн Сина в предисловии к юношескому своему трактату „Освещение“, написанному в Бухаре, – что если бы они попали на горы и камни, то размельчили бы их“».

Между Ибн Синой и учителем его Бараки встали государственные враги. Бараки, хорезмиец, обещал, еще до ссоры, помочь Ибн Сине перебраться в Хорезм, в город Гургандж, в устроить его там при дворе. И вот Бараки зовет Ибн Сину. Говорит же с ним отчужденно, но предлагает написать трактат о душе и теле, о том, что будет с ними после смерти. Ибн. Сина прежде, чем начать писать, кладет перед собой чистый лист бумаги, задумывается и вдруг изливает всю горечь души в предисловии к трактату – исповеди учителю, – ведь скоро они расстанутся, может навсегда… Учитель должен знать правду. «Надеюсь, что в скором времени, – пишет Ибн Сина, – сбудется моя мечта – застану друзей в радости, а врагов униженными и освобожусь от нареканий недоброжелателей, Тогда найду добро в счастье, утерянные мной в трудное время, и буду пользоваться радостью, достатком и спокойствием в этом мире ради будущей жизни.

Сердце учителя не позволит после принятия меня учеником оставить у меня в руках неудачи, чтобы я оказался в объятиях случайностей. Учитель не может поручить мою судьбу тому, кто ищет свою победу в моем унижении, кто находит себе уважение в моем унижении и для достижения своей цели предпринимает шаги против меня [56]56
  Главный враг Ибн Сины, кто занял его должность, – вероятно ученик Бараки.


[Закрыть]
. Разница в степени между нами немалая, то, что он может замещать меня, невообразимо, следовательно, не должно быть, чтобы он пользовался моими стараниями, ибо невозможно, чтобы он равнялся со мной по способностям, проницательности, доверию, происхождению, положению, славе.

Там, где перечисляют имена мужей, он входит в число забытых, а я в число, восхваляемых. Его положение среди приближенных учителя для всех нас постыдно, его поведение не может согласоваться с манерой учителя, тогда как мое присутствие было бы для учителя предметом гордости, причиной его прославления и восхваления, ибо я всегда буду следовать его похвальному нраву и примерному поведению.

Он под защитой учителя получил высокий сан и большое имущество и компенсировал свою бедность, но я только подошёл к нему, не имея еще выгоды [57]57
  Поэтому все что говорю, – искренне.


[Закрыть]

То, что было высказано… стон, исходящий из сдавленного горла, И жалоба, Исходящая от обиженного сердца»..

А дальше шли философские рассуждения о теле и душе – Жизни и Смерти.

Этот юношеский трактат Ибн Сины прочтет в XII веке Хамадани и так будет потрясен им, что оставит религию и перейдет на путь Ибн Сины.

«Освещение» – трактат, посвященный учителю, примирил Ибн Сину с миром, дал надежду и силу дальше жить.

 
Что вижу я ныне?
 

– пишет Ибн Сина-ПОЭТ.

 
В упадке и честь, и ученость, —
И в прошлом осталась мысли людской утонченность.
Сегодня к тому же не водят в достоинствах проку,
Возносят невежд и легко предаются пороку.
И мир предстает мне обителью знати и черни,
Где хаос и тлен, где пируют могильные черви.
А может быть, сам он – мертвец, преисполненный гнева.
Червей этих жрет, ублажи и голодное чрево?
Мир станет в грехе иль как праведник, встанет из праха?
Поведать могу ли я предначертанья аллаха?
Когда против рока пойти я решился в гордыне.
Не зная упрека, всего бы добился и ныне.
Не страх за себя ощущал я в иные минуты.
Боялся я вызвать слепое безумие смуты.
и черные тучи моей не закроют дороги,
МЕЧ СПРЯТАН В НОЖНАХ, НО БЕЗМОЛВЕН ДО ПЕРВОЙ ТРЕВОГИ [58]58
  Перевод Я. Козловского.


[Закрыть]
.
 

    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю