332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Людмила Салдадзе » Ибн Сина Авиценна » Текст книги (страница 23)
Ибн Сина Авиценна
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:27

Текст книги "Ибн Сина Авиценна"


Автор книги: Людмила Салдадзе






сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

– Вот дорожка, – сказали крестьяне, показывая на черные кошмы. – Сойдите с коня. Видите, идет к вам мать Али. Преломите ее хлеб, замешанный на надежде, испеченный в гневе, освященный страданиями. Хлеб Али, которого вы хотите завтра казнить от злости, что не можете казнить Ибн Сину!..

Эмир хлестнул изо всех сил коня и помчался прочь.

XIII «Если философ пишет серым по серому, значит, форма жизни состарилась» [199]199
  Гегель.


[Закрыть]

Один умный благородный советник впал в немилость. Как вернуть расположение власти? Чем утешить душу?

– Раб! Будь готов к моим услугам.

– Да, господин мой! Да.

– Позаботься! Приведи мне колесницу. Ко двору я хочу вестись на колеснице.

– Дай нестись колеснице, господин мой! Дай нестись. Царь даст тебе сокровища, и они будут твои. Он простит – тебя.

– О, раб! Я ко двору не хочу нестись на колеснице.

– Не дай нестись колеснице, господин мой, не дай нестись. В место недоступное он пошлет тебя. В страну, которой ты не знаешь, он велит унести тебя. И днем и ночью он даст тебе видеть горе…

– Раб! Будь готов к моим услугам.

– Да, господин мой! Да. – Позаботься! Приготовь мне воду для моих рук. Дай мне ее. Я хочу принести жертву богу моему.

– Принеси, господин мой! Принеси. У человека, который приносит жертву богу, радостно сердце.

– О, раб! Я жертву богу моему не хочу принести.

– Не приноси, господин мой! Не принося. Разве ты думаешь, что научишь бога ходить за тобой, подобно собаке?

Четыре тысячи лет назад состоялся этот разговор. В Вавилоне. Верховный бог Бел, измучившись одиночеством, отрезал себе голову, бросил ее, в чан, добавил горсть праха и сделал человека. Да, в голове шумер была голова бога… Они хорошо познали законы мира. И их пессимизм до сих пор пьет человечество, как густое печальное вино, растворенное в «Экклезиасте».

«Все суета сует». Не об этом ли говорит хозяину философ-раб? Лежат глубоко в земле глиняные черепки, на которых записан этот разговор. Ветер гонит над ними листья, песок, вздохи людей… Черепки найдут лишь в XX веке.

Ибн Сину ведут на Привязи между двух копей, всадники хлещут его плетьми. Сзади, отгоняемый стражниками, бежит Джузджани.

Тюрьма Фараджан. Открываются ворота, вбирают себя нового узника. Стучит в дверь тюрьмы, плачет Джузджани.

Ибн Сина распарывает подол чапана, вынимает свечку, два кремня, бумагу, перо, пишет… Меняет сгоревшую свечку. Снова пишет. Так Мужество спасает Мысль. Наблюдает за ним в щель стражник – красивый седой старик.

А вот Ибн Сина стоит, прислонившись К решетке головой. Утро стоит, день, вечер…

«Я извлекаю все, что во мне. Я размышляю о положении дел на земле. Происходит перемена. Один год тяжелее другого. Правда выброшена вон, неправда – в зало света. Тяжело молчать… О дух мой, безумие удерживать удрученного жизнью, подведи меня к смерти прежде, чем пришла она ко мне… Опрокинута жизнь и падают деревья. Смерть стоит передо мной, подобно выздоровлению… подобно сидению под навесом в ветреный день, подобно тому, как желает человек увидеть дом свой после долгого заключения…»

И этим словам более четырех тысяч лет. И тоже лежат они в земле, написанные на папирусе. Египетский бог Ра, прожив тысячу лет с людьми, состарился так, что кости его превратились в серебро, мясо – в Золото, а сердце – в пепел от страдания видеть людей столь неразумными, И не захотел он больше жить с ними, ушел от них на корове. Из слез его родились Осирис и Исида – сострадание его к людям, – боги, которые должны будут остаться вместо него на земле и хоть чему-то научить людей.

О чем думал Ибн Сина, прислонившись головой к тюремной решетке?

Сохранилась такая строчка его стиха: «Мой дух скитаньями пресытился вполне!..» Ее приписывают Ибн Сине и Омару Хайяму. А может, сказал Хусайн: «Неужели не найдется никого, кто пришел бы и потихоньку задушил меня, пока я сплю!», как сказал Акутагава перед самоубийством.

Народ сохранил в памяти предание о том, что в тюрьме Фараджан Ибн Сива испытал страшное отчаяние. Не из-за Тадж аль-мулька… Рухнула цель жизни – соединить философию с властью. Испытания практикой это его учение не выдержало. Когда несли Шамс ад-давлю, умирающего, на паланкине через пески, он, превозмогая боль, сказал:

– Жалею, что не слушал тебя. Прости… Я плохо прожил свою жизнь. Глупая, глупая, ничтожная жизнь…

Стоит Ибн Сина в тюрьме, прислонив голову к решетке, Чьи-то руки ложатся ему на плечи. Оглядывается… Это Али.

– Знаешь, – говорит ему Ибн Сина, – так же и я умру, как Шамс ад-давля. От этой же болезни и на пути.

– Ты устал. Отдохни…

– Нет. Никогда еще я так ясно не чувствовал своего конца, Али садится на пол, берет в руки листы рукописи Ибн Сины, рассматривает их, – ты стал так непонятно писать… Все зашифровываешь. «Летучие мыши» – что это?

– Честные ученые, не ослепленные золотом, не обманутые блеском Лжи.

– А коже змеи?

– Тело человека, которое надо научиться сбрасывать и души, если хочешь познать истинную духовную суть. Мои книги, наверное, принесут много горя тому, у кого их будут находить. Вот я и пишу так, что друг поймет, а враг… Скоро ты умрешь, Али. И закончится твое Путешествие.

– Путешествие?!

– Да. Жизнь – это Путешествие. От материального 5 разума к нематериальному. Первому, который, единственный, общается с Истиной, Правдой, Красотой.

– То есть богом?

– Для меня все это и есть бог.

– Путешествует тот, кто совершенствует душу?

– Да. Иной может прожить долгую жизнь и не сдвинуться с места.

– Земная жизнь, земная любовь так прекрасны, так трудно вырваться из их объятий!..

– Три вещи помогают, – говорит Ибн Сина, – удар судьбы, высокая одухотворенная любовь и правильно выбранный учитель.

– Ты для меня один и есть все эти три удара…

Ибн Сина задумчиво ходит по листам рукописи.

– Что ты делаешь? – вскрикивает Али.

– И ты походи. Это последние мои трактаты.

Неожиданно гремят засовы. Ибн Сина быстро собрал листы, вложил их в старую, украшенную золотом обложку, стал перед ней на колени, читает…

Врывается Тадж аль-мульк, окруженный воинами перетряхивает вещи. Откидывает обложку и той книги, которую читает Хусайн, Уходит, но в дверях оборачивается:

– Ибн Сина, а читает Коран?! А ну, давай вслух!

«Бог есть свет небес И Земли, – читает Ибн Сина.

– Свет подобен светильнику в стене, светильник в стеклянном сосуде, блистает как звезда, В нем горит благословенное дерево маслина… елей в Ней загорается без прикосновения огня. Свет к свету. Бог ведет к своему свету кого хочет…»

– Да, это Коран, – удивляется Тадж аль-мульк, и уходит.

– Ты что, наизусть, что ли, знаешь Коран? – удивился Али.

– С девяти лет.

Помолчали. – Почему-то все время, где ты появляешься, сгущаются несчастья… – сокрушается Али.

– Да, все, что я задумываю. Не осуществляется. То ли, действуя, мы нарушаем какие-то тайные пружины мира? То ли Вселенная не принимает нас… Господи! Как трудно существовать! – Ибн Сина закрыл руками лицо.

Али долго смотрит на него.

– Ты и в слабости прекрасен… Хоть жизнь твоя В подходит к концу, но дорога твоя к концу не пришла.

– И ты… ты возьмешь на себя груз моей неоконченной дороги?! – поднимает голову Хусайн.

– Да. – Али целует край одежды Ибн Сины.

Вот какой приснился крестьянину сон.

Муса-ходжу и ювелира усто А'ло в ту минуту, как только отъехал от них эмир, арестовали. По всей Бухаре прошли аресты, как два года назад. Тысячи людей согнали за высокие железные решетки, где содержались афганские слоны. Слонов и войска перевели поближе к Арку, в западные кварталы.

Муса-ходжа и усто А'ло, как зачинщики, содержались в Арке. Племянник ювелира, хранитель эмирских ковров, подкупив стражу, сумел ночью провести слепого старика по подземному проходу, расположенному под конюшенным двором, в канахану, к Али, Муса-ходжа И Али обнялись. Муса-ходжа заплакал.

Он испытывал мучительные угрызения совести, потому что, к ужасу своему, понял, что совершает человеческое жертвоприношение. Приносит Али в жертву Ибн Сине. И еще больше укрепилось в нем решение устроить Али побег, вывести его тайно из Бухары в Каган, упросить русских взять с собой на поезд, и пусть он уедет далеко-далеко, – в Россию, Англию, Афганистан и забудет все, как страшный сон. А за Ибн Сину, если нужно, он сам отдаст жизнь.

Это привело Али в ужас. Как?! Разве его смерть не нужна Ибн Сине?! Разве не спасет она бессмертие Бу Али?

– Судьба человека, как и судьба мира, разрешается там, где она и задается – на небе, – улыбнулся Муса-ходжа. – Мы живем с тобой в царстве Зимы, Чем дальше, тем больше люди будут запутываться в стяжательстве и бездуховности. В конце концов они так устанут, что сами захотят смерти. И польется на землю, расплавленный металл, и в огне мир погибнет, огнем очистится. Только в новом мире, мире Лета, Ибн Сина и Газзали будут, как и мы с тобой, сидеть рядом и пить из одной пиалы чай.

– Это страшно – то, что вы говорите.

– Я рассказал тебе древнее наше учение, записанное в «Авесте».

– И все-таки страшно. Уходите…

Муса-ходжа ушел. Медленно двигался по тайному ходу, выставив вперед руки. Иногда останавливался и плакал, прижавшись к мокрой стене. Это были слезы горя, но и счастья…

Эмир пришел к Миллеру прямо в мирзахану, где стучали телеграфные аппараты. В окне перед собой увидел улицу, тянущуюся через весь Арк на восток, до самой противоположной стены, с наружной стороны которой стояли наготове 50 отборных лошадей. По тайному его приказу казначей перебирает уже в подвале казну, отбирая самое ценное, плотно упаковывает в один хурджин. Красные взяли Каховку, создали плацдарм. Готовят наступление по всему фронту. Врангель держит самые лучшие, отборные, части за Турецким валом.

Турецкий вал! На нем, единственном, держится теперь надежда Бухары. Эмир, как молитву, произносил цифры 11, 15, 8, 10, 20. Всматривается в них, ищет в их расположении тайный знак: спасут ли они его или ими записана его смерть? 11 – километры, длина Турецкого вала.

Ночью пришел – прямо к постели эмира! – Сиддик-хан. Неслыханная дерзость! За это голову можно отрубить! А он улыбается, держит что-то в руке.

– Нет. Вы только посмотрите, что он написал! Посмотрите!.

– Кто?

– Ибн Сина! «Порок приносит страдания лишь той душе, которая одержима страстью к совершенству… Невежды стоят в стороне от этой муки».

– Это конец! Нет, это конец! – закричал эмир, как зверь, и замахал на Сиддик-хана руками, думая, что это призрак.

Ибн Сина рвет листы, написанные утром в тюрьме, «Все, что читал, – забудь, – вспоминает он главную заповедь суфиев, – все, что писал, уничтожь, чтобы исчез туман, стоящий между тобой и Истиной».

«О несчастный простак! – сказал суфий Харакани в лицо Насиру Хусрову. – И ты называешь себя моим собеседником, когда уже много лет пребываешь пленником разума, недостаточного для постижения?

– Как можете вы так говорить?! – удивился Насир Хусров. – Разве не была первым творением аллаха Белая жемчужина – разум, породивший потом весь мир?

– Тот разум – теплый разум пророков, – ответил Харакани, – а не твой разум или разум Ибн Сины, полагаться на который – все равно, что замуровать себя в ледяной гроб.

Вот И встала над Ибн Синой черная туча, что сжигает ум, встало отчаяние… Создать истинное можно Лишь после долгого И горького умирания. Пришло это умирание. В Ибн Сину выстрелила не судьба, – он сам. Судьба отняла у него угол, кусок хлеба, покой. К этому он привык, и это не убило бы его. Его убил оптимизм разума, которому он поклонялся слишком горячо. Сократ, сутками простаивавший в задумчивости, отыскивая то или иное понятие, сам себе поднес яд, когда Ареопаг [200]200
  Совет старейшие.


[Закрыть]
приговорил его к изгнанию, ибо понял: какая это трагедия – поклоняться одному только разуму (рациональному знанию).

Мир долго этого не понимал и более двух тысяч лет пел разуму гимны. До Фауста, Первым почувствовал трагедию народ, создавший о Фаусте легенду, – немецкий народ. Фауст потому и продал душу дьяволу, что хотел освободиться от этой трагедии, когда понял, что разум – недостаточен, рациональное знание оптимистично, но и его возможности ограничены. О недостаточности разума давно говорили суфии, и Ибн Сина не мог не прислушаться к и ним. То новое, что написал он в тюрьме Фараджан и по и выходе из нее, вызвало бурю среди философов, споры были столь яростны, что по одной только книге „Указания и и наставления“ ученые составили около 50 комментариев! И сегодня голландские ученые – В. Кортоне, С. Хоубен, и французы – А. Гуашон, А. Корбэн, Л. Гарде, а также и Карра де Во, Жильсон, ученый из США П. Мореведж, немец Форже, иранские ученые Мейхани, Ершотер, и Д. Хумой, пакистанец С. Борони, итальянец К. Наллиино и советские ученые много спорят: что это было – последние философские произведения Ибн Сины: отказ от самого себя? Рождение нового философа? Соединение разума и интуиции? Превращение Ибн Сины – последователя Аристотеля в философа – последователя суфизма?

Проблема сложная. Действительно, последние работы Ибн Сины поражают неожиданной, необыкновенно ясной завершенностью. Резко изменилась и форма. Одна только небольшая работа „Хайй Ибн Якзан“ родила новый жанр: философскую новеллу, философскую притчу, философскую поэму. Влияние этой работы – и на „Божественной комедии“ Данте, сюжет которой совпадает с сюжетом „Хайй Ибн Якзана“, и на поэме Шота Руставели „Витязь в тигровой шкуре“, на живописи Брейгеля, Босха и т, д. По сути „Витязь в тигровой шкуре“ – это философский трактат, но выраженный средствами искусства, как и любая из картин Брейгеля или Босха.

ИТАК, ОТЧАЯНИЕ…

Аристотель, ворвавшийся словно комета в восточный мир, начал сгорать, затормаживаясь в сферах, недоступных одному только рациональному знанию. Сгорал и Ибн Сина… О его муках можно догадываться, представив муки Фауста, продавшегося черту, лишь бы раздвинуть границы рационального знания и найти новое отдохновение в новой встрече с Истиной.

Кувшины разных форм стоят перед тобой, – разные философские школы. И самый прекрасный – философия Аристотеля, Ты пил из всех кувшинов, Хусайн. Но где колодец? Откуда черпали кувшинами воду?

Гераклит жил не на территории Греции, на малоазиатском ее берегу, был жрецом храме Артемиды. Но храмы-то стоят на фундаментах старых храмов! И жрецы, умеющие оберегать свои знания от любой катастрофы, передают их новой религии – своей завоевательнице – совсем не в знак покорности, так кажется на первый взгляд, в совершают тем самым ДУХОВНОЕ завоевание своих же поработителей. Храм Артемиды стоял на фундаменте разрушенного ранее зороастрийского храма огня, И Гераклит – это старая зороастрийская мудрость, только переосмысленная новым временем, А что такое зороастризм? Высшее Восточное знание, которое оформилось в первом тысячелетии до н. э. в Средней Азии, Персии и Закавказье.

Пифагор… 22 года учился у египетских, находящихся под властью персов жрецов, 12 лет у персидских магов, будучи в вавилонском плену, и еще 10 лет у индийских мудрецов, изучая „Веды“, в которых тоже зороастрийское знание.

Демокрит потратил отцовское наследие на путешествие по Востоку, учился у жрецов Египта, все еще находящихся (уже 200 лет!) под властью персов, в персидском Вавилове, в Индии.

Плотин, шагая с солдатами римского императора Гардиана по землям Персии, именно здесь, на Востоке, в древнем учении зороастризма впервые узнал об эманации, на основе которой и совершил попытку оживить, продолжить идеалистическую философию Платона, создал новое философское направление – неоплатонизм, и это его „Эннеады“, где излагалась теория эманации, сознательно приписали Аристотелю философы Кинди и Фараби, чтобы таким образом, с помощью теории эманации, обратно вернувшейся на Восток, но уже в освящении непререкаемого авторитета Аристотеля, создать новую философскую систему.

Колодец-то, оказывается, у тебя на дворе!

Разум, рациональное знание, понятия, которые тая искал Сократ, считая их единственно истинными и ценными во вселенной… Европейская цивилизация родилась из поклонения разуму. Дюрер рисовал разумом, вписывал живопись в геометрию, искал математическую фор мулу идеала человеческой красоты, высчитывая пропорции ее с помощью пересечений круга квадратом, ромбом, кубом, трапецией… Одновременно с ним вгонял живопись в математику и Леонардо да Винчи. „Живопись дала караты арифметике, – писал он, – научила изображению геометрию, учит астрономов, а также строителей машин, инженеров. Кто не математик, да не читает меня!“. „Кто не геометр – да не войдет сюда!“ – написал над входом а свою Академию Платон, Но если Леонардо только еще предчувствовал это отчаяние (вот почему, наверное, в бросал неоконченными свои картины), то Дюрер рисовал отчаянием. Его рыцари – рыцари этой трагедии. На их лицах скорбь мысли, униженно остановившейся перед дверью непознанного. А его „Меланхолия“ – сама эта Трагедия. Прекрасная сильная женщина – Разум, в окружении астрономических инструментов, циркулей, треугольников, кубов, песочных часов, колб, химических приборов, – мертво смотрит в себя, в свой гениальный, сжигающий ее мозг, и видит бессилие его… И она умирает – медленно, незаметно для себя самой, умирает на ваших глазах.

Взбунтовалась, не захотела умирать Музыка, Гениальная немецкая музыка. Бах, Бетховен, Моцарт (но не Сальери, Сальери остался с Разумом) вывели Меланхолию из оцепенения смерти, соединили разум с интуицией. Эта новая немецкая музыка будет потом спасать каждого, кто слишком долго пробудет в храме Разума. Разве не спас Бах Альберта Швейцера, размышлявшего над своей „сократовской цивилизацией“: принять ее (то есть жить дальше) или не принять, не жить? И что есть этика этой цивилизации, если разум все оправдывает?

Но не сказал ли Сократ: „Высшее искусство – безупречная человеческая жизнь“? То есть разум – это добродетель. (Хозяин бьет раба, бьет, бьет, а раб думает: „Как неразумно поведение Хозяина“, разум – это добро, то есть этика в действии). И поехал А. Швейцер к неграм в Африку, чтобы служить им. И служил всю жизнь. „Я решил сделать свою жизнь высшим аргументом своей философии“, – сказал он изумленной Европе. И этим спасся от смертельного отчаяния. Это Фауст, НЕ продавший душу дьяволу, а отдавший ее людям, – истина, которую сам Фауст понял лишь в последнюю минуту, когда дьявол пришел уже за его душой.

Но музыка уставала, а добродетель исчерпывалась…

Малера [201]201
  Г. Малер (1860–1911) – австрийский композитор и дирижер.


[Закрыть]
спасла Природа, вечная непосредственная духовность, являющая нам каждую минуту свою свежую красоту, разуму непонятную, но открывающуюся чистой свободной душе. Смотрит разум на дождь и видит только дождь, смотрит на цветущую вишню и видит только вишню.

„Осыпающаяся вишня – идеал смерти, В ней И улыбка, и красота, и тихая гордость“, – говорит один из четырех Драконов Поэзии, охраняющий западную часть Японии, – Кэнко-хоси.

„Однажды в пору девятой луны всю долгую ночь до рассвета лил дождь, – говорит Сэй-сёнагон. – Утром он кончился, солнце встало в полном блеске, но на хризантемах в саду еще висели кружевные, готовые вот-вот пролиться капли росы. На тонком плетенье бамбуковых оград, на застрехах домов трепетали нити паутинки. Капли росы были нанизаны на них, как белые жемчужины. Пронзающая душу красота! Когда солнце поднялось выше, роса, тяжело пригнувшая ветки хаги, скатилась на землю, и ветки вдруг сами собой взлетели в вышину… Не так ли распрямляются и люди в горе?“

„О, как прекрасно бытие после большой беды!“ – написал 80-летний Рудаки, только что ослепленный, первый поэт Бухары, умерший за 40 лет до рождения Ибн Сины. А вот Хафиз:

 
Хмельная, опьяненная, луной озарена,
В шелках полурасстегнутых и с чашею вина.
Лихой задор в глазах ее, тоска в изгибе губ.
Хохочущая, шумная пришла ко мне она.
Пришла и села, милая, у ложа моего:
Ты спишь, о мой возлюбленный? Взгляни-ка, я пьяна!
 
 
Нектар ли то божественный? Простой ли ручеек,
В котором БЕЗЫСХОДНАЯ ТОСКА разведена?
Об этом ты не спрашивай, о мудрый мой Хафиз,
Вино да косы женские – вот мира глубина. [202]202
  Перевод н. Сельвинского.


[Закрыть]

 

Это написал поэт, который плакал от бесталанности своей в пещере, где за 300 лет до него плакал 90-летний Баба Кухи, ушедший от славы Абу Саида.

Германия в XVIII веке пристально посмотрела на Восток, где был колодец. От Хафиза может желчь разлиться, – сказал Гете своим современникам, закаменевшим в добропорядочности разума, которые:

 
… с грязным вином стакан
Во ими твое, о Хафиз, разносят.
 
 
И европейцу же!
На Восток отправься дальний
Воздух пить патриархальный.
В мир, где ясным мудрым слогом
Смертный вел беседу с богом.
И где слово вечно ново,
Ибо устным было слово [203]203
  То есть народным.


[Закрыть]
.
 

Единый закономерный процесс – „горе от Ума“. Вольтер спасался иронией, Газзали – скептицизмом и уходом в религию. Омар Хайям – поэзией, Пушкин – дружбой с Чаадаевым, А в чем нашел выход Ибн Сина?

Умирая, человек вспоминает мать. Сказки матери – вечная пуповина, связывающая тебя с народом. Но только горе в зрелый ум взламывают сказки. Для многих они так и остаются островками волшебного отдохновения в море суеты, А в сказках – завязи гениальных откровений, глобальных философских систем, закодированность великих законов Вселенной, сделанные народом. Вот сказка из детства Ибн Сины о горах Рип, как называли их скифы, куда ушел Кай-Хосров, сын Сиявуша. Непроходимы горы. Всех останавливает холод, снег. Это царство Борея, как говорила скифы, заселявшие Алтай и юг Сибири. Это царство вечной Зимы, (Борей – северный ветер в у древних славян.) Охраняла горы страшная птица Семург, как называли ее скифы. Семаргль – имя бога, которому поклонялась Русь Владимире до крещения в христианство в 980 году [204]204
  Сообщает В. Абаев.


[Закрыть]
– год, когда родился Ибн Сина. Индусы называют птицу Гарудой.

Никого не пропускает Семург в Страну счастья, лежащую за горами. Эту птицу рисуют то с головою собаки, то с лицом человека, а когти львиные. Она охраняла все вавилонские и ассирийские дворцы – дворец далекого Саргона, кто первым объединил в XXIV веке до н. э. Междуречье, Охраняла дворцы хэттов – XVIII век до и, э, персидские дворцы. И до сих нор охраняет европейские готические соборы: образ этой птицы принесли сюда аланы и другие европеоидные племена с Алтая, дошедшие до Испании, а с германскими племенами герулов поднявшиеся даже до Исландии в III–IV веках н. э.

Только редких мудрецов и чистых душою отшельников переносила Семург через, непроходимые горы Рип в Страну счастья, где живут совершенные люди, „удаленные от всяческого зла, – как пишут древние индийские КНИГИ, – к честибесчестию равнодушные, дивные видом, преисполненные жизненной силы“. Там полгода день, полгода ночь. Одна ночь и один день составляют год. Вершины гор – золотые, И ходят вокруг них светила, И одна звезда – неподвижная (Полярная?), и ходят вокруг нее все другие созвездия, похожие, согласно древним описаниям, на те, что видимы за 55° северной широты! И о северном сиянии сказка говорит, и о Белом, как молоко, неподвижном (Ледовитый?) океане, А были там, в Стране счастья, индийский отшельник Гагава, индийский царь Юдхиштхир, как рассказывает индийская древняя книга „Махабхарата“. Навечно же боги взяли туда только Кай-Хосрова, Жил в древней Греции скиф Абарис. „Он переправлялся через реки и моря, и непроходимые места как бы по воздуху, – пишет Геродот. – Изгонял моровые болезни, предсказывал землетрясения, усмирял ветры и морские волны“. Абарис похоронен в одном месте, а видели его в другом. Он из страны Борея – Счастливой страны скифов.

Греческий Поэт Аристей написал Поэму „Арисмаспейя“, где подробно рассказал о Скифии, о том, что И сам когда-то совершил Полет в их Страну счастья.

Геродот юношей покинул Грецию, поселился в Ольвии (Причерноморье). Жил к городу спиной, – к Великой же Степи, к скифам, что жили здесь, – лицом. Пять лет изучал их. А 445 году до н. э. прочитал в Афинах перед жителями города свою книгу об этом удивительном народе, за которую был награжден лавровым венком. Геродот сказал, что Пифагор – из скифской Страны счастья.

И что поэтому Пифагора одновременно видели в двух разных городах, в у него бедро было из золота с гор Рип. Он и подобные ему, заключает Геродот, бессмертны, потому что испили из вечно журчащего источника бессмертия, невидимого, текущего в полной тьме. Там, в горах Рип, где все созвездия ходят вокруг одной неподвижной звезды, Пифагор познал музыку сфер. Но самое главное, он видел истечение света из Космоса на землю (северное сияние?). Эмпедокл тоже хотел доказать, что он из страны Борея, и потому бросился в кратер вулкана.

Аристотель передал все знания о Скифии своему воспитаннику Александру Македонскому, и тот, завоевав пол-мира, пошел завоевывать и горы Рип, чтобы испить их живой воды И стать бессмертным.

Послал впереди себя пророка Хызра. Поэт Низами, и родившийся за семь лет до Омара Хайяма, рассказывает, что Хызр вдруг увидел в полной тьме серебряный пламень, который более был похож на излияния света, чем воды, подобен „звездному серебру“. Похоже, Хызр наблюдал Северное сияние…

Александру Македонскому источник Живой воды не открылся. Лишь в полной тьме ангел вложил ему в руку камень „чешуйки не шире“ и сказал: от Жажды завоевывать новые земли тебя избавит лишь камешек, равный этому. Вернувшись с гор Рип, Александр, смеясь, велел принести весы. Но… камешек оказался тяжелее скал. И Хызр, охваченный страхом, сказал: „этот камень надо взвешивать прахом“…

– Эх, если бы наш Шамс ад-давля понимал, что мир – это прах! – сокрушенно проговорил старик-тюремщик из крепости Фараджан, страж Ибн Сины, останавливая свой рассказ, Ибн Сина слушает с необычайным вниманием. Как чудесно вплетает народ в одну свою главную сказку судьбы стольких людей.

– Александр не оставил желание проникнуть в снежную страну Борея, – продолжает старик. – Но он повял: царям туда хода нет. Изучив много книг, сделался философом. (О, народная доброта!.. Она дает хоть в легендах прожить некоторым людям жизнь так, как они не догадались ее прожить…) Добрался Александр до снежных вершин гор Рин и увидел, что вовсе, оказывается, это не снег, а… серебро. Вот почему никто из смертных не мог их пройти! Кто удержится от соблазна набить серебром карманы, когда даже Александр, владевший половиной мира, ведущий с собою в Скифию караваи чистого золота, не удержался, и, несмотря на предостережения проводника, нагрузил верблюдов серебром. И идти ему стало невмоготу, Кай-Хосров дошел до вершин, значит, не взял серебра, значит, горе его было настоящим, а молитва – искренней…

Ибн Сина внимательно слушает старика и с нетерпением ждет одно место… Интересно, как понимает его народ?

– Когда прошли снег, – продолжает старик-тюремщик, – появилась земля яджуджей – диких, страшных людей, которые только и делают, что едят и спят.

– Почему же тогда они, – несовершенные! – живут в двух шагах от Страны счастья? – спрашивает старика Ибн Сина. – И Семург их не рвет?

– А потому, – отвечает старик, – что есть у них одно мерзкое растение, в котором – зарождение сна и нездоровых страстей. Проглотят семена этого растения яджуджи и лежат в блаженной дреме.

Ибн Сина, как врач, знает – это семена конопли, наркотик. И Геродот писал о страсти скифов к наркотикам: „Ставят они три шеста наклонно друг к другу, натягивают на них шерстяные войлоки и как можно плотнее стягивают их между собой, затем бросают раскаленные камни в сосуд, стоящий между шестами. В их земле растет конопля… в диком состоянии и засевается… Скифы берут семена конопли, подлезают под войлок и бросают их на раскаленные камни. От этих семян поднимается такой пар и дым, что никакая греческая баня не превзойдет этой. Скифы наслаждаются ею и громко воют“.

Когда Геродот писал это, изучая скифов Причерноморья, в это же самое время скифы, живущие на Алтае, опускали в могилу царя в ущелье Пазырык, а в 1949 году, то есть через 2400 лет, советские археологи вскрыли захоронение, растопив горячей водой лед, навечно запечатавший курган, и нашли в нем в ПОЛНОЙ СОХРАННОСТИ ВСЕ то, о чем писал Геродот: два шалаша из трех – шестов, один – обвешанный шкурами, другой – кожами. В шалашах – медные сосуды, в них камни, побывавшие рацее в огне. На других камнях, также предварительно раскаленных, – обугленные семена конопля и мешочек с семенами на шесте. Тело царя, сплошь покрытое татуировкой, – белокожее, волосы до плеч, как у скифов Геродота, перевязаны лентой через. – лоб: лицо европеоидное, волосы белые, глаза голубые. Такая же внешность была у аланов, киргизов Енисея, парфян, эфталитов, саков, юечжей, кипчаков… Много золотых вещей в могиле. Золото – с гор Рип (Урала!), северный конец которых заходит за полярный круг. На золотых вещах у знаменитый звериный стиль. Теперь ужо наукой доказано, что происхождение этого стиля не западноиранское, от луров (потомков которых так безуспешно пытался завоевать Шамс ад-давля), а скифо-сибирское: Алтай, Минусинская котловина, то есть восток скифского мира. Геродот изучал запад. Когда в VIII–VI зеках до н. э. скифы врывались в Малую Азию, доходя до Эгейского моря и и Египта (!), они несли с собой и свое прекрасное искусство, которое луры – жители Загросских гор переняли у них. Через аланов оно попало в Европу. Вот почему лев, терзающий человека, на готическом соборе в Вормсе, (Рейн) совершенно идентичен льву, терзающему человека, на золотой пряжке кургана Пазырык (Алтай).

Несли с собой скифы и знания о мире: о Ледовитом океане. Полярной неподвижной звезде, созвездиях, вращающихся около нее, о том, что там полгода ночь, полгода день, о Северном сиянии. А о землях к северу от них, до Ледовитого океана, скифы говорят, как о ЗАСЕЛЕННЫХ землях – факт, который мы в XX веке только устанавливаем благодаря прекрасным работам археолога академика А. Окладникова, Мир – вечен, говорили скифы, как вечно Северное сияние (Источник бессмертия). Мир исходит, истекает на землю из Космоса, – так они понимали Северное сияние – живой образ эманации…

Ну а сказка?

О, великая сказка!.. Что такое птица Семург? В „Махабхарате“ – древней индийской книге сказано:

 
Ты – мысли паренье!
Ты – мысли пыланье!
 

Значит, в Страну счастья, где Высшее знание, переносит Мысль? Рациональное знание?..

От Мысли Ибн Сина ушел, к Мысли и пришел. Тупик. Но… Ибн Сина всматривается в смеющееся лицо старика-тюремщика и вспоминает: ФИЛОСОФОВ Семург Страну счастья не переносит. Не перенесла же Александра Македонского, когда он стал философом? Переносит … отшельников и мудрецов, И потом, говорит же народ о Семург:

 
Ты – Мысли… ПАРЕНЬЕ!
Ты – Мысли… ПЫЛАНЬЕ!
 

„Тот разум – теплый разум пророков, – сказал суфий Харакани Насиру Хусрову, – а не разум Ибн Сины, полагаться на который все равно, что замуровывать себя в ледяной гроб“.

ВТОРАЯ ПОПЫТКА НАЙТИ ВЫХОД ИЗ ОТЧАЯНИЯ.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю