Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

5

Слава доктора Булгакова росла. Уже в ноябре по накатанному санному пути к нему стало ездить на прием по сто крестьян в день. Михаил едва успевал забежать домой, чтобы перехватить что-то приготовленное Тасей. Частенько он и вовсе не успевал пообедать, принимая по восемь-девять часов кряду. Кроме того, при больнице имелось стационарное отделение на тридцать коек и часто приходилось оперировать. Тася просилась разрешить ей помогать мужу, хоть на приеме или в больничном отделении санитаркой – полы вымыть, покормить больных. Но медперсонал не захотел, чтобы жена доктора все время рядом крутилась.

– Знаешь что, ничего не получится. Они сказали, что им это будет неприятно, – сообщил Михаил результат переговоров.

– Нажал бы на них. Неужели они главного врача не послушались бы?

Михаил ничего не ответил, просто повернулся и вышел из комнаты. Он теперь часто так поступал – словно был погружен в собственное, непроницаемое для Таси пространство. Уставал нечеловечески, это да. Возвращаясь из больницы в девять вечера, не хотел ни есть, ни пить, ни спать. Ничего не хотел, кроме того, чтобы никто не приехал звать его ночью на роды. Но непременно хоть раз в неделю за доктором приезжали.

Темная влажность появилась у него в глазах, а над переносицей легла вертикальная складка. Ночью он видел в зыбком тумане неудачные операции, обнаженные ребра, а руки свои в человеческой крови – и просыпался, липкий и дрожащий, несмотря на жаркую печку-голландту. Словно прошелся под воющей за окном вьюгой. Сидел, раскрыв дверцу, смотрел, не мигая, в огонь.

– Огонь, огонь – страшная сила. Это мы его в чугунной клетке держим, а если выпустить? Представляешь? Нет, ты представляешь? – Он смотрел сквозь стены в воображаемое пожарище, и в зрачках плясали опасные искры.

– Ложись, засыпаешь уже. – Тася, подвинувшись к стенке, отбросила одеяло.

Михаил босиком прошлепал к окну, отдернул шторку. За стеклом месила и завывала метель. И снова, каку печки, он застыл, думая о чем-то своем.

– Чем это кончится, мне интересно узнать, – говорил он самому себе, ложась и натягивая на голову одеяло. – Все вьюги да вьюги… Заносит меня! И все время один, один.

– Помощь пришлют, ты ж написал в Сычевку, что тут нужен второй врач. Потерпи. – Тася старалась придать голосу уверенность, хотя сама уже не верила, что жизнь в деревне к лучшему. Что, если подмогу в самом деле не пришлют? Сам Михаил долго так не протянет. Тася видела, как слабеют его силы. Ярая целеустремленность превратилась в упорство обреченного, оставшегося на заброшенном всеми посту Держала его на ногах воля, но и она была на исходе.

У доктора объявился заклятый враг.

Он вставал перед ним, разнообразный и коварный. То в виде беловатых язв в горле девочки-подростка. То – сабельных искривленных ног. То – подрытых, вялых язв на желтых ногах старухи. То – мокнущих папул на теле цветущей женщины. Иногда он горделиво занимал лоб полулунной короной Венеры. Являлся отраженным наказанием за тьму отцов – на ребятах с носами, похожими на казачьи седла. Но, кроме того, он проскальзывал и не замеченный им. Таился в костях или в мозге, бросая Булгакову вызов.

Он выписал из города книги. Враг обретал ясные очертания – сифилис.

Прошел месяц… В трех комнатах занесенного снегом флигелька горели лампы с жестяными абажурами. Два шприца было всего. Маленький однограммовый и шестиграммовый люер. Словом, это была жалостливая, занесенная снегом бедность. Но… гордо лежал отдельно шприц, при помощи которого Михаил, мысленно замирая от страха, несколько раз уже делал новые для него, еще загадочные и трудные вливания сальварсана.

На душе у него стало гораздо спокойнее – во флигельке лежали семеро мужчин и пятеро женщин, и с каждым днем таяла на глазах молодого врача звездная сыпь.

Сражение с сифилисом только началось, но Михаил дал слово бороться с ним, покуда сил хватит.

Бесконечный поток больных со всеми мыслимыми и немыслимыми в этой темной глуши болезнями, травмами, осложнениями был для него изнурительной, но отличной школой. Очень скоро Булгаков стал великолепным диагностом, часто умевшим определить недуг с одного взгляда.

Вспоминал слова киевского профессора: «Если вы, коллега, не успели поставить диагноз, пока пациент шел к вашему столу, вы плохой врач».

Отличная память и аналитический склад ума сослужили Булгакову добрую службу – он стал хорошим врачом, не достигнув и тридцати. Но цена, которой приходилось платить за опыт, была велика – его силы, его нервы, его воля были на пределе.

6

Баню топили по-черному. Тася задыхалась и кашляла в дыму, торопясь быстрее помыться налитой в ушат горячей водой. Не сумев справиться с удушьем, она, босая, выскочила на снег, присела на бревно, кутаясь в прихваченную простыню, надрывно откашлялась, сплевывая в снег сажу. Едва в глазах прояснилось, увидала широко шагающего к ней от больницы Михаила.

– Что тут у тебя произошло? Емельян прибежал ко мне, глаза на лоб лезут. «Вашей супруге плохо!» Я уж думал… Всех переполошила! В таком виде на дворе сидишь, ты в своем уме?

– Задохнулась в дыму, Мишенька. Плохо стало. Чуть в обморок не рухнула.

– Если я буду кидаться голым на двор всякий раз, как мне будет не по себе, меня повяжут и отправят в психическую лечебницу, – Резко повернувшись, он зашагал прочь продолжать прием.

Михаил стал меньше разговаривать с ней, обходясь несколькими фразами. Тася целыми днями сидела дома, ощущая свою ненужность. Все надеялась – будет трудный случай, позовет. Помогала же она ему в госпитале на ампутациях. Ничего, что голова кружилась. Дохнет нашатыря и снова к стелу. Хоть здесь поможет, не век же ненужной сидеть. Даже прививку себе от дифтерита сделала, да так от нее болела – хоть самой в койку ложись. Перетерпела.

Хмурым стал Миша, и куда ушла его игривая насмешливость, едкое ерничество? Куда подевались ласковые слова и волнение близости с «самой любимой»? Там остались – в майском городе, полном огней, веселья, радости. Неужто где-то есть кондитерские, вкусно пахнущие магазины, «московская» колбаса с копченым ароматом и нежное сливочное масло из магазинчика «Лизель»? А ветчина – розоватая такая, с ободком жирка, сосисочки толстенькие, лоснящиеся… И печенье «Каплетэн», и шоколад в атласных коробках… Есть, есть!

Неужто прямо сейчас где-то там в театре сидят надушенные дамы, сплетничают под шумок настраивающегося оркестра? Сидят, конечно, сидят, программкой обмахиваются, в бинокль ложи разглядывают…

А Таська тут, забытая, никому не нужная, смотрит в пляшущий в печи огонь и даже слезы не смахивает – осушит жар.

Все яснее становилось – нежность и доверительность их отношений с Михаилом ушли в прошлое. То, что прежде Тася принимала за оригинальность его натуры, оказалось проявлением сложного характера. Веселость и приподнятость резко сменялись гневливостью, раздражительностью, особенно в минуты усталости, неудачи. Но больше всего Тасю пугали его замкнутость и тяжелая отстраненность, все больше разделяющие их как непреодолимая пропасть.

Поздний вечер, воет и кружит за окном вьюга. У порога внизу затопали, сбивая снег. Шаги по лестнице, его шаги.

– Миш, ты? – Она вскочила, кинулась к столу. – Я курицу сварила, что тетка, которой ты зуб рвал, принесла. Жилистая, правда, да с картошечкой будет неплохо.

Михаил посмотрел на нее потемневшими от усталости глазами. Тася отпрянула: в тяжелом взгляде таилась не только бесконечная тоска – злость! Вымотался, видать, до предела. Да разве она виновата, что помочь не может? Знала бы раньше, выучилась на медсестру. Лучше было бы, чем по кондитерским бегать. Теперь сама виновата. Да не вернешь прошлого. Разве он не понимает как ей одиноко и страшно? Ведь он клялся, он говорил… Все обман, пустой звон… Хотелось орать, выплеснуть прочь ненавистный суп и бежать куда глаза глядят. Да хоть замерзнуть в степи. И то лучше. Она закрыла глаза ладонью, пытаясь удержать слезы, бесившие Михаила.

– Никого из Сычевки не пришлют. – Он бросил на стол письмо в конверте с губернским штемпелем. – Пишут, что я тут и один замечательно справляюсь.

7

«Черная полоса должна пройти, – твердила себе Тася. – Еще немного – и что-нибудь изменится».

Изменилось: черная полоса стала еще чернее. Привезли девочку с дифтеритом. Михаил начал делать трахеотомию, фельдшеру вдруг сделалось дурно, он упал, не выпуская крючок, оттягивавший край раны. Инструмент перехватила сестра. Михаил, впервые делавший трахеотомию, выстоял, не отступил. Отсосал из горла больной дифтеритные пленки, спас девочку…

Вечером сказал Тасе:

– Мне, кажется, пленка в рот попала. Придется делать прививку.

– Тяжело будет. Лицо распухнет, зуд начнется страшный в руках и ногах, я-то знаю.

– Ерунда, ты перетерпела, а я и подавно.

После прививки все тело Михаила покрылось сыпью, страшные боли скручивали ноги. Он метался по кровати, проклиная все на свете – свою несчастную участь и час, когда решил стать врачом. Наконец простонал со злобой:

– Не могу терпеть больше. Зови Степаниду. Пусть морфию впрыснет.

После укола сразу успокоился и заснул. А вскоре, когда появилось какое-то новое недомогание, снова позвал Степаниду.

– Миш, не надо больше колоться, привыкнешь же, заболеешь, – робко заметила Тася после очередного укола.

– Дура! Ничего не привыкну! Я же совсем разбитый был, сломленный. Теперь состояние прекрасное, замечательное! Хочется работать, творить!

Он и в самом деле садился писать и работал в упоении. Что писал – жене ни слова.

– Миш, а что ты там сочиняешь? – решилась пробить стену молчания Тася.

– Тебе не понять. Литература – дело тонкое, – отмахнулся он.

– Что ж я, книжек не читала?

– Ну уж если очень хочешь… Только это вообще бред сумасшедшего. Ты после этого спать не будешь, кошмары замучат, – объяснил он, и в тоне мужа Тасе послышалась насмешка над ее необразованностью, бабьей глупостью. Мол, не твоего ума дела – варишь суп и вари.

Днем Тася заглянула в исписанные листки. Поняла только, что речь идет о женщине и страшном змее. И в самом деле, страшно и совсем неясно.

Это были наброски к «Зеленому змию», рассказу о бреде белой горячки, к которому Булгаков постоянно возвращался с 1913 года. Что вдохновляло страшную фантазию Михаила – давний страх, испытанный от встречи со змеей, или бредовые галлюцинации, возникавшие под воздействием морфия? Неизвестно. Но образ змея всю жизнь будет преследовать его постоянным кошмаром, появляясь то в чудовищах из повести «Роковые яйца», то в виде спрута, сводящего с ума мастера в «Мастере и Маргарите», или в его собственном наваждении, порожденном обыском и страхом ареста.

Морфий все сильнее завладевал Булгаковым. Он уже не мог отказаться от мгновений эйфории, приходящих после вливания.

«Первая минута после укола – прикосновения к шее. Это прикосновение становится теплым и расширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, а вслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрыв работоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются. Это высшее проявление духовной жизни человека. И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием».

Но как человек с медицинским образованием он знал опасность заманчивой легкости, мимолетной эйфории. Расплата неизбежная и страшная: распад личности, истощение нервной и мозговой деятельности, мучительная смерть. Но это не про него. Он только спасается уколами от переутомления и бросит, как только решит покончить с этим.

Между тем периоды между впрыскиваниями становились все короче, дозы больше.

Он кололся уже два раза в сутки, а страшную убыль морфия в больничной аптеке пополнил, съездив в уезд. По личной печати доктора Булгакову отпускали лекарства. Он набрал для вида всякую ерунду и весь имеющийся в аптеке Сычевки запас морфия.

8

Мучительное ожидание нового впрыскивания все чаще приводило Михаила в бешенство. Жестокие ссоры с Тасей сменялись периодами зыбкого затишья.

Чтобы не настораживать Степаниду, истратившую на уколы доктору чуть не весь больничный запас морфия, Тася стала делать стерильные растворы сама. Набирая шприц, проклинала себя за то, что опять дала слабину, не смогла противостоять мужу. И каждый раз решала: «Этот укол последний. Пусть хоть убьет!»

– Проснись, спасительница моя! Мне нужен укол, – разбудил ее на рассвете Михаил, измученный бессонницей и неврозом. Абстиненция – страшное состояние. Его не понять неиспытавшему.

– Я не буду больше делать раствор. – Тася отвернулась к стене.

– Глупости, Тасенька. Что я, маленький, что ли? Брошу, когда захочу. Ну не спи же, прошу тебя! – тщетно пытался он повернуть ее к себе.

– Не буду! Ты погибнешь. – Она села, обхватив колени руками. – Никогда больше не буду.

– Понятно! – Он свесил ноги с кровати, застонал, разминая спину. – Тебе же вообще на меня плевать, трижды плевать! Плевать, что у мужа спина от боли разламывается – пять часов над операционным столом корячился. Всю ночь уснуть не мог.

– Спину надо лечить по-другому. Морфием не лечатся. Я простить себе не могу, что взялась делать тебе раствор.

– Да что я, морфинист, что ли?

– Да. Ты становишься морфинистом!

– Итак, ты не станешь?

– Нет.

– Тогда поди к черту! Дура, дура!

– Ты сумасшедший, ты настоящий наркоман! Я ненавижу тебя. – Она выскочила из-под одеяла, отбежала в дальний угол комнаты. Знала уже, как тяжел кулак мужа.

– Иди и принеси шприц. – Он вытащил из-под подушки наган и навел его на Тасю. – Убью и не пожалею, – сказал тихо, внятно.

– Убивай! Мне жить больше незачем. Спасибо скажу! Убей меня, Мишенька! – Тася рванула на груди ночную сорочку, шагнула к нему; содрогаясь в истерике: – Убей же, трус!

Он отшвырнул наган, вскочил, ринулся в кабинет. Набрал шприц, чуть не разбил его, бросил шприц и сам задрожал, всхлипывая страшно, судорожно. Тихо подошла Тася, взяла шприц, ампулы и, заливаясь слезами, приготовила инъекцию. Михаил обнажил худое, в отметинах уколов, предплечье.

– Себя проклинаю, что поддалась твоим уговорам. Плохо все это кончится. – Она с отчаянием вонзила иглу под бледную кожу. Михаил обмяк, вздохнул с облегчением:

– Умница, умница… верная жена моя. Друг мой, друг… Ты-то должна знать, что я с детства отличался огромной силой воли. Справлюсь, когда в самом деле почувствую опасность. А сейчас все хорошо. – Он закрыл глаза, через некоторое время тихо сказал: – Слыхала, говорят, Николая Второго свергли…

9

Революцию 1917 года в Никольском проморгали. Вроде были какие-то слухи о бунте в городах, но мужики ничего не поняли. В сущности, все оставалось по-прежнему, только прислуга сказала Тасе:

– Теперь все равны. Так что я не буду называть вас барыней, а буду звать Татьяной Николаевной.

Это была деревенская женщина с детьми, которую доктор нанял для помощи по ведению хозяйства. Печь топить, колоть дрова, греть воду для бани, мыть полы в комнатах жене доктора не полагалось. Не полагалось ей и самое естественное – стать матерью.

Забеременев, она долго не решалась сказать об этом Михаилу, предвидя его реакцию.

Мечты мужа о ребенке, все счастливые планы на будущее остались в прошлом. Михаил был мрачен, замкнут, целиком зависим от вливаний морфия. Совершенно очевидно, что, освободившись от врачебных обязанностей, он ни о чем, кроме очередного укола не помышлял. Силы уходили на то, чтобы скрыть от персонала болезнь.

– Миш, что мы будем делать? – с надеждой посмотрела на него Тася, рассказав о беременности.

– Как – что? – Он пожал плечами. – Разве сама не понимаешь, какой ребенок может получиться у морфиниста?

Тяжелобольным он тогда еще не был, но издевка, прозвучавшая в его вопросе, отрезвила Тасю. Надежды нет и не будет. Просто надо понять, что есть жизнь ушедшая – в ней бодрая, здоровая молодость, благополучие, любовь, мечты и планы… И есть то, что есть, – глушь, больной муж, полная неопределенность в будущем Что могло ждать этого ребенка? Страдания и мытарства. Тася уговаривала себя, тайно надеясь, что произойдет чудо: Михаил опомнится и решит, что именно ребенок может спасти их – его самого, семью. Чуда не произошло. Он спокойно и отстраненно, как надоевшей больной, объявил Тасе, что рано утром сделает операцию сам.

Она крепилась до последней минуты. Перед дверью операционной взмолилась:

– Мишенька, может, еще подумаем, а?

Он словно не расслышал, обернулся к ней, прошипел строго:

– Предупреждаю, никто ничего не знает. Я сказал, что взял операционную для опыта. Фельдшер и Степанида на приеме, Агнию отпустил. Все тихо, и главное – не кричать.

Лицо его стало жестким, чужим. Не замечая ее слез, он подтолкнул Тасю в операционную и захлопнул за собой дверь. Тася не кричала, до крови искусала губы, шепча лишь: «Скоро? Скоро?»

В тот момент никто из них двоих не знал, что решалась судьба многих. У Булгакова никогда не будет детей. Останется бездетной Тася и вторая жена писателя. У Елены Николаевны Булгаковой – третьей жены – будут расти сыновья от первого брака с Шиловским. Но родить от второго мужа она не могла: Булгаков уже не мог иметь детей.

10

Чернота сгущалась. Доза морфия увеличилась. Вид Михаила был ужасен: бледен восковой бледностью, худ до истощения. На предплечьях и бедрах непрекращающиеся нарывы. Они появились на месте тех уколов, которые он делал сам: в неудержимой поспешности не следил за стерильностью раствора, не кипятил шприц.

Позже, в рассказе «Морфий», Булгаков проанализирует этап за этапом весь кошмар овладевшей им болезни. Сделает это якобы от липа другого, покончившего самоубийством земского врача – доктора Бомгарда. Бомгард одинок, его единственный друг – медсестра Анна – пытается предотвратить катастрофу, но не может устоять перед мучениями любимого ею человека. Легко догадаться, что речь идет о Тасе. Но в историю вымышленного одинокого Бомгарда не вошли жестокие эпизоды семейной трагедии – история гибели любви и надежд.

«…Я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они были жалостливее к своим пациентам. Не “тоскливое состояние”, а смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя, в теле нет клеточки, которая не жаждала… Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить. Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!

Смерть от жажды – райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги…

Смерть – сухая, медленная смерть…»

Да, он уже не мог владеть собой, попав в зависимость от наркотика.

Тася, измученная жалостью и страхом, решилась на хитрость – однажды она сильно разбавила состав дистиллированной водой.

Лицо Михаила, не ощутившего после укола желанного облегчения, напряглось. По телу пробежала судорога.

– Что это было? – страшно закричал он, наступая на Тасю с кулаками.

– Я решила, так будет лучше… понемножку разбавлять, снижать дозу… – Она пятилась назад, не сводя глаз с его искаженного злобой, страшного лица.

– Ты решила?! Да кто ты такая, чтобы решать за меня? Ничтожество!

Он схватил со стола горящую керосиновую лампу и запустил в Тасю. Не попал, бросился к ней и сильно толкнул в грудь. Она упала, цепляясь за скатерть. Керосин, разлившись по половикам, к счастью, не вспыхнул. Михаил бросился в кабинет, звякнуло стекло вскрываемой ампулы.

«Сделал вливание сам, – поняла Тася. – Я ничего не могу изменить! Не могу остановить его. Бежать отсюда, бежать!»

Сидя на полу, она рыдала в скомканный угол скатерти. Он вошел тихо. Погладил ее по голове. Расслабленный, виноватый.

Она прижала мокрое лицо к его рукам, подняла опухшие глаза:

– Я не сержусь на тебя. Я теперь уже точно знаю, что ты пропал.

В сумраке ее лицо изменилось, очень побледнело, а глаза углубились, провалились, почернели.

– Не каркай! Выберусь, непременно выберусь! Или сдохну от твоей воды, – вспыхнул он.

– Зачем, зачем ты так? Я же жалеючи тебя, – ответила она голосом, от которого у него в душе шелохнулась жалость. Но тут же вновь навалилась злость.

11

…И не было выхода из этого тупика. Одно лишь пугало Булгакова – потеря печати. Что означало конец работы в медицине. На этом попробовала играть Тася, пугая мужа возможным лишением лицензии врача в случае, если болезнь откроется.

– Это для меня конец, – сник Михаил. – Лучше вообще не жить.

И вот он не пришел домой. Тася металась из угла в угол к ночному окну. Анисья принесла дров, наполнивших комнату морозным духом.

– Что-то случилось в больнице? Операция, наверно, сложная? Михаила Афанасьевича до сих пор нет. – Тася пыталась скрыть беспокойство, усердно штопая белье.

– Да уехали рано, еще затемно. Сказывали, в город по делам, дня на три. – Женщина шуровала кочергой в печи, и лицо ее было огненным.

– Уехал? – Тася обмерла, ведь он не обмолвился об отъезде ни словом. Позор какой, жена – и не знает. – Да, я запамятовала, муж говорил, что дела в городе. Только не знал, когда именно придется ехать. Выходит, не захотел меня будить…

Значит, уехал. Куда, зачем? А если просто сбежал в ужасе перед будущим? Если в бредовом состоянии наложит на себя руки? И уже лежит в снегу, окоченелый, с простреленным виском. Тася бросилась в спальню – под подушкой Михаил хранил наган. Так страшны и реальны были галлюцинации. Однажды, вскочив ночью, он дрожащей рукой целился в окно, шепча: «В форточку вылез, скользкий такой, шипит… – Прислушался: – А другой шмыгнул под кровать! – И стал сбрасывать с постели подушки и одеяла: – Застрелю, застрелю гада!»

Наган лежал на месте. Значит, не навсегда исчез Михаил. Прижав холодный металл к груди, Тася замерла. А если застрелиться? Вот так просто – щелк! – и все разом кончится. Он будет жалеть, рыдать и клясть себя. Бросит морфий, уедет в Киев, начнет новую жизнь – правильную, честную. Без Таси. Без Таси? Да разве он сможет теперь без нее? Нет, если есть хоть капля надежды, что прошлое можно вернуть, надо бороться.

Она не замечала, как проходило время, вспоминала день за днем прошлое – бурную радость на промерзлых «американских горках», по которым мчались, тесно прижавшись друг к другу поездки на остров, тихое благоговение Голгофы… «Господи, верни нам прежнюю жизнь. Верни мне Мишу, какого ни есть, а я клянусь сделать все, чтобы спасти его…»

Тусклые зимние дни быстро тонули в сумерках, и снова мысли, мысли… От них никакого спасения. Достала из буфета в столовой начатую бутылку белого, на цыпочках поднялась к себе, хлебнула прямо из горла. Разлилось тепло, тесня уныние. Села к зеркалу: «Может, зря изматываешь себя, Таська? Не так страшен черт, как его малюют…»

Из зеркала смотрело на нее чужое лицо – серое, мятое, дурное. Впалые щеки, морщинки на лбу, заправленные за уши пряди тусклых волос. Тоска и уныние в сером платьице, в худой шее, выступающей из круглого воротничка. Двадцать пять лет. И жизни конец?

Сердце ухнуло и провалилось – на лестнице раздались его шаги.

– Здравствуй. – Михаил снял пальто, стряхнул таявший снег. – Мне есть не надо, сыт.

Тася растерялась, она ничего не приготовила, да и сама не помнила, что ела и ела ли.

Он сел за стол, разгладил ладонями скатерть, сказал через силу:

– В Москву ездил. У знакомого врача советовался. Сделай мне укол.

И назвал дозу меньше привычной, хмуро заглянув ей в глаза. В глубине этого взгляда Тася уловила вину и новую какую-то решимость.

Вскоре он уснул. Тася сидела над спящим, смотрела на синие тени в углах ввалившихся глаз, слипшиеся, поредевшие волосы. Ладонь исхудавшей, как мощи, руки лежала под щекой – он говорил, что так спал еще ребенком. Из приоткрытых бледных губ вырывалось прерывистое дыхание – видения и галлюцинации овладели им.

Тася укрыла худые плечи одеялом, тихо вытащила из-под подушки наган, набросила платок…

Она выкинула наган в заснеженный овраг, а когда вернулась, согрела самовар, нарезала серого, сыпучего хлеба, налила в блюдечко меда.

– Миш, ты не вставай, попей только горяченького. – Присела у постели, держа чашку и ложку с медом. Не открывая глаз, он откусил хлеб с медом, жадно хлебнул заваренный на смородинном листе кипяток.

"Как ребенок малый. Кормится, за жизнь держится! Все будет хорошо, решила Тася. – Выдюжим».

Вскоре она уже спала рядом, тесно привалившись к нему. Как тогда – в первую их ночь, когда Михаил шутливо проводил проверку на совместимость двух тел на узкой докторской постели. Только света впереди не было. Голенькая полосочка, как в приоткрытую сквозняком дверь.

Михаил снизил дозу, но она была еще высока. В больнице стали догадываться о болезни доктора. Надо было уезжать Тут как раз в Вязьме потребовался врач. И они уехали.

С невыразимой горечью взглянула Тася последний раз на домики больницы, на жилой флигель с гробовыми окнами, где пережила эти жуткие полтора года. «Никогда не вернусь сюда», – поклялась она и с облегчением вздохнула лишь тогда, когда сани, тихо звякая колокольчиком, ушли за завесу дождя. Дождь скрыл и больничные ворота, и негаснущий, мутный фонарь, и все-все, что привиделось, как в кошмарном сне.

Позже Булгаков напишет прощальные слова своему первому месту службы, принесшему столько испытаний:

"Итак, ушли года. Давно судьба и бурные лета разлучили с занесенным снегом флигелем. Что там теперь и кто? Я верю, что лучше. Здание выбелено, быть может, и белье новое. Электричества-то, конечно, нет. Возможно, что сейчас, когда я пишу эти строки, чья-нибудь юная голова склоняется к груди больного. Керосиновая лампа отбрасывает желтоватый свет на желтоватую кожу…

Привет, мой товарищ!»