Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Часть четвертая
Кавказ

1

Через две недели после отъезда Булгакова во Владикавказ на Андреевский спуск пришла телеграмма: Миша вызвал Тасю к себе.

Она добиралась до Владикавказа через Екатеринослав, в переполненном беженцами поезде. Несмотря на все лишения, настроение было приподнятое: мужу вызвал срочно, не может совсем без нее.

И вот он – в длинной шинели с врачебной нашивкой на рукаве – встречает ее на галдящем, заплеванном перроне.

– Миша! Я тут! – Ощущая себя немытой, измочаленной, она все же бросилась ему на шею, жадно вдыхая новый запах – шинели, табака и карболки.

Он легонько отстранил ее:

– Погоди, не до объятий. Надо быть очень осторожными – тиф людей косит. Вон в какой давке ты ехала.

– Так у меня же никаких признаков – живот не болит, жара нет. Здоровая! – В доказательство Тася приложила ладонь ко лбу. – Я так рада! Доехала все же! А ведь и не чаяла – там всю территорию Махно занял и поезда со своей бандой грабил. На обочине прямо расстрелянные лежали кучами. Так жутко! Господи, добралась!

– У тебя нет первичных симптомов, но это ничего пока не значит. Дезинфекция необходима. – Михаил быстро зашагал к выходу из вокзала, не взяв даже ее чемодан. – Пойми, я же врач, а не обыватель, имеющий роскошь делать глупости и рисковать своей жизнью и жизнью близкого человека.

– Я думала… – Тася растерялась, стараясь поспеть за быстрым шагом мужа, – разве тебе не хочется обнять меня?.. Ты вызвал, и мне показалось…

– Да, мне хочется обнять. А разве тебе хочется, чтобы я заболел и умер? Я видел, в каких условиях ты ехала, и могу сказать: среди твоих попутчиков половина смертников.

– Уж раз доехали через такой ад – выживут.

– Ты рассуждаешь как… как деревенская бабка!

Миша вывел Тасю на прогулку – показать город, после того как все ее вещи были отданы в больничную прачечную, на суровую пропарку, а она сама вымыта в бане дезинфицирующим мылом. Единственную юбку и блузку из вещей, отданных в стирку, Тася спасла – собственноручно выгладила каленым утюгом.

Прогуливаясь по главному проспекту под руку с офицером, Тася ликовала: вот они снова вдвоем, но совершенно в иных условиях. И главное – никакого морфия!

Маленький симпатичный южный городишко: вьющиеся розы заплели балконы, пирамидальные тополя уходят аллеей до самых гор со снежными вершинами. Они так близко – только руку протяни. Главная улица с широким бульваром посередине – вся в кафе, столики вынесены на улицу, клумбы в цветах. Много офицеров, нарядных дам, на площади перед городской управой духовой оркестр играет Штрауса, пританцовывают даже извозчичьи лошади. На прилавках, витринах горки желтоватой выпечки.

– Миш, вот смешно, не знала, что кавказцы так бисквиты любят!

– «Бисквиты»! Это кукурузный хлеб, дорогая. Все эти шляпки и вальсики – хорошая мина при плохой игре. Чеченцы и осетины налеты устраивают. А с севера напирают красные. Сидим как на пороховой бочке, улыбаемся. – Он козырнул проходящему мимо офицеру. – Генерал Гаврилов, мой приятель, говорит: недолго продержимся. Хочешь мороженою? Ага, я угадал. – Они сели за столик в тени и сделали заказ. Михаил подманил паренька с корзиной лесных фиалок и протянул Тасе букетик.

– Ты такой галантный кавалер… Совсем как прежде. – Тася приколола цветы к блузке, выпрямила спину и пожалела, что не подкрасила губы. Ей сейчас так хотелось быть привлекательной. – Помнишь, какая у меня в Киеве была черная тафтовая юбка? Ты еще удивлялся, что на меня все оборачиваются.

Михаил поморщился:

– Помню, все помню. Но не в этом дело. – Он опустил глаза. – Я негодяй, Таська. Завел тебя сюда, чтобы подсластить признание.

– Горькое? – Тася улыбнулась, а у самой сердце оборвалось: «Другую завел!»

– Слушай. – Михаил достал портсигар, незнакомый Тасе костяной мундштук, зажигалку и, прикрывая огонек руками от ветра, закурил. – Еду я сюда, в Ростове стоим. Говорят, до вечера. Что делать?

Офицеры пригласили меня поиграть в бильярд на вокзале. Усидеть я не мог – и так нервы как струна натянуты, ведь ничего непонятно – куда еду, зачем. И вообще… Чем дело кончится? – Он выдохнул в сторону голубой дым, задумался.

– Короче, пошел… И все проиграл, – догадалась Тася.

– Точно. Но это не вся беда – отыграться хотел, брюнетик против меня уж больно задиристый стоял и арию Фигаро насвистывал.

– А ты бы ему спел! – Тася радовалась, что никакой другой нет. Есть проигрыш – ерунда.

– Петь я не стал, поскольку он меня ободрал как липку. Что делать? Пошел в ломбард и заложил твой браслет. Слегка отыгрался… Но не фартило мне, Таська! – Он в сердцах загасил окурок.

– Фу… Миш, ну зачем браслеткой было рисковать, сам же говорил – твой талисман, – огорчилась такому повороту Тася.

– И я так думаю, себя последними словами костерю. Иду к поезду злой и расстроенный вдрызг. И вдруг вижу… Думаешь кого? Константина нашего! Двоюродного брата. Отдал ему квитанцию и умолял выкупить вещицу. Выкупить и передать Варе. Они же часто в Москве видятся.

– Ну прости-прощай наш талисман… – насупилась Тася. Михаил завелся:

– Ты что, Косте и Варе не доверяешь?

– Так времена какие, Мишенька? Сегодня был ломбард, а завтра и след простыл…

Так могло случиться и случалось в те годы сплошь и рядом. Но браслет вернулся. Через три года Варя передала его Мише с нотациями за безалаберное поведение. Но ведь вернулся! И это возвращение талисмана оказалось символическим.

2

Вскоре Михаила направили в перевязочный отряд на линию боев. Утром, явившись к госпиталю, Тася и Михаил увидели арбу с возницей в лохматой папахе. Вытащив из соломы на дне винтовку, он протянул ее Михаилу:

– Отстреливаться будете. В кукурузных полях ингуши прячутся. Им пострелять – одно удовольствие. – Он хлестнул лошаденку вожжами, арба заскрипела по брусчатой мостовой.

Кукурузные поля начинались прямо за городом. Тася смотрела во все глаза, не шевелятся ли макушки низкорослых, покрытых белой пылью зарослей, не блеснет ли среди жухлых листьев зоркий кавказский глаз. Доехали благополучно. Доктора приняли в отряд.

«В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки. Кизлярогребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы как черти дерутся с “белыми чертями”. У речонки, на берегу которой валяется разбухший труп лошади, на двуколке треплется краснокрестный флаг. Сюда волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках.

Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильно свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят водой.

Пулеметы гремят дружно целой стаей.

Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут аул и зажгут».

Так описан этот эпизод в «Необычайных приключениях доктора».

Не запечатлена в отчетливо прописанной картине лишь Тася. Она была рядом, помогала переворачивать раненых, наполняла шприцы.

– Вы, медсестра, откуда? Почему не в форме? – К Тасе подошла женщина-врач в пенсне на сухом, желтом лице.

– Это моя жена. Она помогает мне, – объяснил ситуацию Михаил начальнице перевязочного пункта.

– Я хотела вас попросить разрешить мне остаться… Образования медицинского у меня нет. Но я опытная, на фронте с Михаилом работала, – затараторила Тася. Женщина в белом халате посмотрела на нее с явным пренебрежением, головой качнула возмущенно:

– Ну, милая! Куда ж вы без образования? Дома сидите.

– Я жена доктора. Сейчас лишние руки не помешают, – не сдавалась Тася, которой от мысли, что она оставит тут Михаила одного, становилось плохо.

– Уж извините, голубушка, но с женами на военные точки ездить не полагается, – не смилостивилась начальница. – Обстановка военная, может бой завязаться. Ваш муж – военный врач, я имею институтское образование и работаю по демобилизации. – Она поправила переносье пенсне. – Добра вам желаю, поймите меня правильно.

На обратном пути Тася хмурилась:

– Опять я не нужна.

– Глупая, ты мне очень нужна, мне. Сиди в городе и жди. А я буду знать, что должен вернуться живым.

Обстановка на фронте накалялась с каждым днем. Булгакову пришлось дежурить на перевязочном пункте ночами.

Помогая изувеченным людям, Михаил все меньше понимал, за что и с кем он сражается. Обидно умереть вот так – непонимающим, непонятым. Не успев израсходовать силу, ниспосланную свыше. Не силу кулаков или пули – силу слова. Чем круче затягивался узел событий, тем сильнее было желание запечатлеть происходящее.

«Ночь нарастает безграничная… Тыла нет. И начинает казаться, что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут… И глазом не успеешь моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и… аминь!..

…Да что я, Лермонтов, что ли! Это, кажется, по его специальности? При чем здесь я?

Заваливаюсь на брезент, съеживаюсь в шинели и начинаю глядеть в бархатный купол с алыми брызгами. И тотчас взвивается надо мной мутно-белая птица тоски. Встает зеленая лампа, круг света на глянцевых листах, стены кабинета… Все полетело верхним концом вниз и к чертовой матери! За тысячи верст на брезенте, в страшной ночи. В Хан-кальском ущелье».

«Взяли Чечен-аул…

И вот мы на плато. Огненные столбы взлетают к небу. Пылают белые домики, заборы, трещат деревья. По кривым уличкам метет пламенная вьюга, отдельные дымки свиваются в одну тучу, и ее тихо относит на задний план к декорации оперы “Демон”.

Пухом полна земля и воздух. Лихие гребенские станичники проносятся вихрем к аулу, потом обратно. За седлами, пачками связанные, в ужасе воют куры и гуси.

У нас на стоянке с утра идет лукулловский пир. Пятнадцать кур бухнули в котел…

А там, в таинственном провале между массивами, по склонам которых ползет и тает клочковатый туман, пылая мщением, уходит таинственный Узун со всадниками.

Голову даю на отсечение, что все это кончится скверно. И поделом – не жги аулов».

«Сегодня я сообразил наконец… Довольно глупости, безумия. В один год я перевидал столько, что хватило бы Майн Риду на 10 томов. Но я не Майн Рид и не Буссенар. Я сыт по горло и совершенно загрызен вшами. Быть интеллигентом вовсе не означает обязательно быть идиотом…

Довольно!

Все ближе море! Море! Море!

Проклятье войнам отныне и вовеки!»

3

Увы, море было еще далеко.

Вскоре доктора Булгакова направили в Грозный, из Грозного – в Беслан, запомнившийся тем, что питание состояло сплошь из одних арбузов. Правда, солдаты воровали кур во дворах, варили и приносили доктору.

И вновь перевод во владикавказский госпиталь.

Зима 1919-го, липкая, дождливая, промозглая. Поселили доктора в школе – громадном пустом холодном здании. Но выдавали неплохой паек, платили жалованье и даже денщиком обеспечили – деревенским русским парнем Гаврилой.

На базаре можно было купить все необходимое – муку мясо, селедку. Миша стал печататься в газете «Зори Кавказа». Говорил жене: рассказы пишет, пустяки. Иногда даже давал читать. Она все нахваливала, всему радовалась, а он пренебрежительно дергал углом рта и комкал газету. Но писать не бросал. Только приходил из госпиталя и либо за письменный стол садился чуть не до утра, либо удалялся на какие-то загадочные «дежурства». На жену ноль внимания, словно она пустое место. Тасе надоело повторять одно и то же – даже дров нарубить не допросишься.

В отчаянной злобе сражаясь с топором, она наколола дров сама. Растопила печь и, приготовив обед, с ангельским смирением кормила мужа. Тот ел, читая прислоненную к чайнику газету.

– Наши удерживают Беслан. Интересно, надолго ли?

– А откуда дрова, не спросишь?

– Из лесу, вестимо.

– Сама сегодня надрывалась. Вот! – Тася подняла руку. – Кровавая мозоль. И по колету поленом здорово врезала.

Михаил отложил газету.

– Интересно, зачем здесь у меня денщик торчит?

– Денщик! Прохиндей какой-то. Только и норовит увильнуть. Спрашивает: «Надо что-нибудь, барыня?» – а сам за забор тоскливо зыркает. «Ничего не надо», – говорю. Все равно ничего не умеет. Что твой Лариосик. «Так я в кино пойду?» – обрадовался Гаврила, рот до ушей. «Иди, – отвечаю. – А деньги у тебя есть?» – «Да я так как-нибудь…» Ну дала конечно, на кино, на мороженое. – Она поднялась, собрала тарелки, загремела посудой в тазу.

– Посиди со мной. – Михаил посмотрел на Тасю с мольбой: – Улыбнись! Ну пожалуйста. Я нарублю дров. И денщика поменяю на работящую бабу.

– Не надо мне бабу. Мне бы казачка пошустрее, – вздохнула Тася.

4

Незадолго до тридцать первого декабря Михаил сообщил:

– Мы Новый год в интересном доме встречаем. У казачьего генерала, я тебе про него рассказывал.

Тася порадовалась, что на Рождество так удачно купила подарки и от себя и себе, от Миши. Он о празднике начисто забыл и даже не намекал, что собирается провести вечер дома.

Елок здесь не водилось, только молоденькие сосенки с длинными иголками. Но и такой в их доме не было. Но подарки! Тася, скопившая небольшую сумму заранее, купила Мише хорошие черные тонкие носки к гражданским ботинкам и темный в крапинку галстук. Костюм у него был еще киевский. Его брали в Вязьму, но там он так и не понадобился. В нем Михаил иногда принимал пациентов в своем кабинете, надев сверху белый халат. Ничего, что старый. Отутюжить – и замечательно сойдет. Сукно хорошее, не блестит на локтях и коленях.

Для себя Тася вообще разорилась – купила помаду и пудру. Помада вроде была ярковата, но все модные женщины красили губы такой – «Маки Севильи». А пудра в круглой коробке с камеей на крышке пахла слегка жасмином и поднималась облаком с кусочка ваты, из которого Тася сделала пуховку. Были и духи. Тетка на базаре буквально прицепилась к ней: возьми да возьми – подарок бывшей барыни, парижские, отдаю задарма. Тася увидела знакомый флакон. «Коти»! И цена сносная. Дома, правда, оказалось, что во флаконе вода, чуть разбавленная духами. Так всегда экономия клином выходила.

В рождественский вечер Михаил сильно задержался в госпитале. Пришел поздно, пахло от него спиртным.

– Праздник отмечал? – поняла Тася.

– С коллегами пришлось выпить, – объяснил муж, раздеваясь и показательно зевая.

Тасиным подаркам обрадовался и даже поцеловал ее в щеку. Сказал:

– Ты точно угадала. Пригодится все это на Новый год. В гости к генералу Гаврилову приглашены.

Все и правда сгодилось. Тася сбросила овчинную безрукавку, с дрожью сняла теплые вещи, натянула тонкие фильдеперсовые чулки, старательно заштопанные на пятке, торопливо нырнула в платье.

Нарядное платье Таси было тоже киевское, не последней моды. Но вполне приличное для выхода: темно-синее, воротничок стойкой, с узкой окантовкой кружева и рукава с буфами. На груди хорошо легла длинная витая золотая цепь – подарок матери.

Приблизив лицо к зеркалу, Тася расчесала подстриженные до мочек ушей волнистые волосы, мазнула губы помадой. Оказалось вызывающе ярко. Стерла краску и, подув на пуховку, припудрила бледное лицо.

«Совсем увяла. Мымра какая-то. Вон под глазами тени залегли намертво. Что ж впереди – только старость? – Посмотрела на себя издали, приосанилась, решила: – А ведь совсем неплохо. Просто давно не наряжалась». Щедро надушилась чуть пахнувшей водой.

Михаил вышел из своей комнаты полностью одетый, приглаживая ребрами ладоней влажные волосы с идеально проведенным косым пробором.

– Как я тебе? По-моему, особо эффектно выглядят галстук и носки.

– Очень солидный доктор Булгаков.

Он скривился, словно наступил на больную мозоль. Хотел что-то сказать, но сдержался и оглядел Тасю:

– Вполне достойная супруга у господина Булгакова. И цепь твоя драгоценная наконец пригодилась.

– Пригодился бы и браслет, что ты в бильярд проиграл. – Тася прикусила язык, не сдержав упрека.

– Перестань попрекать, в конце-то концов! Это невыносимо! Я же просил меня понять! Я обещал: вернется твой браслет. – Справившись с раздражением, он подал Тасе пальто и буркнул:

– А пальтецо-то дрянь.

Тася стеснялась своего потертого, старенького пальто. Но показалось ей, не пальто обозвал Михаил, а ее. В глазах блеснули злые слезы.

Михаил притянул ее к себе, прижался щекой к пышным волосам:

– М-м! Приятно пахнешь, жена. Ну прости меня. Заработаю тебе на пальто. Нет, на самую роскошную шубу. Ты будешь блистать в ложе театра – с цепью, браслеткой и дивными сережками, которые я тебе подарю. Веришь?

– А чего ж нет? Верю! – Тася вдруг почувствовала себя юной, привлекательной, даже ее фальшивые духи, кажется, запахли по-настоящему.

Господи, как хотелось верить: уютный дом, достаток, оттаявший от невзгод, успешный Миша – все сбудется! Может, сегодня прямо и повернется к лучшему? Она не станет хмуриться по всякому пустяку, будет улыбчивой, веселой, очаровательной… Только бы там, у генерала, никто не обратил внимания на ее пальто.

Вышли под мокрый, крупными хлопьями падающий снег. Зеленые кусты под белыми шапками, влажные кровли, уютные огоньки в окнах домов – все сейчас было похоже на декорации к балету «Щелкунчик». Снег, дивно сверкающий в конусе фонарного света, мгновенно таял под ногами, превращаясь в рыжую грязь. Тася поскользнулась, Михаил подхватил под локоть. Так и шли – тесно прижавшись друг к другу сквозь метель. Тася даже закрыла глаза. Казалось, что несется она в очистительном вихре, преображается, наливается силами, жаждой любить и быть любимой. Любимой женщиной этого единственного, судьбой и Богом предназначенного ей мужчины.

Вскоре пришли: за высоким забором большой, богатый дом с весело светящимися окнами. Дверь отворила улыбчивая горничная и сразу, встряхивая от снега, унесла на вешалку Тасино пальто.

Обстановка оказалась великолепной, в просторной гостиной в креслах сидели офицеры, что-то надрывное пел сладким голосом патефон. Сквозь голубой сигаретный дым мерцал хрусталь на столе и в люстре. Пахло пирогами и зажаренным с яблоками гусем.

– Знакомься, Тася, это генерал Гаврилов, командующий казачьего воинства. Герой, патриот, – представил Михаил осанистого, бравого офицера. – А это его супруга – Лариса Леонтьевна.

Тася протянула руку изящной шатенке в жемчужном свободном платье с модным драпри на бедрах. Лариса курила сигарету в черном костяном мундштуке, и Тася сразу поняла, откуда точно такой появился у Михаила. Что-то опустилось темной, тяжкой пеленой, и ничего уже не хотелось – лишь сидеть в уголке, никому не мозолить глаза. А еще лучше – и вовсе исчезнуть. Тася не могла не заметить, как Михаил гарцевал перед Ларисой, засыпая ее шутками. А она звонко смеялась, закидывая голову на длинной шее. В воздухе разливался запах настоящих духов «Коти». Тася знала, сколько они теперь стоили – два месячных жалованья Михаила.

Михаил танцевал с Ларисой медленное томное танго и что-то шептал ей в щеку. Она крутила тонкими наманикюренными пальчиками завиток у виска, а другой рукой интимно поглаживала плечо Михаила. Было много офицеров, пили «кизлярское» – под таким названием проходил разведенный спирт.

Молоденький офицер, похожий на Пиколку, взял гитару. Зазвучала строевая песня Белой армии:

 
Взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать!
То ли дело под шатрами в поле лагерем стоять!
 

Михаил вступил в нестройный хор.

– А у вас приятный баритон! – заметила Лариса. – Не скрывайте – вы поете?

– Пел! Но как давно это было. В прежней жизни мы все свистели соловьями. – Михаил скромно склонил голову, уронив на лоб светлый чуб.

– Прошу вас! – Лариса взяла его за руку и потащила к пианино. – Здесь приличный инструмент. Я иногда музицирую. Ради меня что-нибудь душевное, из того самого времени! – Она встала у пианино, Михаил сел, пробежал пальцами по клавишам.

Чуть иронически, чуть пережимая цыганистый надрыв, стал петь: – «Гори, гори, моя звезда…», – как тогда, в ресторане Мещанского сада. Только смотрел не на Тасю.

Тася сидела в углу, потягивая мелкими глотками «кизлярское» – хотела напиться, но не вышло. Кто-то из подвыпивших офицеров пытался за ней ухаживать, но она отвечала невпопад и явно не была расположена к веселью. Только и думала, как бы не расплакаться или не устроить истерику. Как больно обманули ее ожидания. Больно, да, очень больно… Ну и что?

Так начался новый, 1920 год.

Михаил охотно и легко заводил знакомства с «интересными женщинами». Любил приглашать их в гости, расцветал в их обществе. С Ларисой дела обстояли серьезней. Тася была уверена, что милым кокетством в ее присутствии флирт Михаила не ограничивался. Но зачем же в праздник забывать жену в углу, как зонтик или трость? Перед людьми неловко. И он, такой тонкий, такой справедливый, не может понять этого?

– Миша, ты очень обижаешь меня, – вырвалось у нее по дороге домой. – Ты же привел меня в компанию. И я весь вечер просидела как брошенная. А ведь могла бы тоже…

– Что – тоже? – взвился он. – Флиртовать с офицером? Невообразимо! Пошлость какая! Запомни: то, что можно мужчине, не позволяется женщине! Категорически.

– Но я же живая… Я вижу, как ты увиваешься вокруг этой вертихвостки Ларисы.

– Лариса – вертихвостка?! Лариса образованная, утонченная женщина из хорошего общества. Не сумела реализовать себя как художница. Но чертовски талантлива!

– Понимаю, куда уж мне? – Тася знала, что все привлекавшие мужа женщины непременно были «чертовски талантливы». Это означало, что именно таланта не хватало Михаилу в жене.

«Попробовали бы они повертеть хвостом в Никольском или в Вязьме! – зло думала она. – Таланты! А мужа от наркотика спасать – ничего, выходит, не стоит?» Тася прибавила шагу На пустых, предрассветных улицах лежал тонкий снежный покров: шагнешь – и тает под башмаком. Она прокладывала цепочку одиноких следов, дрожа от озноба. Михаил догнал ее, остановил:

– Зря злишься. Между прочим, я действую во благо нас двоих. Гавриловы предложили нам переселиться в их дом.

Вскоре они действительно жили в бельэтаже генеральского дома, в прекрасно обставленных комнатах, и присутствие рядом Ларисы не казалось Тасе таким уж страшным. А дрова рубить помогал сын генерала – верзила и силач Дмитрий.