Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

11

Одним из наиболее прочных мест работы Булгакова оказалась газета «Гудок», где он занимал должность сотрудника профсоюзного отдела, писал фельетоны и вел колонку на четвертой полосе. Финансового положения должность в «Гудке» не меняла, но тут собралась группа зубастой молодежи, благодаря которой и при участии Булгакова четвертая полоса транспортной газеты получила известность. Юрий Олеша, Илья Ильф, другие юные хохмачи превращали рабочий день в эскападу розыгрышей, приколов, шуток. Скучного, болезненного, издерганного жильца квартиры № 50 трудно было узнать в заводиле и зачинщике розыгрышей, в блестящем рассказчике, оказывающемся в центре шумной компании остряков, как некогда среди друзей довоенного Киева.

«Лето 1923 г. в Москве исключительное. Дня не проходит без того, чтобы не лил дождь, и иногда по нескольку раз. В июне было два знаменитых ливня, когда на Неглинном провалилась мостовая и заливало мостовые. Сегодня было нечто подобное – ливень с крупным градом. Жизнь идет по-прежнему сумбурная, быстрая, кошмарная. К сожалению, я трачу много денег на выпивки. Сотрудники "Гудка" пьют много. Сегодня опять пил пиво. Играл на Неглинном на бильярде. "Гудок” два дня как перешел на Солянку во "Дворец труда '". Последнее – знаменательно.

– «Дворцу труда» было суждено оставить свой след в литературе. Известен он прежде всего по роману – «Двенадцать стульев». Именно в непреодолимых коридорах редакции газеты – «Станок» («Гудок») Остап Бендер встречает заблудившуюся вдову Грицацуеву. Однако за несколько лет до – «Двенадцати стульев» мотив погони по лабиринтам коридоров возник именно в булгаковской – «Дьяволиаде», написанной летом 1923 года. Главный герой – «Дьяволиады» – «маленький человек» Коротков – запутывается в двойниках, в коридорах, в самом себе, в общей чертовщине и, в конце концов, бросается с крыши десятиэтажного дома. Нетрудно увидеть в прозрачной символике рассказа образ новой России – обезумевшей, потерявшей себя. Воистину – «жизнь сумбурная. быстрая, кошмарная».

Сестре Надежде, находящейся в Киеве. Булгаков пишет с мрачным юмором: – «Дорогая Надя, я продал в "Недра" рассказ “Дьяволиада", и доктора нашли, что у меня поражены оба коленных сустава: кроме того, я купил гарнитур мебели шелковый, вполне приличный… Что будет дальше, я не знаю – моя болезнь (ревматизм) очень угнетает меня. Но если я не издохну как собака – мне очень не хотелось бы помереть теперь – я куплю еще ковер». И подпись: – «Твой покойный брат Михаил».

А в дневнике: – «Не может быть, чтобы голос, тревожащий сейчас меня, не был вещим. Не может быть. Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем».

Купленный по дешевке гарнитур салонной мебели, неутоленная жажда ковров, боязнь ревматизма и восторг от напирающей жажды писательства пьянящая смесь ощущений человека, на столе которого лежит еще плохо оформившаяся груда листов романа «Белая гвардия» – пропуска в бессмертие и залога земного благополучия.

12

В мае 1923 года Булгаков записывает в дневнике: «Из Берлина приехал граф Алексей Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьет».

А.Н. Толстой с группой «Накануне» вернулся на родину, дабы, как печаталось в «Известиях» с самым благосклонным комментарием, «вколотить свой собственный гвоздик в истрепанный бурями русский корабль».

«Приехал сораспинаться со своим народом», – азартно хохоча, сообщал он в кулуарах. Литературная жизнь Москвы обрела стержень – колоритная фигура «красного графа» притягивала всех.

Булгакову, знакомому с Толстым, намекнули: неплохо бы ус'троить прием в честь именитого возвращенца. Ведь именно он похвально отзывался о материалах молодого, неизвестного писателя, заложив, в сущности, фундамент его известности.

– Собственно, нельзя не признать, что именно с публикаций в «Накануне» началась твоя литературная известность, – напомнил новый друг семьи Булгаковых – Лаппа юрист Кисельгоф. – Следовательно, была бы вполне уместна небольшая литературная вечеринка в домашнем кругу.

– Помилуйте, в каком таком кругу? В обшарпанной комнате коммуналки? Это же вызов, оскорбление писательского и графского достоинства.

– Не горячись, Миша. У тебя есть друзья, у друзей квартира. Принять литераторов всякому лестно. – Кисельгоф, подмигнув, кивнул на другого члена их компании – Каморского, обладателя приличной отдельной квартиры и очаровательной жены Зины.

С Зиной Михаил флиртовал и даже прославил ее в рассказе, посвященном квартирному вопросу:

«Зина чудесно устроилась. Каким-то образом в гуще Москвы не квартира, а бонбоньерка в три комнаты. Ванна, телефон, муж. Манюша готовит котлеты на газовой плите, ау Манюши еще отдельная комнатка. Ах, Зина, Зина! Не будь ты уже замужем, я бы женился на тебе, как бог свят!..»

– Мы с Таськой всего наготовим и покажем заграничным писателям класс! – пообещала Зина, умевшая блестяще справляться с бытовыми проблемами. – Жениться тебе на мне не придется, но в романе непременно выведи – сам же писал «огонь-баба»!

День был назначен, приглашения разосланы. На кухне прислуга Манюша, Тася и Зина колдовали над кучей снеди, закупленной на широкую ногу.

Но вот беда – в день ответственного мероприятия у Зины поднялась температура. Встать с постели она не может даже ради графа Толстого и молящего взгляда Михаила.

– Придется тебе, лапушка, лежать в спальне и не пикнуть, – решил муж. – Хозяйкой дома будет Татьяна Николаевна. Что, Таська, не сдрейфишь? Главное – винца им побольше подливай и анекдотцами сыпь. Не слишком пикантными, лучше на серьезной литературной основе. Ну… к примеру: Пошел Пушкин в баню…

– Не слушай его. – Зина со стоном поменяла компресс. – Наденешь мое новое платье и будешь умно улыбаться. Хватит с них!

– А что, могу рассказать. Как щи Мишкиными листами накрыла, а они возьми да прямо в кастрюлю! Он потом со мной два дня не разговаривал, свои страницы по полу разложил – сушил… – кисло усмехнулась Тася. – Изрек, наконец: «Руюписи в щах не тонут!» Только… Только я ведь не смогу, – виновато улыбнулась Тася. Ей казалось, что ее разыгрывают – вести светский вечер она ни в коем случае не могла. Тем более с анекдотами.

Но вот столы накрыты, ожидаются гости и пуще всех – «красный граф».

Обстановка у Каморских вполне достойная, прямо-таки дореволюционная. Пианино в кабинете имеется приличное, библиотека, ковры, картины. Стол в гостиной большой, «сороконожка», накрыт густо, на двадцать кувертов. Посуда, правда, не блещет – из разных сервизов набрана, но не битая же!

Тася, одетая в Зинино лучшее платье, с уложенными в парикмахерской косыми волнами, освеженная косметическими премудростями все той же волшебницы Зины, сидела в кресле, сложив на коленях холодеющие руки, и ждала звонка в дверь. Многих она знала: Слезкин, Катаев, Пильняк, Зозуля – чего дрожать-то? Ага, дома чай подать одно, но здесь церемонии разводить – дело совсем другое… Хоть и похихикивает за спиной Толстого язвительная литературная молодежь, но граф все же. Из Европы только что. «Пронеси, Господи!» Тася мелко перекрестилась, подняв глаза к хрустальной люстре.

– Они сразу всей компанией явятся, скорее всего, уже из ресторана. Ты к дверям сама не беги, пусть Манюша откроет, – наставлял муж, костеривший себя за этот прием и замирание перед «графом». Молва уже определила Толстого: «Хоть и приличная сволочь, а талантлив как бес».

Залился звонок. Пришли! В передней послышался громкий барственный голос, шарканье ног, звуки лобзаний, женские смешки, и вот в комнату вошел крупный, полноватый господин в сшитом первоклассным парижским портным коричневом костюме. Белье накрахмаленное, лакированные туфли, аметистовые запонки. Чист, бел, свеж, ясен и прост был гость.

– Моя супруга Татьяна Николаевна, – представил жену Михаил.

– Прелестна! Чертовски, знаете ли, прелестна! – Граф приложился к Тасиной дрожащей руке.

– Наслышана! – громче нужного отрапортовала она и едва не сделала книксен. – Много слышала о вас от Михаила.

– Весьма, весьма интересно! Что ж, если не секрет? – Большое выбритое лицо, распятое улыбкой, склонилось к Тасе. Глаза насмешливо щурились.

– Что граф Алексей Николаевич Толстой будет строить советскую литературу, – одним духом выпалила Тася.

– «Строить»! Ха! Не строить, золотце вы мое, а возглавлять. – Он поднял палец. – Это, заметьте, большая разница. Да и не Толстой я нынче. – Он обернулся к толпящимся в дверях и торжественно объявил: – А Панас Дерьмов! Прошу любить и жаловать. – И снова к Тасе: – Так муж говорил-то?

Алексей Николаевич громко захохотал, а Тасю бросило в жар.

– Сплошное очарование! И смущенье этакое девственное. – Он повел ее к дивану, посадил рядом. – Стихи сочиняете? Вижу, вижу!

– Моя жена далека от искусств, – подошел к графу Михаил. – А вот я сейчас вам представлю своих друзей…

Тася спаслась бегством на кухню и, рухнув на табурет, долго обмахивала крепдешиновым цветастым подолом зардевшееся лицо.

Потом было шумно, людно, поплыла над столом лаковая кулебяка, лилось вино, звучали тосты… Говорили наперебой, молчали только, когда говорил граф.

«Мы настоящие люди искусства и потому ничего не должны делать задарма!» – прогудел граф, и ему бурно захлопали.

– Таська! На выход! – заглянул на кухню Каморский. – Не дело без хозяюшки гостей потчевать. Сам черт не разберет, что вы там наготовили – то ли салат, то ли паштет, то ли варенье!

– Иду! – Тася поднялась и ойкнула, проведя рукой по платью сзади. Раздавленные помидоры в оставленном на табурете блюде объяснили катастрофу.

– Села… П-п-рямо в блюдо… – От волнения стала заикаться.

– А-ах! – досадливо махнул рукой Каморский и поспешил в столовую.

Пробираясь в ванную, чтобы застирать чужое платье, хорошо еще – сильно цветастое, пятен не будет заметно, Тася услышала из кабинета голоса – важный, наставительно-подтрунивающий, принадлежавший Толстому, и сдержанно-насмешливый – Мишин.

– Жен менять надо, батенька. Писателю, по крайней мере, не меньше трех раз. По себе знаю. Говорят, что первая жена от Бога, вторая от людей, а третья от дьявола. А как в нашем колдовском деле без дьявола? Каюк – уныние и застой. Иначе и не писатель ты, а говно-щелкопер. Вот некоторые слишком задираются: сам черт нам не брат! Ой, милые, – брат! Еще какой брат!

Сладковатый трубочный дым витал между портьерами, забренчало пианино.

Тася не стала слушать, что ответил Михаил. И так все ясно – завалила она «роль» жены литератора, хозяйки богатого дома. Не удалась репетиция.

Переодевшись в спальне уснувшей Зои в свое платье, она скромно сидела на кухне, складывая стопками приносимую разгоряченной Маняшей грязную посуду, и между делом пропускала по стопочке водки. Пусть голова раскалывается – лишь бы не думать. После перемыла все в четыре руки с прислугой и уже шагу ступить не могла – свалилась бревном. Как Михаил втащил ее на пятый этаж домой – не помнила.

13

Москва только что отпраздновала встречу Нового, 1924 года, червонец держался крепко, способствуя росту оптимизма. Вернувшаяся из эмиграции группа литераторов во главе с Толстым устраивала банкет в пышном особняке в Денежном переулке.

Был приглашен Булгаков как один из самых перспективных авторов, Юрий Слезкин – краса и гордость русской словесности – и другие новые московские литераторы.

Вопрос «что надеть?» мучителен не только для женщины. Вступающий в круг литературных знаменитостей писатель должен соответствовать образу своего героя.

О том, чтобы взять с собой Тасю, не было и речи. Она сама понимала, что не пара мужу для банкетных развлечений.

После тщательного обдумывания Михаил остановился на единственно приличном варианте одежды, не выдающем нищету, – черной свободной толстовке и лаковых ботинках с желтым верхом, приобретенных с невероятными усилиями. Эта почти нэпманская лаковая роскошь могла бы быть менее яркой, если бы кошелек позволил. В конце концов, ходит же Маяковский в желтой блузе. Писатель может себе позволить экстравагантность. Черт бы ее задрал!

Он оглядел себя в зеркале и решил, что монокль без «бабочки» – лишнее.

– Как я, Таська? – встал боком, словно позируя объективу.

– Сойдешь. Уж найдется там какая-нибудь «чертовски талантливая» любительница литераторов,

…В нарядном зале, с накрытыми а-ля фуршет столами, слоился голубой дым и стоял рокот оживленных голосов. Из тесного кружка, сплотившегося вокруг Алексея Толстого, раздавался смачный хохот. Женщины были отборные, богемного сорта – непринужденные, ароматные, в коротких платьях и длинных бусах.

Литератор Василевский, писавший под псевдонимом He-Буква, присутствовал с только что вывезенной из Германии женой – двадцатишестилетней Любовью Белозерской. Все знали о затеянном супругами разводе, что позволяло очаровательной Любочке держаться независимо. Хорошенькая, легкая, с балетной выправкой, в изящном парижском платье, она рассыпчато смеялась, переходя от группы к группе.

– Познакомьте меня с Булгаковым, – попросила она Юрия Слезкина. – Он произвел шум в «Накануне» «Записками на манжетах» и фельетонами. И знаете, это очень одинокий человек.

– У Михаила Афанасьевича чудесная жена.

– Ах, не говорите, не надо! Меня не проведешь. По его очеркам и фельетонам абсолютно ясно: у автора совершенно нет личной жизни.

Слезкин представил Белозерскую Булгакову.

Она увидела человека лет тридцати-тридцати двух с гладко зачесанными светлыми волосами и голубыми глазами. Черты его лица – неправильные, с глубоко вырезанными ноздрями – показались ей привлекательными: «лицо больших возможностей». Глухая черная толстовка без пояса выглядела, по мнению Белозерской, слегка комичной, как и лакированные ботинки с ярко-желтым верхом, которые она тут же, мило улыбаясь, окрестила «цыплячьими».

Смеясь, перебрасываясь репликами, Булгаков с новой знакомой уселись на обитых вишневым атласом стульях у стены. Кто-то уже бренчал на концертном рояле. Разговор завязался легко, чувствовалось, что продолжение его будет долгим. Константинополь, Париж, Берлин – впечатления Любы такие яркие, живые. А характеристики собравшихся гостей? О, у милой парижанки был острый язычок! Булгаков то заливался смехом, то замирал: как восхищали Белозерскую – даму высшего литературного круга – его сочинения! Она задавала кучу вопросов: как рождаются замыслы, как идет работа над ними, откуда берутся герои и типажи. Булгаков в упоении рассказывал о своей работе. Какое волшебное опьянение! Хотелось, чтобы вечер продолжался вечно.

Подсев к роялю, Михаил стал напевать какой-то итальянский романс, затем заиграл вальс из «Фауста». Люба хлопала, а потом, изящно подхватив его под руку, зашептала:

– Здесь ужасно скучно. Пройдемтесь? Я так истосковалась по Москве.

Слякотная, промозглая зима. Но как чудесен искрящийся снежный налет, превративший дневную серо-бурую неуютность в сияющую белизной сказку. Как вкусен ночной воздух с приправой азиатской неги от ее пряных духов. Город спит, и расцветают сны.

– А я про вас много знаю. – Каблучки Любы гулко цокали по заиндевевшей мостовой. – Толстой был в восторге, говорил – сочный язык, острый глаз. А еще Вересаев сказал, что вы замечательный мастер. Мне Пума (я так Василевского звала) сообщил об этом с величайшей завистью. Литераторы, знаете, весьма болезненно воспринимают критику.

– Еще как знаю-с! Заметили, как я сегодня вспыхнул от вашего отзыва о моих ботинках? Вспыхнул и подумал про себя: если бы эта нарядная, надушенная дама знала, с каким трудом я набрал денег, чтобы купить эти, как вы выразились, «цыплячьи башмаки». Впрочем, вам наш быт трудно понять. Расскажите о себе.

– Это что, анкета? Бог знает сколько раз мне приходилось заполнять всякие бумаги!

– Анкеты к чертям. Это мое любопытство. Хотя, кажется, я мог бы составить вашу характеристику сам.

– И какую же?

– Умна, насмешлива, наблюдательна, образованна… – Он помедлил, косо глядя на улыбчивый профиль. – Соблазнительна и очаровательна.

– Добавлю несущественные детали. – Протокольным голосом Любовь продолжила: – Родилась в интеллигентной семье. Отец окончил Московский университет, знал четырнадцать языков, занимался дипломатической деятельностью. Мама училась в Москве в институте благородных девиц. Получила хорошее музыкальное образование. Я младшая в семье. Женщина бальзаковского возраста – скоро двадцать семь стукнет. Правда, успела многое. Закончила знаменитую Демидовскую гимназию с серебряной медалью. Во время войны пошла в сестры милосердия, ухаживала за ранеными. Вращалась в художественных кругах, вышла замуж за известного журналиста Илью Макаровича Василевского. Тут похвастаться, увы, нечем! Я не терплю семейной тирании, но муж оказался страшно ревнив. Хотя сам позволял себе весьма многое. Ну… бежали от красных, попали в Константинополь, затем Париж, Берлин. Там я пробовала выступать на сцене, мой портрет в костюме из страусиных перьев выставлен на витрине известной парижской фотомастерской. Конечно же, занималась литературой – французский и английский я знаю очень прилично. – Любовь вздохнула и замолкла, как бы размышляя, стоит ли идти на откровенность.

– И что же не сложилось?

– В семье или в эмиграции? Ах, и то и другое оказалось вовсе не тем, что ожидаешь. Европа нас не баловала. А муж в Германии почти откровенно завел любовницу. Я поставила вопрос о разводе. Теперь вот вернулась, и все надо строить заново.

– У вас такие знаменитые знакомые. Вы сможете устроить жизнь, достойную вас. – Михаил смотрел на носки своих ботинок, казавшихся теперь ему невыносимо безвкусными. Люба поплотнее запахнула воротничок мехового жакета.

– Ну это, полагаю, иллюзии. Вот иду, гуляю с вами, звездами любуюсь, а самой ночевать негде.

– Как – негде? – Булгаков остановился и заглянул в печальное лицо молодой женщины. – Вы шутите.

– Не к Василевскому же мне идти? Он, конечно, не прочь. Стоило только мне от него решительно уйти – страсть разгорелась с новой силой. Ведь каприз, каприз собственника!

– Ни за что не возвращайтесь! Каприз или нет… Но нельзя же, в самом деле, ночевать под одной крышей с неприятным мужчиной… Мужчиной, который, чего доброго, станет вас домогаться… Знаете что? Идемте к нам. Место есть, я вам свой продавленный диван уступлю. А Таська на раскладушке устроится…

Люба не отказалась, лишь заметила:

– Не хотелось бы стеснять. Да куда деваться.

…Подвязав застиранный халатик, Тася, с босыми ногами, стояла в центре комнаты и круглыми глазами смотрела на явившуюся с мужем нарядную даму.

– Тася, это Любовь Евгеньевна Белозерская. У нее такое положение, хоть травись. Ей лучше переночевать у нас.

– Лучше?! – Тася отступила, белея от гнева. – Кому это лучше? Мне?! Мне никаких твоих женщин тут не надо! – Она задрожала. Дрожали плечи, губы, протянутая вперед рука с указательным пальцем: – Особенно таких. И знать не хочу! – Рухнула на диван, отвернулась и накрылась с головой. Слышала, как хлопнула входная дверь – ушли.

14

Белозерская поселилась в квартире у знакомых, где временно пустовала комната. Оказалось, совсем недалеко от Большой Садовой. Начались регулярные встречи с Булгаковым – то у знакомых, то на Патриарших прудах.

Булгакову нравилось гулять с Любой. На ее темноволосой головке чуть набок сидела нездешнего изящества фетровая шляпка, и ноги в ботиках с каблучками были ох как хороши! Балетная осанка, всегда готовый пролиться журчащий смех. Прохожие оглядывались и провожали ее взглядом – парижская штучка! Михаил чинно вел даму под руку Смахнул снег, расстелил на скамейке под обметанными инеем липами полу своей роскошной дохи.

– Извольте-с! Садитесь и рассказывайте, рассказывайте про Париж. Нет, лучше про Константинополь… – Михаил рассмеялся. – Да что хотите!

– Ну что вы, Миша, жадничаете, все сразу хотите знать, словно я завтра отбываю. Вы меня пугаете: мы что, встретились последний раз?

– Хотелось бы, очень даже хотелось, чтобы не последний. – Он сжал ее руку в лайковой перчатке и посмотрел в глаза. Люба поняла значение этого взгляда, озарилась тайным торжеством.

– Не боитесь? Я ведь, знаете, как Шахерезада, рассказами замучаю. – Закинув голову, она серебристо рассмеялась и придвинулась ближе к Михаилу. – Не притесняю?

– Греете. Греете в прямом и метафизическом смысле. Вы очень интересный собеседник. Так много повидали и взгляд меткий. Писать наверняка пробовали?

– Еще в гимназии! А потом в основном танцевала и соблазняла писателей.

– Ваш He-Буква – тяжелый случай.

– Василевский меня тиранил. Семь тонких обручальных колец носил, как защиту от разлуки. До сих пор ревнует. Хотя уж и все бумаги о разводе получили. Но были встречи и поинтересней. Вот Маяковский, – она заметила, что Михаил скривился, – или Куприн… Нет! Я вам лучше про Бальмонта расскажу… Ничего, если я попрошу вас обнять меня – для тепла?

Михаил положил руку ей на плечи. Пальцы замирали от прикосновения к нежному меху ароматной шубки.

– Так о Бальмонте. Дело было в Париже. Как-то в пять утра раздался звонок. Я открыла дверь. Звонил испуганный консьерж, а за ним стоял невысокий, длинноволосый, с бородкой в рыжину человек в черной шляпе с большими полями, которую уже никто, кроме старых поэтов Латинского квартала, не носил. Передо мной стоял Бальмонт! Василевский знал его раньше. Мы сели в столовой, я сварила крепкого кофе.

Бальмонт читал свои стихи – нараспев, монотонно, слегка в нос. Хоть я и порядочная обезьяна, не взялась бы его копировать. И еще нелестно отзывался о Брюсове, который решительно был против его отъезда. Может быть, и лучше было бы для Бальмонта остаться в России. Очень уж он русский.

Часа через полтора, когда Париж уже проснулся, мы с Пумой проводили его до ближайшего метро. И что вы думаете? Прошло несколько дней. Опять та же картина. Ранний звонок. Я пошла открывать. Бальмонт вошел со словами: «Я был на пышном вечере… но мне стало скучно и захотелось пожать руки хорошим людям. Я пришел к вам…»

Ну можно ли было после этого на него сердиться? Опять сидели в столовой. Опять пили черный кофе. Василевский извинился и пошел досыпать.

Бальмонт читал стихи. Как он мне сказал, гениальные. Я думала, он шутит, но Константин Дмитриевич был торжественно серьезен.

– В самом деле потряс?

– Я знаю толк в поэзии. Бальмонт – огромное дарование… По розовому от утреннего солнца Парижу я провожала его одна…

– Ну ваш Василевский прямо глыба какая-то. Я бы бешено ревновал.

– Он и ревновал как сумасшедший. И сейчас с ума сходит… Хоть мы и разведены. А для Бальмонта нужен был понимающий слушатель. Он выбрал меня.

– Я его отлично понимаю. Вам, должно быть, очень интересно читать. Вы хорошую литературу чуете.

– Конечно, чую, раз вас разглядела. – Она заглянула в совсем близкие голубые глаза. – Прочтите что-то из нового.

– Вам правда интересно? Только на память не помню. Вот к машинистке вез несколько страниц. – Он достал из-за пазухи сложенные страницы. – В самом деле станете слушать тут, на бульваре? На нас же будут оборачиваться. Еще и арестуют за милую душу!

– Если не очень станете входить в роль, не арестуют. Хотя, если честно, мне ваши сочинения не кажутся очень уж хвалебными в адрес новой власти. Скорее, наоборот.

– Именно! Именно – наоборот. Вот новое, еще недописанное. «Яйца профессора Персикова».

– Это… – Она изобразила смущение. – Это прилично?

– Как понять.

– Разберемся. Только… – Любаша виновато улыбнулась. – Продрогла европейская птичка, отвыкла от российских зим. – Она поднялась.

Михаил встал, распахнул полы дохи и прижал к себе ее тоненькое, легкое тело. Шепнул в ароматный висок:

– А знаешь, зимы у нас никогда не будет. Будет нескончаемый май!

…В октябре завершенная повесть под названием «Роковые яйца» была отдана в издательство «Недра» и вскоре опубликована.

Михаил решил зайти к Юрию Слезкину с Любой – они же были давно знакомы.

– Привет! – Юрий, державший в руках пальто, не улыбнулся гостям. – Уж извините, принять не могу. Жена с сыном ждут меня в парке, к ушному доктору собрались пойти.

Они вышли вместе и попрощались холодно. Михаил, недоумевавший по поводу такого поведения друга, заехал позже и вызвал его на откровенный разговор:

– Скажи честно, Юра, ведь ты нарочно из дома ушел. Мы с Любой поняли.

– А что еще поняли?

– Что не хочешь видеть кого-то из нас.

– Не хочу видеть вас вместе. Это понятно? Твоя жена – Тася. Мы с Ириной другой не знаем.

– Была Тася, станет Люба.

– Так далеко зашло?

– А в чем, собственно, дело? Я что, первый мужчина, который, прожив с одной женой одиннадцать лет, полюбил другую женщину?

– Выходит, необоримое взаимное чувство… – Юрий недобро усмехнулся.

– Гадкая усмешка. Если так… – Михаил поднялся. – Ну извини, нам больше видеться не стоит.

– Миша… – Юрий поймал его за рукав, вернул на место. – Я думаю, мы друзья. А друг имеет право… Имеет право быть честным даже в весьма щепетильных обстоятельствах. Что ты знаешь о Белозерской?

– Решительно все. Вот уже месяц, как мы впились друг в друга, словно встретились после долгой разлуки… Она для меня все.

– Про Есенина, про Бальмонта рассказывала? Как он на заре приходил к ней стихи читать… Про танцы в перьях в парижском кафешантане?

– Рассказывала… Что ж в этом дурного?

– Слушай, Миш… Это практичная, много повидавшая женщина. Ее He-Буква притащился с ней из Берлина чисто формально, она в Германии оставила свою любовь – сама мне говорила. Неужели ты не видишь, что она приглядывается к мужчинам, подыскивая следующего «спутника жизни», желательно из известных литераторов.

– Спасибо за комплимент насчет «известного». Но в чем вина Любы? Все мы находимся в постоянных поисках лучшего.

– Вначале она с Юркой Потехиным начала крутить, потом ко мне подъезжала с этим Бальмонтом и прочими парижскими выступлениями в перьях. Но у меня жена и Сашка – семья, которая мне очень дорога. Меня ахами да вздохами не пробьешь. А тут ты подвернулся. Влюбчивый такой, такой не обремененный семейством… Вот уже и жениться собрался. Женись, но знай: ко мне в дом с новой женой не приходи.

Михаил побагровел, голос перешел на крик:

– Найдется к кому нам ходить! На гениальном писателе Слезкине свет клином не сошелся.