Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

6

Миша стоял в гостиной Софьи Николаевны, прямо в центре мягкого иранского ковра. И голосом опытного оратора докладывал:

– В тысяча восемьсот пятьдесят шестом году на пересечении Большой Владимирской и Кадетской улицы открылся второй городской театр – оперный. С залом на восемьсот пятьдесят мест и замечательно оснащенной сценой. Его спроектировал академик архитектуры Штром. В этом театре выступали певцы с мировым именем – Федор Шаляпин, Леонид Собинов, Баттистини, Руффо, а также великие драматические актеры – Айра Олридж и Сара Бернар. Дирижировал оркестром Сергей Рахманинов и даже частенько бывал Чайковский. «Феерично! Что касается богатства, изыска и исторической верности костюмов, киевский театр не уступает петербургскому. При этом он несоизмеримо выше московского!» – восхищался Петр Ильич. – Михаил изобразил Чайковского, спародировав восторженные старческие интонации.

Он зашел, чтобы повести Тасю в театр. Хорошо сшитый костюм, сверкающие ботинки, безукоризненный пробор и даже крошечный бутон гвоздики в петлице. Букет таких же бледно-розовых, пахучих гвоздик он преподнес Софье Николаевне, и она так и стояла с ним в руках. Ей хотелось спросить Михаила об экзаменах и дальнейших планах визита Тани. Намерен ли он знакомить ее с матерью, сдружились ли они. Но она молчала, потому что видела гораздо больше того, что мог бы рассказать ей этот расфрантившийся юноша. «Влюблен, безумно влюблен! Вот это фокус!» – пронеслось в ее голове. Спешно прикидывая, во что может вылиться эта история, поклонница Фребеля продолжала светскую беседу:

– Что за ужас этот пожар! Опера сгорела прямо после постановки «Евгения Онегина»! – с деланным огорчением воскликнула она, отмечая взгляд Михаила. Со всем нетерпением ожидания он смотрел на темно-зеленые складки портьер в дверях, из которых должна была появиться Тася.

– Сгорела дотла! – подтвердил Михаил. – А когда я был еще маленьким, кажется, в девятьсот первом году, на этом месте открылся новый театр оперы и балета. Его спроектировал петербуржец, академик архитектуры Шретер при участии своего земляка архитектора Николаева. Для этого ему пришлось выиграть Всемирный (ни больше ни меньше) конкурс на лучший проект Киевской оперы.

– Вот уж эклектичное сооружение! И все в городе считают, что оно похоже на огромную черепаху! – выразила тетя Соня мнение киевской общественности. – Но что меня поражает, Михаил, это твоя память. Шпаришь как по писаному. Специально готовился?

– Сам не знаю, откуда все в голове засело! – засмеялся Михаил и, обомлев, застыл.

Вошедшая в гостиную Тася была прекрасна! Короткая, чуть не до колен, широкая юбка из черной тафты, блузка с пышными рукавами и прошвами необычайно шли ей. Вырез на груди открывал трогательные худенькие ключицы и цепочку с золотым крестиком. Волосы она уложила короной и вид имела торжественный.

– Совсем невеста! – брякнула тетя Соня и выругала себя за длинный язык.

…Давали «Фауста».

Сцена то ярко вспыхивала, то меркла, темную лабораторию Фауста сменяла вакханалия Вальпургиевой ночи, веселье трактира – мрачные застенки тюрьмы Маргариты.

Они сидели в первом ряду бенуара. Взгляд Михаила был прикован к Тасиному лицу, то озарявшемуся отсветом рампы, то бледневшему. Он знал оперу наизусть, на домашних вечерах пел все партии, кроме, конечно, женских. «Фауст» был для него частью того, что составляет личное богатство, собственную сокровищницу. И теперь он дарил его Тасе. Ему было очень важно, чтобы она воспринимала все происходящее на сцене как он сам. Чтобы она плакала и замирала от восторга вместе с ним. Но Тася не плакала, и трудно было понять, от чего хмурятся ее прямые брови. Единственное, что Михаил понял сразу же, – эта явившаяся ему из мечтаний и фантазий девушка – и есть его Маргарита! Нежная, преданная, чистая, любящая. И самая прекрасная.

Вышли молча и, оторвавшись от выходящей из театра шумной толпы, свернули в густо заросший липами переулок.

– Тебе не понравилось? – осторожно поинтересовался Михаил, глядя на ее бледный профиль.

– Артисты хорошо пели. Особенно Мефистофель. Не думай, что я равнодушна к сцене. Я часто бываю в театре. У моей гимназической подруги отец – директор театра Очина, и мы постоянно ходим в ложу! Особенно я люблю пьесы Стриндберга и Островского. А на «Гамлете» плакала! Честное слово! Даже нос распух.

– Сегодня ты скучала.

– Это же опера… понимаешь, трудно поверить в то, что происходит, какое-то все ненастоящее…

– Это как раз самое настоящее! – горячо запротестовал Михаил. – Самое-самое! Это гениальная музыка, и ничто не может ее испортить. Ни тупой исполнитель, ни рухнувшие декорации, ни пыльный занавес. Понимаешь? Она звучит во мне такой, как была задумана автором. И каждый раз наново проходит через меня!

– Наверно, я плохо знаю эту оперу и обращала внимание на всякие пустяки, – живо согласилась Тася. Она сейчас лишь поняла, что значило для Михаила ее впечатление. Конечно же, он прав: дивная музыка – это главное. Он во всем прав. И совершенно очарован ею. Здесь так темно от скрывающих фонари лип. Почему же не целует?

– Мы не туда свернули, – заметила Тася, – Большая Житомирская налево.

– Верно. Это потому, что мы направляемся не к Софье Николаевне, а ко мне. Вон там начинается Андреевский спуск, идущий под гору до церкви Николы Доброго на Подоле. Там служит отец Александр Глаголев – большой друг моего покойного отца. Мама к нему часто ходит. Вообще-то семейство у нас молодежное, а потому более светское. Особо религией не увлекаемся.

– Тетя Соня будет нас ждать и волноваться.

– Я сказал ей, что если мы не попадем в театр, то поедем ночевать в Бучу – там у нас летний домик. – Михаил смотрел перед собой. – Я солгал. Мне очень хотелось, чтобы ты пришла ко мне домой. Не бойся, все на даче.

– Мы обязательно еще раз послушаем «Фауста». – Тася дрожала. И дело было не в опере – дело было в том, что в эту ночь она станет женщиной.

– Дома я тебе спою все сам – ты поймешь, я уверен. Я ведь мечтал стать оперным певцом. Или театральным актером. Но у нас в семье по маминой линии полно врачей, и мне кажется, это самая лучшая профессия. – Он говорил, думая о другом, с восторгом и ужасом предвосхищая другое. То самое, что мучило и жгло с первой встречи.

– У меня еще гимназия в голове сидит. Я даже серьезно не думала ни о какой профессии. Если честно – учиться терпеть не могу Больше прогуливаю. А на занятиях раньше так волновалась, что даже заикаться начала. Трудно мне все давалось.

– А я, кажется, с первого класса стремился к университету. Эти восемь лет учения! Сколько в них было нелепого и грустного и отчаянного для мальчишеской души, но сколько было радостного… Но зато и весна, весна и грохот в залах, гимназистки в зеленых передниках на бульваре, каштаны и май, и, главное, вечный маяк впереди – университет, значит, жизнь свободная. Понимаешь ли ты, что значит университет? Воля, деньги, слава, слава…

– Слава? Ты мечтаешь о славе?

– Еще как! Разве можно не мечтать о славе? Я непременно совершу нечто такое, что обо мне узнают все… Вон смотри, наши окна на втором этаже. Это странный дом, у него номер тринадцать, между прочим, с улицы он двухэтажный, а со двора – одноэтажный. За двором жуткий обрыв. А на первом этаже живет инженер с супругой, он хозяин этого дома.

Они вошли в темный подъезд и поднялись по лестнице.

– Тише… Уже поздно. – Миша открыл ключами двери квартиры. – Вообще-то все привыкли, что из наших окон допоздна грохочет хохот и музыка. Николай, мой брат, потрясающе играет на гитаре, Иван – самый младший – на балалайке. Сестры поют, музицируют… Домашний театр. Кто ты у нас будешь? – В центре полутемной гостиной у закрытого пианино Михаил обнял Тасю, вглядываясь в ее тревожное лицо. Сквозь тюлевые занавеси проникал свет фонаря, преображая комнату в таинственный грот или лунный сад – словом, во что-то совершенно оперное.

– Не знаю… Я… Я только раз выступала в благотворительном спектакле… Поставили любители «Жизнь за царя». Я мальчонку изображала: «Отво-ри-и-те! Добрый конь в поле пал, я пешком добежал. Отвори-и-те!» – Голос ее замирал. – И все…

– А я знаю! Знаю, кем ты будешь. – Прямо глядя в ее глаза, Михаил сказал раздельно, с нажимом на каждое слово: – Ты будешь моей женой. И в спектаклях, и наяву. Правда, в спектаклях я редко изображаю героев и принцев – ты будешь женой комика! Как жена Мольера.

– Мне кажется, ты жадничаешь. – Тася вывернулась из объятий. – Хочешь стать певцом, комиком, врачом, писателем – тебе придется менять профессии каждый месяц.

– Да! И во всех я достигну совершенства. Ведь рядом будешь ты.

Михаил зажег свечи в подсвечниках, по стенам и шторам побежали тени.

– Это наша печь, старенькая мебель, вытертый плюш и хромое кресло. Никаких ковров. Но пианино! Пианино непременно должно быть открыто. И на нем ноты! – Михаил поднял крышку, стал ворошить стопку растрепанных нот.

– Ты в самом деле собираешься петь? – удивилась Тася и вздрогнула от гулкого удара.

– Это часы! Почетный старик – все еще аккуратно ходит и каждые полчаса устраивает такой гром! Есть еще одни в маминой комнате, те нежные, тихонько наигрывают гавот.

– А что у тебя в комнате?

– Весь мир – мои книги и письменный стол под зеленой лампой. – Михаил распахнул портьеру, представляя Тасе небольшую комнату с узкой кроватью и письменным столом.

– Вообще-то здесь еще Николка и Ваня спят. Но их вместе с раскладушками на дачу вывезли.

Небольшая комната, постель под клетчатым пледом, полки до потолка, забитые книгами. Тася присмотрелась: Салтыков-Щедрин, Чехов, Бунин, Диккенс…

– И все можно брать? А у нас отец запирает шкаф на ключ. Когда он уезжал, я потихоньку таскала книги. Читала Гоголя, Арцыбашева, Тургенева, Некрасова.

– Все мои книги теперь твои! У нас все будет общее. А сейчас… – Он набрал полную грудь воздуха и выпалил: – Сейчас мы решим главное – как спать на узкой докторской кроватке женатому человеку. – Он лег на кровать и позвал: – Иди сюда!

– Прямо так? – Она взялась за пышный подол вечернего наряда.

– Да. Это самая верная и обязательная примерка, – он лег на бок и протянул руки, – иди сюда!

– Тася прилегла на самый краешек, спиной к нему и поджала ноги. Тела сближались, размягчаясь, как воск, и вот они сомкнулись – Тасина голова на Мишином плече, и вся она поместилась в выемке его бережливо согнувшегося тела.

– Так мы и родились где-то там, на Большой Медведице.

– И всегда будет так… Только… – Тася повернулась на спину и коснулась его губ. – Только, пожалуйста, пусть у доктора будет кровать пошире…

Одежда на полу, на спинке кресла белеет крахмальная рубашка в соседстве с Тасиной блузкой. Сама она нага, коса рассыпана русой волной.

Они разомкнули объятия, подставляя легкому ветерку, влетающему в распахнутое окно, влажную кожу.

– Луна огромнейшая! – Тася вскочила, тонкая, голубая, в серебристой гриве разметанных волос. – Знаешь, она бежала за поездом, все время глазела на меня и обещала: «Тебя ждет он!» Правда-правда!

Тася присела на широкий подоконник, обняв колени руками и подняв лицо к луне.

– Я счастлива. Спасибо тебе, – сказала бледному лику, стыдливо прячущемуся за прозрачное облако. – А звезды, звезды! Огромные… и миллионы, наверно! Медведицу я вижу! Ковшик – семь ярких звезд. Ты думаешь, она о нас знает?

– Звезды знают все. – Миша сел рядом.

– Все-все? И что будет?

– Все. – Он обнял Тасю, в поцелуй бросились как в омут. – Они знают, как я тебя люблю.

– А Луна все про меня знает. Вон вся в светлом кругу' и улыбается. Как я тебе.

– Ай, Тасяка! Сегодня же весеннее полнолуние! – Михаил вскочил. – Совершенно отлично! Вот видишь, все за нас.

Он принес вино и протянул Тасе бокал с едва просвечивающим гранатом темным напитком. – Случилось то, что предначертано. Я знал это с самого начала. Теперь мы муж и жена. – Он поцеловал ее сладкие губы. – У нас будет верная, вечная, настоящая любовь. Звезды смотрят на нас, они не подведут.

Тася строго добавила:

– Я думаю, нет, уверена – настоящая любовь может быть только одна.

Михаил рассмеялся:

– Одна! А вот заболей я сейчас или попади под лошадь, ты останешься одна куковать до самой старости?

– Глупости спрашиваешь, Миша – Тася нахмурилась. – Я не останусь одна – просто меня уже не будет. Застрелюсь или приму яда.

– Стоп! Прочь, прочь гадкие слова. Я буду жить вечно. А ты вечно будешь манить меня, зеленоглазая Маргарита. Ты похожа на ведьму, приманила – и я погиб. Сидишь такая вся серебряная и невесомая, словно вот-вот полетишь. О бедный наш инженер Листовничий! Он частенько возвращается за полночь из шахматного клуба. Увидит тебя – и конец! Сбрендит, клянусь. Я же сбрендил.

Тася юркнула под одеяло:

– Скоро утро.

– Завтра мы поедем в Бучу. Я представлю тебя маме и всему семейству. Господи, как ты им понравишься! Постой – нет. Завтра экзамен. Не бойся, я выдержу, я все знаю – это история. Меня никто не завалит.

– Наконец-то я смогу хоть несколько часов провести с тетей Соней. Наверняка она обижается. Я не оправдала ее надежды, не только Фребелем не увлеклась, но и вообще…

– Ты увлеклась мною. Моя мама – ее подруга. А сердится твоя тетя потому, что ее не любит Луна.

– Зато дядя Витя прямо обожает! «Софочка – мой золотой фонд!»

7

К тете Соне Тася попала лишь через несколько дней. Невозможно было думать ни о чем ином, кроме того, что происходило у них с Мишей. Они вместе и безумно любят друг друга. Да, безумно, безумно! Это важнее всего на свете, остальное – суетливая и скучная чепуха.

Наконец случилось. К десяти часам утра, проводив Мишу на очередной экзамен, Тася была на Большой Житомирской. Оделась поскромнее, не хотела выглядеть кокеткой. И вообще, на душе было скверно. Никогда, никогда взрослые, даже такие милые и добрые, как тетя Сонечка, не понимают молодых.

Оглядев племянницу с ног до головы, Софья Николаевна насмешливо покачала головой:

– Хочешь сказать, что вернулась с дачи? И целую неделю провела там? Я виделась с Варварой Михайловной, я знаю, что ни тебя, ни Михаила в Буче не было. Лучше не лги.

Тася опустила глаза, впервые ей пришло в голову, что она совершила нечто абсолютно недозволенное и, может быть, тетя в чем-то права. Софья Николаевна показывала это всем своим видом, выражавшим терпимость к ужасающей распущенности.

– Ладно, не будем вдаваться в подробности твоего времяпрепровождения. Перейду прямо к делу. Собственно, давно хотела поговорить с тобой, Татьяна, серьезно. Пройдем в кабинет Виктора, там прохладней.

Оказавшись в большой комнате, обставленной солидной мебелью красного дерева, Софья Николаевна предложила Тасе сесть в кресло, сама расположилась на диване, закинула ногу за ногу и закурила. – Это верно, что у тебя с Булгаковым все так серьезно?

Тася кивнула:

– Очень.

– Я виделась с Варей. – Лицо тети Сони стало похоже на трагическую маску – уголки вишневых губ опустились, тонко очерченные брови сдвинулись домиком. – Она, конечно, понимает, что сын сильно увлечен. Но… не настолько же? Не настолько, чтобы, как ты изволила сформулировать, «очень»?

– Настолько. – Тася упорно смотрела на свои колени. – Завтра Миша познакомит меня с Варварой Михайловной. Она поймет.

– Ой, милая, только не торопись! – явно испугалась тетя Соня, спешно осмысливая скандальную информацию. Как поступить? Скрыть, отправить дурочку домой? Или пустить дело на самотек?.. Нет, Варя не поймет. Варя будет шокирована!

– Почему она должна быть против меня?

– Не против тебя конкретно… Против ситуации, согласись, нелепой. Михаил приличный, конечно же, молодой человек, но… он еще даже не окончил гимназию. Он молод! И для профессии, и для… для серьезных отношений с приличными девушками. Подумай сама, каким и когда он будет врачом, если столько времени будет посвящать своим увлечениям? Подумай о себе! Как легко ты поддаешься соблазнам?

– Он будет хорошим врачом. Он не соблазн, а я не увлечение. – Тася смотрела упрямо. – Это настоящая и вечная любовь.

– Господи! – Софья Николаевна трагически заломила руки. – В шестнадцать лет «вечная любовь»! Конечно, я понимаю – Ромео и Джульетта и всякое такое!.. Но это же театр, детка! А у нас обыкновенная жизнь, и в этой жизни существуют свои понятия о приличиях! – Задушив в бронзовой пепельнице, изображающей лягушку на капустном листе, окурок, Софья Николаевна вскочила и заходила по комнате. – Как же я виновата перед Варей! Ведь вы познакомились в моем доме! Несчастная мать! Отлично ее понимаю! Старший сын увлекся, увлекся как-то… – она пожала плечами: – Как-то неистово, дико! Чего доброго, забросит учебу… А подавал такие надежды!

– Раньше или позже мы все равно нашли бы друг друга. – Потемневший взгляд Таси и нахмуренные брови означали оборону. – Нам все равно, пусть все будут против. Не буду жить без Миши. Это невозможно.

– Что значит «невозможно»? Ультиматум? Татьяна, ты в своем уме? Я вовсе не злодейка, разбивающая молодые сердца, но гимназисты не женятся! В нашем кругу мужчина должен получить образование, занять положение в обществе, чтобы суметь обеспечит семью, и тогда уже тащить девушку под венец!

– Тетя, пойми, мы не можем жить отдельно. Совсем. – В глазах Таси сверкнули и покатились по щекам слезы.

– Инстинкты разбушевались, вот в чем дело, дорогая моя! Думаешь, я не понимаю?! И слезы тут не помогут. – Она провела пальцем по столешнице красного дерева, проверяя пыль. – Да-да – инстинкты! Цивилизованный, а тем более интеллигентный человек должен уметь управлять животными инстинктами.

– Они не животные. Они человеческие! Да, человеческие! И не надо нам вашего разрешения! – Тася вылетела из комнаты. В передней хлопнула дверь.

«Однако! Могу вообразить, что будет у Булгаковых. Даже у меня голова трещит. Надо немедленно принять пирамидон. И заставить Глашку повнимательней вытирать пыль!»

8

– Тася, ты ела что-нибудь? Вид замученный какой-то. – Он притянул ее за руки, тревожно вгляделся в глаза. Они встретились в сквере на Владимирской горке. Миша успешно сдал последний экзамен, Тася все еще была под впечатлением разговора с тетей Соней. А главное – у нее разболелась голова. Приступы мигрени мучили Тасю с детства.

– Я не хочу есть. Только… – Она колебалась, рассказать ли Мише о своем разговоре, и решила отложить на потом. – Только настроение печальное. Скажи, Мишенька, мы ведь не расстанемся? – Подбородок задрожал, и она с трудом сдержала слезы. – Даже если все будут против нас?

– Ты совершенно глупая девчонка, если можешь сомневаться в этом. – Он поцеловал ее и, отстранив, оглядел с головы до ног. – Самое страшное на свете – это трусость и предательство.

Одежда Таси выглядела буднично: коричневая узкая юбка до щиколоток, блузка в бежевую полосу. И коса скручена низко на затылке – просто, по-домашнему.

– Знаешь, ты сейчас похожа на послушницу. Бледная и печальная… И это очень кстати. Сегодня я хочу показать тебе что-то важное. Видишь вон то круглое здание неподалеку от Александровского костела? Давай руку, пошли, и пока ни о чем не спрашивай, мне важно первое впечатление.

В круглом павильоне было прохладно и тихо. Тася осмотрелась и обмерла: они стояли среди раскаленных песков перед поднимающейся к предгрозовому небу Голгофой. У горизонта в прозрачной дымке виднелись белые стены и башни Иерусалима, впереди, как бы продолжая картину, лежали в песке остатки бедуинской кибитки, валялись какие-то черепки, разбитые кувшины, под иссохшей пальмой виднелись верблюжьи и ослиные скелеты, на которых сидели вороны и орлы-стервятники.

А вдали, тоже словно в дымке, стояли три креста с распятыми телами – Христа и двух разбойников. Падающий сверху свет окутывал худое окровавленное тело Христа мягким ореолом, приковывая к нему взгляд. С горы спускалась извилистая каменистая дорога, а на ней застыла сгорбленная фигура.

– Иуда! – шепнул Михаил. – Когда я попал сюда первый раз – мне было лет восемь. Отец привел меня и рассказал библейскую историю казни Христа. Я долго жил этим впечатлением.

– Мне тоже как-то жутко… – тихо промолвила Тася. – Кажется, что казнь настоящая и мы в самом деле стоим в той, древней толпе.

– Здесь я бы поместил еще Левия Матвея и прокуратора Иудеи Понтия Пилата… Не спрашивай, потом объясню. – Михаил впал в задумчивость, и, когда они вышли на свет летнего дня, на его лице все еще горели отблески зарниц далекой иерусалимской грозы и какой-то важной, целиком завладевшей им мысли.

– Пилат должен быть непременно… Могучий, непобедимый Пилат – он попал в западню, разрешив казнь пророка. И знает уже, что до скончания веков будет нести клеймо убийцы. Такой… такой великолепный и жалкий. Маленькие злые глаза, в которых поражение и боль…

– Мы придем сюда еще? – Тася тронула его за руку.

– Да, Тася, много раз…

Они шли тенистыми переулками, пронизанными вечерними лучами. Изломанное солнце играло в распахнутых окнах домов, заливало яркими красками цветники за оградами. Шипели шланги в огородах, пахло укропом и скошенной травой.

– О чем ты думаешь, Миша? – решилась нарушить молчание Тася.

– Об этом вечере и том страшном дне… обо всем…

– Я читала о Киевской панораме, но даже не могла представить… что это так… так… Ну будто я побывала там, у Голгофы…

– На всех действует сильно. Панорама открылась в тысяча девятьсот втором году. Живописное полотно расположено по кругу. Размеры громадные – высота тринадцать метров и длина девяносто четыре. Его написали три художника для венской выставки тысяча восемьсот девяносто второго года. Над выделкой бутафории, чучел трудились отличные мастера, потому все и кажется живым. Вена была поражена. Но на выставке тогда случился пожар, и панорама пострадала. Ее реставрировали и перевезли сюда. Построили специальный круглый деревянный павильон диаметром больше тридцати метров. Представь, какая громада, если манеж цирка всегда не больше тринадцати метров. Народ повалил семьями, а гимназистов водили целыми классами. Я приходил много раз… И каждый раз печаль обрушивается снова, и какие-то мысли крутятся, крутятся… – Он посмотрел на Тасю и только теперь заметил, как тяжело прикрыты глаза веками и побледнели плотно сжатые губы. – Что с тобой?

– Не хотела говорить. Голова болит. У меня так часто бывает. Только одна половина прямо разламывается, и никакие лекарства не помогают.

– Мигрень!.. Бедная моя.

– Ничего, пройдет. Давай помолчим, ладно?

Тася написала письмо домой, рассказав, что познакомилась с интересным молодым человеком, которого, по сути, можно считать ее женихом. Очевидно, родители получили одновременно письмо и от тети Сони с соответствующими комментариями. Незамедлительно пришла телеграмма с распоряжением немедленно вернуться домой.

Кончался июль, и пара Миша – Тася стала совершенно неразлучной. Телеграмма из Саратова оказала действие внезапно разразившегося землетрясения. Мир влюбленных – бесконечно радостный и благостный – рушился, открывая устрашающую правду. Пришлось признаться себе, что мать Миши, скорее всего, не одобряет увлечения сына, что родители Таси призывают ее домой, дабы оторвать дочь от пагубного влияния «интересного молодого человека». А как расстаться? Жить врозь немыслимо. Но вот приобретены билеты, и однажды и впрямь дождливым, словно осенним, днем, Тася стояла за открытым окном того же вагона, в котором в мае прибыла в Киев. Тот же костюм, тот же проводник, та же сутолока вокзала. Но теперь в окропленное дождем окно смотрела не испуганная гимназистка, а юная женщина, переполненная любовью и горем разлуки. На платформе с перекошенным, как от зубной боли, лицом застыл Миша – мокрые вихры, потемневшая от воды синяя фуфайка, отчаяние в посветлевших глазах. Последние минуты перед отправлением подобны ожиданию выстрела. Приговоренные к разлуке, они окаменели, даже не решив вопроса – как жить врозь и возможно ли?

Колокол возвестил отправление. Состав дрогнул.

Тася не плакала – положила на стекло ладони, беззвучно проговорила:

– Май кончился.

– Нет. Он будет всегда! – хрипло прокричал Михаил и распластал свои ладони поверх ее, отделенных мокрым стеклом.

Прошел по вагону кадыкастый проводник, тряся звонком и предупреждая об отправке. Поезд замер на секунду и мягко пошел, набирая скорость. Михаил не побежал за вагоном, пропал в толпе.

Тася закрыла глаза и, чтобы как-то удержать себя от мучительного желания взвыть во весь голос, принялась мысленно строчить первое письмо: «Наш май будет всегда… Всегда, любимый…»

Михаил тупо смотрел на мелькающие вагоны. Проплыл мимо тамбур последнего с железнодорожником, держащим флажок. Михаил сорвался с места и отчаянным рывком догнал вагон. Подножка была поднята. Проводник с ужасом смотрел на парня, пытавшегося вскарабкаться на металлическую ступеньку, на его руку со вздувшимися жилами, вцепившуюся в поручень. И бубнил как заведенный: «Не велено! Не велено на ходу садиться…»

Парень не удержался, упал на перрон. Остался лежать, подставив дождю вздрагивающую от рыданий спину.