Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Булгаков и Лаппа
Людмила Бояджиева

Он знал, что умирает. Умирает в пятьдесят девять лет. И ничто в мире не может не только победить недуг, но даже притормозить его беспощадное наступление. С того самого момента, как Михаил Афанасьевич заметил симптомы страшной болезни, он с календарной точностью рассчитал этапы умирания – слепоту, потерю памяти, полное бессилие, мучительные мышечные боли – вплоть до финальной агонии. Он был хорошим врачом. И всегда помнил, что точно так же, не дотянув двух лет до пятидесяти, ушел из жизни его отец – сильный, полный жизненной жажды человек.

Он знал о своей болезни все до последней мелочи и пытался успеть завершить хоть что-то из задуманного. Продолжал править «Мастера и Маргариту», торопился раздать долги: кому-то написать пару слов, с кем-то повидаться, договорить недоговоренное.

Сейчас, у последней черты, он думал о том, как много еще можно было бы сделать, имей он в запасе хотя бы год. Замыслы, планы, один заманчивее другого, – и никогда уже… Они умрут вместе с ним. Безумная судьба, жестокая. И все же, подводя итоги, он знал, что сумел осуществить главное – сохранить достоинство в самых уничижительных для творца ситуациях, запечатлеть свои мысли, фантазии, неповторимый след своей души, подарить иную жизнь друзьям, близким на страницах своих сочинений. Его мать, его друзья, родные, его Город, его Любовь получили бессмертие.

Но самый большой долг оставался неоплаченным. Тася… верная, преданная, брошенная Тася – первая безумная любовь, жена, сиделка.

Ощущая, как уходят последние силы, заволакивает туманом мозг, он позвал сестру Лёлю. Его похудевшее лицо со впалыми щеками казалось помолодевшим. И с юношеской ясностью смотрели чистые, голубые глаза.

– Приведи Тасю. Я повиниться хочу.

Он судорожно глотнул воздух. Выгнулась под воротом рубахи истончившаяся, жилистая шея. Ко лбу прилипли мокрые пряди, из запекшихся губ вырывалось тяжелое, с влажным хрипом дыхание.

Боги, о боги, что делать с этой слабостью! Он закрыл глаза, отпустив мысли в дальний полет – дурманные заросли юности, ковыльные, полынные, полные сирени и блеска июньской воды, ошеломительного восторга касаний, взглядов, сумасшедшей полноты обладания… Тася…

Ведь она все это время не оставляла его…

Тасю не нашли, она была далеко от Москвы и не услышала последних слов Миши. Тайна умерла вместе с ним. Но много лет спустя одинокая старая женщина, живущая в дальнем приморском поселке на нищенскую пенсию, прочла купленный за бутылку у веселого отдыхающего томик «Мастера и Маргариты» и поняла многое.

«Кто сказал, что нет на свете настоящей верной и вечной любви…» Так, именно так говорила ему она… И непременно добавляла: «Настоящая любовь может быть только одна…»

Часть первая
Киев

1

Паровоз протяжно взвыл, выпустил откуда-то из-под колес клубы шипящего дыма и замедлил ход. За спущенными окнами вагона, за трепетанием шелковой шторы пошли лабазы, штабеля бревен, наваленных среди буйства желтых лютиков, свежевыкрашенная будка, у разъезда, синий смотритель с желтым флажком под кустом цветущего жасмина, страшный, черный хобот водокачки, с рыком изрыгающий упругую струю. Бородатые мужики подставляли под сверкающий водяной ливень котелки и жбаны, гогоча и переругиваясь с веселыми бабами – загорелыми, повязанными до бровей цветастыми платками. Показалось серое крыло вокзала. В окно, перебивая запах дегтя, шпал, паровозной гари, ударили запахи ресторанной кухни – горячий котлетный жир, кисло-пряный дух солянки.

«Булочки французские, бисквиты Тарнье-флор”, бабы ромовые, безе ассорти “Лорелея”… Квас, холодный квас… Пампушки с цибулей на сале!» Смешались в вокзальном гвалте украинский говор и русская речь, крики носильщиков, продавцов-лоточников, возгласы встречавших. По платформе побежали люди, высматривая в окнах знакомые лица.

У Тани сжалось и громко заколотилось сердце.

– Дамы и господа, скорый поезд номер три императорской Южной железной дороги строго по расписанию прибывает на первый путь станционной платформы города Киева. – Длинный кадыкастый проводник в золотых галунах и, со свежим пластырем на шее проходил вагоны, встряхивая латунным звоночком лишь для порядка. Все пассажиры уже высыпали в коридор, прильнули к опущенным стеклам. – Багаж под диванами и в сетках извольте не забывать! – строго прогудел кадыкастый и обратился к Тане: – Носильщика будете брать, барышня?

– Нет. Меня встретят, – поторопилась заверить она, тревожно высматривая в толпе на платформе статную фигуру тети Сони. «А как не встретят? – окатила ужасом мысль. – Телеграмма не дошла или что-то еще… Что-нибудь непредвиденное и страшное!»

Это была первая самостоятельная поездка шестнадцатилетней гимназистки Татьяны Николаевны Лаппа, дочери действительного статского советника, старшего казначея казенной палаты города Саратова.

Когда пришло письмо из Киева от тети Сони с приглашением погостить племяннице Николай Николаевич строго оглядел дочь: «Поедешь одна, Татьяна Николаевна? А что? Вполне самостоятельная девица, как я посмотрю. Вид строгий, серьезный. Не профурсетка какая-нибудь. Никто тебя в поезде, думаю, не похитит, а в Киеве уж непременно встретят».

«Самостоятельная девица»… Она пристально взглянула на свое отражение в большом зеркальном простенке между купе. Светло-серый льняной костюм был сшит специально к поездке и уже по дамской моде. Юбка в крупную складку, доходящая почти до щиколоток, узкий пиджак с баской, отороченный синим рантом. Очаровательный ряд синих пуговок до самого круглого воротничка, тоже окантованного. Соломенную шляпку с плоскими полями поддерживала от набегов врывавшегося в окна ветра тонкая резинка, продетая за скрученную низко на затылке темно-русую косу. Синяя репсовая лента на тулье и совсем скромный букетик фиалок мило и вполне достойно завершали наряд. Вот только растерянные глаза в лиловой тени – признак бессонной ночи. Боже, сколько тревог! Все так непривычно и опасно! Две ночи в поезде с пересадкой в Таганроге! Она все сделала правильно – не растерялась, не потеряла свой билет, не спутала перрон. Но при этом жуткие волнения – встретят ли? И что делать, если нет? Вот если всех встретили, а ее нет? Стоит она в своем новом костюме на платформе одна среди совершенно чужих людей. В незнакомом городе, под проливным дождем. И кусает губу, чтобы не разреветься. Следует позвать носильщика, велеть ему отнести вещи в экипаж и назвать извозчику нужный адрес, непременно строгим, взрослым голосом: «Большая Житомирская…» Наверно, еще необходимо поторговаться насчет цены… Ужас! И почему все эти столь обычные действия казались катастрофически сложными в синем свете ночного купе, под торопливый перестук колес?.. И еще одна мысль отгоняла сон – волнующая, неотвязная. Совершенно иной жизненной важности. Вот она, Татьяна Николаевна Лаппа, перешедшая в выпускной класс гимназии, девица из достойного семейства и, кажется, вполне хорошенькая, отправилась в самостоятельное путешествие. Несется невесть куда, одна, по заколдованной маем земле. Завораживающей, сказочной. За окном белым дымом плывет кипень цветущих садов, мелькают зеркала прудов, отражающих то склоненную иву, то заросли сирени. А перелески в птичьем щебете, а вечерние туманы над лугами, а бревенчатые мостки над речушками и тихие огоньки, загорающиеся в избах! А облачка и гаснущий за ними закат – томительно-нежный, с соловьиной ворожбой в зарослях оснеженной тяжелыми гроздьями акации! – все в заговоре! Все говорит: «Твоя, твоя, Тася, весна!»

На пригородной платформе промелькнула девушка с гимназической косой и тонюсенькой талией, охваченной малоросским вышитым кушаком. Лица, погруженного в букет сирени, не рассмотреть, а рядом стоял, держа ее руку, высокий господин в белом офицерском мундире. Верхняя губа с темными усиками вздрагивала, и показалось даже, что офицер вот-вот заплачет. Мгновенная картинка пронеслась и растаяла, но Таня уже не могла не думать о своем, тайном: эта весна ее, а раз так, то где-то рядом – в соседнем купе, а может, в Киеве существует, ничего не ведая, некий человек, которого этот май свяжет с ней навсегда. Навсегда… Высокий, с мягкими волнистыми каштановыми волосами, падающими на лоб, когда он смущается. Серьезный, но с тайным огнем в карих глазах, как у жениха Ирэн Зельдинской – главной красавицы гимназии. Это непременно. И необязательно, чтобы очень богат. Это чепуха. Но совершенно необходимо, чтобы человек солидный и светский…

– Танюша! Танечка! – По платформе быстро семенил у самого Тасиного окна дядя Витя – муж тети Сони, сдобный кругляк на коротеньких ножках. В полковничьем мундире он выглядел куда внушительней, штатская же одежда казалась на нем карнавальным костюмом. Сняв соломенную шляпу, Виктор Сергеевич промокал вспотевший лоб носовым платком.

Состав дрогнул и остановился. Тася выпрыгнула на платформу, повисла на влажной, толстой шее. Дядя Витя отпрянул, смущенно поводя плечами:

– Да ж мокрый весь! Жарень у нас тут африканская! Спасибо, Софочка велела толстовку надеть, а то бы испекся в мундире, право слово, спарился.

– Ой, как я рада, дядя Витечка! Вы не представляете! – Таня прижалась щекой к влажным усам. – А тетя Соня где?

– Ждет тебя дома. – Подхватив чемодан и саквояж, Виктор Сергеевич двинулся вперед по расплавленному солнцем перрону, рассекая толпу. – Быстро в пролетку – к столу, а там уже все тебе про наше житье-бытье доложим. Да ты не зевай, красавица, сумочку покрепче держи. Тут у нас народ ушлый.

«…И никакого дождя…» Тася закрыла зонтик и с наслаждением откинулась на разогретое солнцем сиденье пролетки.

2

– Милая! Милая моя! Да ты просто прелесть! И знаешь, выросла, не спорь, пожалуйста, выросла! Я росла до двадцати четырех лет! – Софья Николаевна Лаппа-Давидович – крупная, плотная брюнетка с постриженными до мочек ушей и расчесанными на прямой пробор волнистыми волосами – потягивала сигарету в тонком янтарном мундштуке. В молодости она мечтала стать актрисой, прекрасно музицировала и никогда не забывала о загубленной по воле деспотичного отца театральной карьере. Это придавало ее манерам налет некой усталой томности, как у человека, имеющего в прошлом печальную тайну.

После обеда в прохладной гостиной, уставленной букетами жасмина и чернильно-фиолетовых ирисов, Виктор Сергеевич отбыл по делам, и тетя Соня велела подать десерт «на воздух». Высокие каштаны затеняли полукруглый балкон, в ящиках кустилась огненная герань, рядом с плетеными ивовыми креслами пристроился изящный столик, на котором поблескивали два высоких бокала с квасом.

Позолоченный ободок вазочки с печеньем играл расплавленным солнцем. Жара спала, и сверх меры, словно пророча праздник, расчирикались воробьи. У Таси от пережитого волнения и легкого вина, выпитого за обедом, кружилась голова. Почему-то хотелось петь, хотя певуньей она никогда не считалась.

В большой квартире во втором этаже нарядного дома царил прохладный полумрак. Сквозняк колыхал темно-зеленые плюшевые портьеры в высоких дверях, на блестящем паркете лежали косые полосы света. Все это – и таинственный полумрак комнат, и сладко нежащий запах жасмина, и осознание собственной женской привлекательности – томило Таню смутным обещанием.

– Ты извини, что я попросту – изнемогаю от жары. Ну и май выдался! – сорокапятилетняя дама с элегантной небрежностью запахнула нарядный шелковый капот. Вышитые гладью лотосы извивались по голубому полю на длинных стеблях. – Не стану вдаваться в подробности. Короче, вот из-за этих наследственных дел я и не смогла выбраться к вам в Саратов. Зато заполучила тебя. И потом, откровенно говоря, время на отдых у меня категорически нет. Кручусь как юла! Но ведь какое прекрасное начинание, оно того стоит! – Она потянулась к пепельнице. – Послушай, дорогая, это чрезвычайно интересно. Если честно, очень рассчитываю привлечь тебя к работе. – Глаза в темных веках скользнули по сени каштана, губы, подведенные вишневой помадой, выпустили дым. – Надеюсь, тебе не надо объяснять, кто такой Фребель?

– Кажется… какой-то немец… Он… ну… занимается воспитанием детей.

– Великий немец! Ученик гениального Песталоцци. Разработал целую систему воспитания! Фребель доказал, что только системная работа с ребенком начиная с самого раннего возраста может улучшить его нрав и развить природные данные. Он даже придумал специальные игры с шариками и кубиками, брусочками и цилиндриками, палочками и камешками. Его система предполагает также умные беседы и работу в огороде, пение и вырезание из бумаги, лепку и конструирование. Ах, все это потрясающе!

Скрыв зевок, Тася изобразила интерес:

– Умные беседы в огороде, – наверно, очень полезно.

Софья Николаевна с энтузиазмом подхватила:

– Чрезвычайно! Причем никакого разгильдяйства – строгий регламент, надзор за каждой минутой детского времени. Европа вся живет по Фребелю. Разумеется, в Киеве было учреждено Фребелевское общество, а в прошлом году открылся женский Фребелевский педагогический институт. Вообрази: в нем впервые в России готовят дошкольных воспитательниц высокой квалификации. А практические занятия ведутся в подшефных детских садах. Казначеем Фребелевского общества служит моя хорошая приятельница – Варвара Булгакова, вдова известного профессора семинарии. Бедняга, умер совсем молодым, ему и пятидесяти не было. Почки отказали! Оставил семерых детей мал-мала меньше… – Бросив взгляд на рассеянно следящую за воробьиной возней племянницу, хозяйка спохватилась: – Я совершенно усыпила тебя своей лекцией. Могу говорить о Фребеле часами.

– Простите, теть Сонечка! Я ни капельки не спала в поезде. Немного волновалась – первое путешествие! А Киев такой красивый! Пока мы ехали сюда на извозчике, я прямо извертелась… Особняки шикарные и сплошные магазины! А на дамах такие шляпки!

– Ах, разумеется! Шляпки! Шляпки – что же еще может волновать девицу шестнадцати лет. Ученая тетушка слишком увлеклась дошкольным воспитанием. Держу на привязи своими россказнями взрослую племянницу, ни разу не бывавшую в красивейшем из городов России. Только вот, боюсь, детка, у меня не будет времени на прогулки по городу Необходимо подготовиться к экзаменам младшего пед-состава. Но! – Сверкнув крупными перстнями, она сжала указательными пальцами виски, как бы стараясь удержать удачно залетевшую мысль. – Голова совершенно забита делами – прямо беда! Я же все время думала об этом – чудесный вариант! Сейчас я познакомлю тебя с прекрасным мальчиком. Твой сверстник, умница необыкновенный, успешно заканчивает гимназию, намерен поступать в университет на медицинское отделение. Воспитан, образован! Лучшего гида и не придумаешь. А вот и он! Легок на помине. – Перегнувшись через перила балкона, Софья Николаевна окликнула кого-то внизу. Таня увидела шагающего к подъезду блондина в гимназическом мундире. Заметив на балконе женщин, он поднял над головой растопыренную пятерню.

– Все на «отлично» сдает! – улыбнулась Софья Никлаевна. – Гордость матери. Старший сын Вари Булгаковой, я тебе про нее говорила. Сейчас они семейством живут на даче, а Михаил после экзаменов ночует у нас, – отчиталась она скороговоркой и крикнула в глубь квартиры: – Миша, открывай дверь! Глашку я отпустила.

Через минуту он стоял в дверях гостиной. Среднего роста, с косым пробором в светлых волосах и голубыми, странно удивленными глазами. Словно столкнулся с чем-то совершенно небывалым – увидел в гостиной медведя или жонглера с факелами.

– Татьяна – моя очаровательная племянница из Саратова, – представила Софья Николаевна гостью. – Перешла в выпускной курс гимназии.

– Михаил. – Блондин сделал шаг к Тасе и отступил, спрятал за спину руку, машинально потянувшуюся к ритуалу рукоцелования.

Девушка смотрела на него в упор, сдвинув бархатистые брови. Ее девичья фигура в светлом костюме странно сочеталась со взрослой серьезностью лица. Особого лица, в котором все было правильно и именно так, как надо было для впечатления полной неотразимости. Позже Михаил поймет, что в Тане воплотился фамильный тип лица женщин клана Булгаковых – простые, четкие черты, без налета кукольной красивости и кокетливого жеманства. Это лицо и прямой, внимательный, странно волнующий взгляд подействовали на впечатлительного гимназиста оглушающе. Что-то щелкнуло внутри, и время изменило ход, словно он попал в иное, насыщенное светом и радостью пространство.

– Миша, будь другом, покажи нашей гостье Киев! Она здесь впервые. – Тетя Соня достала из буфета чашки, кекс на овальном блюде, цветные мармеладины в хрустальной вазочке. – Но вначале перекуси хоть что-то. И пирожки от обеда остались.

– Не надо пирожков! Спасибо, ничего не надо, я не голоден. Я… я сейчас же, с радостью!.. – В голубых глазах вспыхнул восторг. – Сегодня Киев чудесен… Сегодня большой праздник.

– Какой же? – подняла брови тетя Соня.

– Это так… Наш, особый, – смутился Михаил.

Перед зеркалом в прихожей Тася пригладила волосы. Осталась недовольна своей бледностью и сонным взглядом. Этот отличник, конечно, очень мило предложил себя в гиды. И, разумеется, будет стараться показать город. Но… ведь это не он. Не тот единственный, предназначенный судьбой, для которого все – весна, радость, цветение, – вся она, Тася, с ее мечтами, преданностью, нежностью. Со всей ее едва начавшейся жизнью.

– Молодые люди, миль пардон! – окликнула с балкона удалявшуюся по улице пару Софья Николаевна – Надеюсь, вы достаточно легкомысленны и юны, чтобы обращаться друг к другу на «ты»?

– Мы чрезвычайно серьезны. Но… – Михаил состроил виноватую гримасу. – Извини, теть Сонечка, но ужинать нас не ждите!

Она хотела возразить, но их и след простыл. Припустили, верно, во всю молодую прыть. Софья Николаевна села в скрипучее кресло и предалась размышлениям.

Лет через десять этот блондинчик станет неплохой партией. Прекрасное воспитание, великолепные задатки. Афанасий Иванович, царство ему небесное, профессор духовной академии, был отличным отцом. Красавец, чистейшей души человек. Обожал детей. Не дал Господь долгой жизни. Варенька, родом тоже из духовного сословия, осталась вдовою с семью детьми – это в тридцать шесть-то лет! И как умно все поставила! Никаких роскошеств, погони за буржуазной помпезностью. При самых скромных доходах сумела так все организовать, что семейство слывет чуть ли не самым художественно образованным в городе. Пение, музыка, литература, театр! Нечетные субботы Булгаковых задают тон. К ним стремится попасть молодежь из хороших домов. И везде заводила Мишель. Шарады, пьесы, игры… Поет чудесно, на фортепьяно играет, а какой милый! Станет врачом, откроет частную практику… Уж у этого отбоя в клиентах не будет. И к дамскому полу, сразу видать, неравнодушен. Глаза-то, глаза-то так и загорелись! Десяток лет – и полгорода к Варе сватов зашлет.

3

Ураганный пробег по Киеву сразил Тасю сумбуром самых разных впечатлений. И ощущение было такое, что она совершила путешествие в далекую страну, полную ошеломляющих чудес. Покрытые брусчаткой улицы, электрические трамваи, похожие на движущиеся балконы в ажурных решетках, чудесные особняки – то в виде рыцарского замка, украшенного грифонами, то терема, вылепленного из шоколада. На центральных улицах нарядная толпа. Здесь сверкают витрины – ювелирные мастерские, полные зеркального блеска и сладких ароматов парикмахерские, манит глаз салон мадам Анжу, за окнами которого, словно застывшие в полете экзотические птицы, красуются самые невообразимые шляпки. У подъездов великолепных гостиниц, соревнующихся в звучности названий, непременно иностранных: «Франсуа», «Метрополь», «Бристоль», вазоны цветов, швейцары в золотых галунах распахивают перед гостями тяжелые двери, снуют мороженщики с чанами на головах, на тротуарах, в тени каштанов и кленов, манят столики кафе под полосатыми зонтиками. А дамы, чинно вышагивающие по Крещатику, – прямо модные картинки!

Еще фонтаны, парки, памятники, няни с нарядными колясками, сидящие на скамейках v ярких клумб, зелень газонов, лежащих коврами подбелы-ми туфельками играющих в серсо кисейно-ажурных девочек. Взлетают обручи, прыгают кудри, прихваченные длинными атласными лентами. – зелень, солнце, блеск!

А самое замечательное заключалось в том. что все это великолепие располагалось на террасах, спускающихся уступами к мощно несущему темные воды Днепру. И стремилось ввысь, туда, где в синеве ясного неба золотом сверкали купола соборов.

Михаил рассказывал Тасе истории обо всем, чего только ни касался взгляд. Он словно торопился околдовать ее своим восторгом, заразить своей радостью.

– Эх, Киев-город! Город чудесный, город прекрасный! Вон там лавра пылает на горе, а Днепро, неописуемый свет! Травы! Сеном пахнет! Склоны! Долы! – Он нагнулся над парапетом смотровой площадки и вдруг резко обернулся к ней: – Таня, ты просто не понимаешь, какой сегодня особенный день. Май – это мой месяц. Я родился в мае! Это же чудно! Можешь не сомневаться, именно этим месяцем, а не январем начинается год, начинается жизнь вообще. Первыми в киевских садах зацветают абрикосы, а потом буйное цветение садов и парков охватывает весь город. И кончается это празднество цветением каштанов… Сюда собираются перевести столицу, и не только Российской империи, а всей Европы. Конечно, это будет не так скоро. Ты улыбаешься, ты мне не веришь. Таня?

– Я просто улыбаюсь. Улыбаюсь, и все! Хотя… Каштаны уже цветут вовсю. – Она посмотрела на розовеющие в густой листве свечи. – И от мая осталась совсем капелька.

– Но ведь ты же скоро не уедешь? Пойми, это невозможно! Должно произойти нечто чрезвычайно важное! Только не спрашивай сейчас. Это тайна.

Она вопросительно посмотрела на него, и он опустил глаза.

Тася слушала своего нового знакомого и не знала, смеяться или удивляться. То ей казалось, что он подшучивает над ней, то было совершенно очевидно, что юноша распустил хвост павлином и старается изо всех сил ей понравиться.

– И еще тебе важно знать кое-что. Вот вернешься и будешь всем рассказывать. В Киеве самые благоустроенные, самые лучшие бесплатные приюты для неимущих матерей и младенцев. Честное слово! Хочешь, пойдем посмотрим, у меня мать там работает! Нет, лучше потом. Вообще у нас тут самые щедрые меценаты. Разжиреет такой пузан – и ну подарки городу делать: то фонтан, то сквер, то гостиницу, то сиротский дом или больницу построит городу. И радости прет – прямо марш Радомеса из «Аиды» гремит. Помнишь? – Там, та-ра-ра-рам-там-там… – Он напел бравурный мотив.

– Я бы тоже что-нибудь подарила! Если бы была очень богатая.

– А что? Что ты подарила бы, Тася?

– Ой… Еще не знаю. Много всего хочется. Ну… Беседку над Днепром! Мраморную.

– Уже есть. И не одна. Мы завтра там будем. Именно! Завтра – у нас пикник на Днепре! Надо ехать утром. – Он взял ее за руки: – А подарок? Подарок городу?

– Ты такой быстрый, я даже не успеваю все осмыслить… Хорошо: театр, фонтан… Нет, лучше твое скульптурное изображение… – она прыснула, таким ошарашенным, совершенно мальчишеским стало его разгоряченное лицо. – Извини, я пошутила. Можно еще подумаю? Мы же не все осмотрели.

Он назвал ее Тасей, словно давнишнюю знакомую. А как смотрит! Втрескался! Честное слово, втрескался! Она поправила выбившуюся из-под шляпки волнистую прядь и взглянула из-под ресниц:

– А куда мы теперь направляемся?

– Вообще-то всем гостям прежде всего показывают Киево-Печерскую лавру. Вон золотые купола в небо врезались. Но я решил, поведу тебя в лавру только после того, как ты дашь мне клятву.

– Боже мой, – испугалась Таня, – у нас православная семья, и я… – она показала висящий на цепочке крестик, – на Пасху постилась и причащалась.

– Не в этом дело, – строго сказал Михаил. – Тебя бы пустили в лавру, даже если бы ты была арабской принцессой. Ты должна сделать вот так, – он показал перекрещенные пальцы правой руки, – и сказать: «Самый лучший город мира – Киев! Клянусь!»

– Ой, да хоть сейчас… Знаешь, я ведь вообще мало где бывала.

– Тогда клятву ужесточим: «И даже побывав во всех без исключения странах, смогу присягнуть…»

Тася была готова произнести ужесточенный вариант, но Миша остановил ее, охваченный новой идеей:

– Не сейчас! Сейчас я тебя в лавру все равно не поведу. Я поведу тебя… Угадай! Да нет, никаких музеев. Хватит бегать по городу, пора и честь знать. Я приглашаю вас, очаровательная Татьяна Николаевна, отобедать со мной в одном из самых экзотических мест города. Вам повезло, мадемуазель! Перед вами тонкий знаток красивой жизни. Вы… Вы любите красивую жизнь?

– Жутко люблю!.. Ну как в фильмах с Верой Холодной. Колонны такие, ковры и занавеси сплошь золотые! А она шикарная женщина! И вообще… Ты любишь ходить в кино?

– Понимаешь… у меня много иных увлечений и занятий. – Гимназист устремил на нее взгляд опытного ловеласа. – Так выбирайте ресторацию, мадемуазель. Замечу, в жаркую погоду трапеза проходит веселее поближе к воде. В Киеве три постоянных летних увеселительных сада: Шато-де-Флер, Сад минеральных вод – вдоль Владимирского спуска, и «Эрмитаж», но это на Трухановом острове, туда надо плыть. Кроме того, есть Царский и Купеческий парки. Везде имеются ресторации с водяными эффектами.

– С эффектами?! – Глаза Таси округлились. – Может… может, пойдем в Купеческий… Там, наверно, не так дорого? В смысле эффектов. – Дома Тасю приучали к экономии, а слово «эффект» намекал на что-то уж совсем дорогостоящее.

– Деньги для меня не имеют значения. – Михаил сделал пренебрежительный жест лихого прожигателя жизни. – Но ресторация в Купеческом – удачный выбор! Выбор знатока!