Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

7

Поздняя осень 1921 года.

Унылый дождь поливает переулки за Тверской. На листке в клеточку, прилепленном к столбу, потекли лиловые чернила: «Объявление. Печатаю на машинке быстро и чисто, с листа и под диктовку. Обращаться: Тверская, дом 73…»

Указанный подъезд находился за углом трехэтажного каменного дома. В пыльном сумраке пахло кошками, примусами, кислыми щами. Дверь открыла молодая женщина в строгих очках. На узкие, зябкие плечи накинута шаль.

– Извините за беспокойство. Мне надо видеть Ирину Сергеевну Раабен. По объявлению о машинной перепечатке…

– Это я. – Она сняла очки и посмотрела большими близорукими глазами на плохо одетого, усталого человека. – Пройдите в комнату.

В шестикомнатной квартире, носящей следы былого благополучия, никого больше не было.

На круглом массивном столе, покрытом плюшевой выгоревшей скатертью, стояла печатная машинка. В ярком круге от настольной лампы лежали заложенные линейкой листы рукописи. В пепельнице едва дымился последний окурок. Пахло корицей и мускатным орехом из огромного, как Нотр-Дам, резного буфета. Вкус домашних рождественских печений появился во рту Михаила. Он проглотил слюну. Кажется, слишком громко.

– Садитесь и рассказывайте. – Хозяйка торопливо сняла и сунула в карман митенки. Показала гостю тонкой рукой на диван, а сама села на стул у машинки, на котором под узким ковриком лежало два толстых тома с золотым тиснением. – Приходится подкладывать Брокгауза. Спина болит. По десять часов сижу. Знаете, как теперь заработать трудно.

– Знаю, поскольку сам измучен поисками работы. Сегодня с утра все по редакциям бегал.

– Вы по какой части служить собираетесь?

– Писатель. Чтобы получить деньги, надо представить редакциям рукописи. Для этого их следует перепечатать. А за перепечатку необходимо платить. Сколько вы берете за лист? – Голубые глаза визитера смотрели с вызовом, но вызов скрывал мольбу.

– Видите ли… – Ирина Сергеевна замялась, – тут нет твердого правила. Зависит от человека, сразу видно, кто сколько способен платить.

– И какова, по вашей оценке, моя кредитоспособность? – Михаил успел оценить ее изящную манеру держать мундштук и приятный изгиб полных губ, выпускающих дым.

– Минимальная. Извините, возможно, так выглядят подпольные миллионеры, только я с таковыми не встречалась. Но… Если вы хороший писатель… – Ирина улыбнулась не без кокетства. Посетитель заинтересовал ее. То, что этот человек не из наглой породы «новых» литераторов, было ясно.

Интеллигентность манер, блестящие горькой иронией глаза выдавали «бывшего». Мужчина выглядел страшно заброшенным, бесприютным. И она не могла не понять, что он голоден.

– Видите ли, литератор я очень хороший. Даже, думаю, лучше всех нынешних… Только вот платить пока не могу. Смогу возместить ваши затраты из будущего гонорара, – смело выпалил он и зажмурился. Вдруг заломило виски, комната качнулась, как корабельная палуба. Он не ел со вчерашнего вечера. – Извините, Ирина Сергеевна, у вас нет кипятку…

За чаем с сахарином и черным хлебом разговор принял задушевный характер.

– Муж – студент последнего курса – только и делает, что ищет подработгу. Я работаю сестрой, а вечерами вот печатаю. Так и живем… – Ирина Сергеевна поправила падающий на лоб завиток.

Булгаков признался, что совершенно одинок, ночует в подъездах. В Москву прибыл недавно, двести верст от Воронежа шел пешком…

– Я страшно, беспощадно одинок… А писать мне негде… Но кое-что уже написано.

– Тогда начнем работу – Женщина улыбнулась, и он отчетливо понял, что все это время отчаянно пытался ей понравиться. Что жалобы на одиночество означают правду. Кривую, но, по сути, верную. Как же ему не хватало влюбленности, мужского куража под восхищенным взглядом понимающей женщины! Как не хватало тепла этой комнаты с запахом корицы и томами Брокгауза на книжных полках.

Отношения с Ириной Сергеевной стали близкими, что так естественно для одинокого мужчины. Он приходил в комнату со стрекочущей под быстрыми пальцами машинкой каждый вечер часов в семь-восемь вечера. Диктовал по два-три часа, расхаживая от окна к двери, отчасти импровизировал. Это были «Записки на манжетах». Одинокий герой, попавший в безумный водоворот событий, отчаянно старался выжить, вернуться к своему столу с зеленой лампой, к умным книгам. В глазах Ирины стояли слезы.

– Господи, подумать только – прошлое никогда, никогда не вернется! Ничего хорошего у нас уже не будет. Это же страшно, страшно! – Она уткнулась в платочек, высморкалась, всхлипнула. Когда подняла на него глаза, в них сиял восторг. – Ты пишешь об ужасах ироническим тоном. Тиф, твое отчаянное одиночество и – сплошные шутки! От этого такое сильное впечатление. Хочется плакать и смеяться! И слог яркий, энергичный. Поверь, я многим литераторам печатала, ты ни на кого не похож. Ты настоящий.

– Ирка! – Он обнимал ее закутанные в реденькую серую шаль плечи, целовал затылок. – Я еще много напишу. Ты мой первый читатель и даже местами соавтор. Что бы я делал без тебя? Мне страшно повезло, чудная моя…

Дома «одинокого» литератора ждала Тася. Она уже знала очередную отговорку являвшегося за полночь мужа: «засиделся в редакции, перепечатывал текст», «был на литературных чтениях».

– Где ты был?

– В редакции.

– Я спрашиваю: где ты был?

– В редакции. Нет, это невыносимо! Невыносимо’ – он воздел руки, словно приглашая в свидетели высшие силы.

– Миша, зачем врать? У тебя женщина. И пахнет от тебя… – Тася брезгливо поморщилась: – Пудрой дешевой за километр несет.

– Как же мне надоела твоя ревность! Это кошмар, кошмар! Ты рвешь мои последние нервы! – Он зашагал по комнате. Светлые вихры упали на лоб, глаза потемнели. – Ну почему, почему я должен все время оправдываться?

– Если бы ничего такого не делал, то и оправдываться не приходилось бы! – Тася жестко поджала губы.

– Нет, ты просто не хочешь понять, что по роду своих занятий мне необходимо встречаться с женщинами! Именно с такими, которые не пренебрегают ни духами, ни пудрой. Это же мир искусства!

– Понимаю. Давно поняла, что я другого сорта. Да, пренебрегаю духами! Лучше муки куплю и картошки, чтобы тебя накормить. А пудра… Последний раз я пудру видела… – Тася рухнула на кровать и разрыдалась, вспомнив встречу Нового года у Гавриловых.

– Ладно! – Тон Михаила звучал примирительно. – Не будем больше выяснять отношения. Давай разведемся. Тебе не придется ревновать. Я тоже без всяких нервов буду встречаться с нужными мне людьми.

– И давай!.. – с горячностью выпалила Тася.

Через день или два после такой сцены они мирились. Михаил нахваливал Тасин суп, сваренный незнамо из чего, она смотрела, как он ест и приговаривала:

– Ишь что вздумал, разводиться! Столько жили, столько всего перебороли… А какая любовь была, Мишенька…

– Не была, а есть. Только другая. Родственная. – «Родственная»… – шептала Тася, и слезы текли по рукам, подпиравшим щеки. И капали на облезлую клеенку с исчезнувшими почти васильками.

– Перестань, сама знаешь, что я тебя никогда не брошу.

…Булгаков бросил Раабен вместе с Тасей в 1924 году, когда пришла пора новой любви.

8

– Миш, а у меня новость! – сообщила радостно Тася. – Встретила случайно на улице жену казначея из Саратова. У них оказался наш стол – очень старый, прабабушкин. Тебе же нужен стол! Я прямо запрыгала от радости!

– Весьма кстати. Когда привезут?

– Они? Ха! Ждут, чтобы мы сами забрали.

– Молочка не потребуется?.. Дорогие братцы, сестрички, подайте калеке убогому… Клубничка. Нобель замечательная… Булочки – свежие французские… Папиросы «Красная звезда». Спички… Обратите внимание, граждане, на убожество мое!

– Извозчик! Свободен?

– Пожалте, ваше сиятельство! Три миллиона – куда изволите!

– Сколько-сколько?! Проезжай, свободен. – Михаил снова подхватил ношу. – Берись, Таська! Да не напирай ты, все ноги отбила.

Тащили стол на руках через всю Москву. Ссутулившись, напрягая шею, Михаил шел впереди, Тася сзади.

– Сейчас четко ощущаю, что стал ломовой лошадью. Запрягаюсь и гоняю – всю Москву со своими статейками обегал.

– Привязался ты к этому писанию!

– Когда ты наконец усвоишь, что я больше ничего делать не умею по-настоящему – с полной отдачей и силой! – Он с грохотом бросил ношу, повернулся к Тасе, с разгону наткнувшейся на стол и ударившейся коленом. – Можно было бы уже понять!

– Понимаю, я все понимаю, только ведь заработка нет. – Тася терла ушибленную ногу.

У стола остановился мужчина с мутными глазами и рубиновой заколкой на галстуке. Провел толстым пальцем по резному дереву:

– Выбрасывать мебель несете или что?

– Гуляем! – отбрил его Михаил.

– Интересуюсь насчет купить, – не отставал прохожий.

– Не продаем, сказали же вам. – Тася зло сверкнула глазами. – У меня муж – знаменитый писатель, ему стол нужен.

Мужчина с рубином покрутил у виска и пропал. Михаил повернулся спиной, приподнял край стола:

– Понесли!

Извозчики на толстых шинах притормаживали, зазывали. Но пара со столом упорно отвергала их помощь, улица за улицей пересекая столицу, переругиваясь и натирая мозоли.

9

1922 год не принес облегчения. Редакции газетенок, где находил работу Булгаков, стремительно разваливались, не выплатив задолженность ненужным сотрудникам.

«Я до сих пор без места, – записывает Булгаков в дневнике в январе. – Обегал всю Москву – нет места. Валенки рассыпались. Питаемся с женой плохо. От этого и писать не хочется. Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем. По три дня сидим без пищи». И далее: «в понедельник я ел картошку с постным маслом и четверть фунта хлеба. Выпил два стакана чая с сахарином. Во вторник ничего не ел, выпил пять стаканов чая. Чай пил, но сахарин кончился».

В «Записках на манжетах» советует: «…а вот глаза. Нехорошие глаза. С голодным блеском. Совет: берегитесь этого блеска. Как только появится, сейчас же берите взаймы деньги у буржуа (без отдачи), покупайте провизию и ешьте».

В феврале 1922 года Булгаков наконец получил должность в военно-редакционном совете. Потом в «Рабочей газете», которой руководила Крупская. Вот тогда и успел заполучить желанную бумагу на пропишу.

– Таська, мы законные жильцы этих роскошных апартаментов. Отнес в жилтоварищество бумагу. Кривились швондеры, но заявление о прописке подписали. А это еще что? – Михаил поддел ногой пестревшие на полу лоскуты.

– Поступила на курсы. Буду шить шляпки. – Тася косо нацепила фетровый колпак с обрезком лент.

– И то дело. И что, заказчицы будут приходить хорошенькие?

– Уж не знаю о красоте. Главное, чтоб платили.

Из шляпной затеи Таси ничего не вышло. Клиенток в комнату пригласить было нельзя – Михаил неотрывно писал или спал, сморенный усталостью.

Фельетоны и очерки доход давали мизерный – только-только не помереть с голоду. Подписывал их Булгаков «М Булл», «Тускарора», «Неизвестный Михаил», «Эмма Б.», пряча за дурацким псевдонимом истинное лицо. Казалось, просвета нет. И вот удача – материалами Булгакова заинтересовалось издательство «Накануне».

Газету «Накануне» издавало левое крыло русской эмиграции в Берлине. А когда XII Конференция РКП (б) в августе 1922-го выразила желание «помочь рабочему классу и крестьянству в деле поднятия культурного уровня», открылась московская редакция. Дважды в неделю отсюда переправлялся материал в Германию. Еженедельные «Литературные приложения» к газете «Накануне» с 1922 года редактировал Алексей Николаевич Толстой. Материалы московского писателя ему понравились, и он просил «почаще присылать Булгакова». Булгаков охотно посылал фельетоны, очерки, отправил «Записки на манжетах» и получал приличные гонорары.

Финансовая сторона семьи заметно поправилась, хотя до благополучия еще было далеко. Они уже не голодали и могли покупать дрова. Тася с наслаждением варила супы на кухонной керосинке. Михаил же взялся вывести из состояния полного кризиса свой гардероб. В юности он любил пофорсить. Убожество одежды угнетало его сейчас особо – московский писатель должен выглядеть преуспевающим и успешным. Он запасается пристяжными воротничками к двум сорочкам, которые Тасе приходилось чуть не ежедневно кипятить и крахмалить. Однажды притащил с рынка длинный бараний тулуп. Объявил:

– Вместо пальто! Только носить надо мехом вверх и нараспашку. Вот так.

– Ой, и не знаю… – растерялась Тася, оглядывая мужа. – Конечно, если у вас, писателей, так принято, чтобы без пуговиц и вообще…

– У нас принято быть оригинальным, беззаботным, успешным. Нищие с Тишинки ныне в литературных кругах не котируются.

– Лучше, если как черкес в бурке?

– Ты можешь предложить что-то иное? Самое простое – съездить за гардеробом в Лондон. Пуговицы уж наверняка будут. Видишь ли, времени нет. – Михаил, как почти всегда теперь в разговоре с женой, начинал злиться, и Тася умолкла, загремела тарелками. Он вдруг оттаял: – А ты про монокль помнишь? Как ты меня снарядила в первый поход по редакциям? Это было куда сильнее, чем «Фауст» Гете. – Михаил комично позировал перед зеркалом, жалея о своем взрыве.

– А то нет! Только-только в Москве осели. Ты старые часы раздобыл, пиджачную пару у кого-то напрокат выпросил.

– Именно, Таська! Па-ру! Что само по себе было тогда дико. Завязал бантиком игривый галстук и явился в почтенную редакцию. Усевшись у редакторского стола, подкинул монокль и ловко поймал его глазом – этот финт я еще в гимназии отточил. Подкинул – и поймал, ни на йоту не изменившись в лице! Редактор смотрел на меня потрясенно. Но я не остановился на этом. Из жилетного кармана я извлек «луковицу», нажал репетир, сыгравший чуть ли не «Боже, царя храни». «Ну-с?» – сказал я, вопросительно взглянув на редактора. «Ну-с, – хмуро ответил мне редактор. – Возьмите вашу рукопись и займитесь всем, чем угодно, только не литературой». – Михаил так здорово изобразил эту’ сценку, что Тася расхохоталась – совсем по-прежнему.

– У нас даже где-то карточка валялась. Ты снят с моноклем, и волосы зализаны назад. Прямо киногерой. граф какой-то!

– Точно – опереточный! Тогда же с горя и зашел к фотографу – уж очень себе нравился. Думал, возьму дагеротип, чтобы потом отпечатки делать и по редакциям рассылать. – Он вздохнул. – А весь этот маскарад был придуман для того, чтобы спрятать мою застенчивость и неуверенность.

– Теперь прятать нечего. Вполне бойкий товарищ образовался. Хоть и в тулупе.

– Где вы, графиня, тулуп увидели-с? Это, к вашему сведению, русский охабень. Мода конца семнадцатого столетия. В летописи впервые упоминается под тысяча триста семьдесят седьмым годом. Охабень первосортный. Во-первых, выторговал его за гроши. Во-вторых, мерзнуть более невмочь. А главное – для форсу!

Тулуп, прозванный окружающими «дохой», он носил до тепла, поражая воображение литераторов внешним видом и светскостью манер.

Работавший в московском отделении «Накануне» Миндлин вспоминает:

«Вот уж не помню, когда именно и как он впервые появился у нас в респектабельной московской редакции. Но помню, что, еще прежде чем из Берлина пришла газета с его первым, напечатанным в “Накануне” фельетоном, Булгаков очаровал всю редакцию светской изысканностью манер. Все мы, молодые, чья ранняя юность совпала с годами военного коммунизма и гражданской войны, были порядочно неотесанны, грубоваты, либо нарочито бравировали навыками литературной богемы.

В Булгакове все – даже недоступные нам гипсово-твердый, ослепительно свежий воротничок и тщательно повязанный галстук, немодный, но отлично сшитый костюм, выутюженные в складочку брюки, особенно форма обращения к собеседникам с подчеркиванием отмершего после революции окончания «с», вроде «извольте-с» или «как вам угодно-с», целованье ручек у дам и почти паркетная церемонность поклона, – решительно все выделяло его из нашей среды. И уж конечно, конечно, его длиннополая меховая шуба, в которой он, полный достоинства, поднимался в редакцию, неизменно держа руки рукав в рукав».

Именно таким – старомодно-галантным, уверенным в себе, несколько высокомерным и неизменно одиноким – он появлялся в литературно-богемных кругах.

Михаил не выводил жену в свет – стеснялся. Ее затрапезного вида, ее зажатости, неумения поддержать литературный разговор, блеснуть суждением. Не такая спутница была нужна ему. А главное – Тася, свой в доску «малый», боевая подруга, не давала ему необходимого, как наркотик, вдохновения. Он легко увлекался, флиртовал, запасаясь куражом для писательского труда – всегда немного актерского, легко гарцующего на грани самоиронии и ошеломляющих откровений.

Тася – свой, домашний человек вроде заботливой тетушки или сестры. Она стала его поддержкой, спасителем, палочкой-выручалочкой. Но не стала центром его главной – литературной жизни. Не стала Музой. Музы не жарят промерзлую картошку на керогазе, не латают последние, жалкие одежки, не закалывают в кукиш немытые, слипшиеся волосы. Музы не знают, что такое отсутствие мыла, горячей воды, обувки к холодам и темные, ввалившиеся от голода глазницы. Музы не блекнут от света и шума дружеской пирушки, не сидят в уголке, когда под лампой идет спор острословов. Не ходят в растоптанных башмаках и не выменивают на толкучке за картошку и муку части золотой цепочки.

Литературная известность мало-помалу осеняла Михаила светом избранности, открывала доступ в новый круг, где его блестящее чувство юмора, его артистизм и, естественно, сочинения встречались с восторгом. Там он был удачлив, талантлив, смел, находчив. Тасе оставался затравленный неудачник, жаловавшийся на всех и вся. Она боролась за него изо всех сил доступными ее пониманию средствами, не осознавая, что обречена.

10

В январе 1923 года в московском журнале «Россия» выходит вторая часть «Записок на манжетах». Четырнадцатого января Булгаков читает «Записки на манжетах» на заседании литературного общества «Никитинские субботники». Успех огромен. Дальше – больше.

Как-то вернулся вечером озаренный, пахнущий коньяком, с порога сообщил мучившейся мигренью Тасе:

– Таська, а к твоему мужу приходит слава! В издательстве «Недра» взяли «Дьяволиаду»!

– Это что ж, мистическое?

– А, да какая разница! Рукопись принята. Но не дают, черти, больше чем пятьдесят рублей за лист. И денег не будет раньше следующей недели. Повесть дурацкая, ни к черту не годная. Но Вересаеву очень понравилась.

– Писателю? – Тася тяжело оторвала от подушки пульсирующую как нарыв голову. Села, прикрыв глаза. Михаил примостился рядом и терпеливо, как ребенку, объяснил:

– Викентий Викентьевич Вересаев был врачом. Много писал. Теперь главный редактор «Недр». Я принес ему «Записки молодого врача», он посмотрел на меня и говорит с подковыркой: «А знаете, молодой человек, чтобы писать о врачах, надо самому быть врачом!» – «А я врач со стажем!» Он был удивлен, потом прочел «Записки» и еще один роман. И знаешь, что сказал на редакционном собрании? «Я понял, что у нас появился талантливый писатель, и я стал одним из его первых почитателей. Я могу утверждать, что так блестяще начинал у нас только один Лев Толстой». Представляешь? Нет, ты вникни – Лев Толстой!

– А что за роман?

– О киевских переворотах. Помнишь? Девятьсот девятнадцатый год! Там все наши будут выведены.

– И я?

– Ну… – Михаил замялся. – Это ж еще наметки. Я буду дописывать.

– Дописывай. – Тася поплелась на кухню. Она уже знала, что литературные дела Михаила для нее закрыты. Когда писал в морозы этот киевский роман, так она воду горячую носила, чтобы руки ему треть. А теперь спохватился – надо «дописывать»! Черта с два он про нее вспомнит!

Соседки Тасю недолюбливали. Замкнутая, молчаливая, никогда ни о чем не расскажет, женскими горестями не поделится. И бабьи сплетни ее не интересуют. Была бы краля-зазнайка – еще понятно. А то так, не пойми что. Серенькая, шмыгает тихо, словно мышка, мужа до утра дожидается. И вся заплаканная какая-то, и так-то смотреть не на что – кожа да кости.

Между тем в стране происходили заметные перемены. Название им было НЭП. «Тягостное гангренозное гниение и безудержное стремление к наслаждениям шли рядом».

«Пагубное заблуждение представить себе загадочную великую Москву 1923 года отпечатанной в одну красгу.

Это спектр. Световые эффекты в ней поразительны. Контрасты чудовищны. Дуньки и нищие (о смерть моя – московские нищие! Родился НЭП в лакированных ботинках, немедленно родился и тот страшный в дырах с гнусавым голосом и сел на всех перекрестках, заныл у подъездов, заковылял по переулкам), благий мат ископаемых извозчиков и бесшумное скольжение машин, сияющих лаком, афиши с мировыми именами, а в будке на Страстной площади торгует журналами, временно исполняя обязанности отлучившегося продавца, неграмотная баба!»

Булгаков пишет очерки, запечатлевшие в бодро-насмешливом тоне происходящие перемены. Москва богатела. Мгновенно открылись дорогие рестораны, магазины, появились лакированные авто, люди с наглыми глазами и толстыми кошельками. Быть может, конец черной полосе близок?

В начале 1923 года в Москву к Наде из Киева приехала младшая сестра Лёля Булгакова – хорошенькая, в отличие от остальных сестер и братьев, темноволосая, черноглазая. В сочельник, нарядная и веселая, Лёля пришла к Мише и Тасе, у которых как раз был молодой поэт Катаев. Вдохновленный появлением Лёли, пылкий юноша читал свои стихи и назавтра же пригласил девушку в оперу. Лёля стала часто наведываться к брату, и тут же оказывался с визитом Катаев. Выяснилось, что отношения у молодых серьезные, они намерены пожениться. Михаил восстал против этого брака, как некогда его мать против брака сына с Тасей.

15 апреля в приложении к газете «Накануне» Валентин Катаев опубликовал рассказ под названием «Печатный лист о себе» (впоследствии он печатался под заглавием «Зимой»), в котором описывал эпизод неудавшегося сватовства. Схватка влюбленного героя-романтика и занудного проповедника здравого смысла Ивана Ивановича (Булгакова) представлена в сатирическом тоне. Но и за насмешкой виден своеобразный характер человека, которому еще не исполнилось и тридцати двух лет.

«Он гораздо старше меня, он писатель, у него хорошая жена и строгие взгляды на жизнь. Он не любит революции, не любит потрясений, не любит нищеты и героизма. Но у него – синие глаза. Правда, они только вечером синие или когда он сердится. Но они синие с чернильными зрачками. Этого достаточно для того, чтобы я приходил к нему вечером и садился на диван против зеленого абажура лампы, висящей над писательским письменным столом.

– Иван Иванович. Я люблю вашу сестру.

Он поднимает кверху ножницы, которыми вырезывает из газеты одобрительную о себе рецензию.

– Вы, конечно, шутите?

– Нет, я не шучу Я ее люблю.

– Увольте меня, пожалуйста, от подобных разговоров. Я не люблю глупых шуток.

– Я люблю вашу сестру. Я не могу без нее жить… Я на ней женюсь.

Электрический разряд. Грохот и смятение. Вырезка и ножницы падают на стол. Самовар начинает тонко петь. Синие глаза круглеют до отказа. Жестом благородного отца он хватается за голову и начинает бегать по комнате, садясь на встречные стулья.

– Что! Что-о? Что-о-о? Жениться? Вы? На моей сестре? Да вы что, в уме? Тася, дай ему воды. Дайте-ка я попробую ваш пульс, голубчик; вам, вероятно, нездоровится!

Он немного успокаивается.

– Нет, это даже смешно. До того глупо, что смешно.

– А почему бы и нет?

– Почему? Да вы что, ребенок! Нет, вы это нарочно?

– Серьезно.

– Ах, серьезно? Так я вам скажу тоже серьезно. Вы это бросьте. Бросьте и бросьте…

Он долго всматривается в меня и вдруг опять впадает в отчаяние.

– Надеюсь, по крайней мере, что хоть она…

– Она меня любит.

Он падает в кресло.

– У меня нет больше сестры! Делайте как знаете!

Я даю ему успокоиться. Я мягко:

– Иван Иванович, но в чем же дело? Почему? Ради бога, объясните.

Может быть, вы подозреваете меня в каких-нибудь недостойных поступках и тайных пороках? Уверяю вас, что это недоразумение. Я честный и нравственный человек.

– Сохрани бог. Я уверен в ваших качествах, но говорю вам как друг: бросьте. Ничего из этого не выйдет…

– Почему же?

Он в бессилье машет руками. Он не понимает, как это я не могу постигнуть такой элементарной вещи. Он собирается с силами и начинает объяснять. Ей нужно учиться, у нее университет, книги, профессора. У нее, наконец, жених. У жениха дом. Особняк. Она избалована. Я в ней ошибаюсь. Она пошутила. Наконец – родственники. Что скажут родственники? Она, и вдруг выходит замуж за поэта. За бедняка, за бродягу, за… за!.. Он не находит слов. Это нечто чудовищное. Нет, нет! Этого не может быть! Этого не будет! Бросьте, бросьте и бросьте.

Он несколько раз начинает истерически хохотать, несколько раз умолкает и несколько раз ищет спички, которые у него в руке.

И только серый, домашний глаз его жены внимательно и сочувственно смотрит на меня из-за самовара. Я же упрямо повторяю:

– Я люблю ее.

В сущности, я говорю не ему Я говорю так, чтобы меня услыхала она за тысячу верст. Кроме того, так забавно, когда он сердится; этот, в сущности, добрый человек и неплохой писатель».

Вскоре Лёля вышла замуж за сосватанного ей Надей известного филолога Михаила Васильевича Светлаева – коллегу и друга ее мужа. И была счастлива. А «неплохой писатель» вырвется в ряды самых известных.