Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

9

Дома Тасю ждал серьезный разговор. Родители были убеждены, что мысли о браке с юношей, едва поступившим в университет, недопустимы, какими бы достоинствами ни обладал «жених». У семнадцатилетнего студента, сына вдовы с очевидностью не могло быть средств к самостоятельному существованию и обеспечению собственного семейства. Разумеется, родители Таси небедны и не заставят их голодать, но сколь унизительно должно быть для мужчины существование за счет средств жены. Да и как объяснить помешавшейся на своих чувствах девушке, что такого рода пылкие юношеские влюбленности имеют свойство столь же быстро угасать, как и вспыхивать. Как всегда в таких случаях, помогала надежда: «время лечит», «время покажет».

Увы, время шло, показывая нарастающее неблагополучие.

Тася кое-как дотягивала последний класс гимназии. Михаил жил в полусне, забыв об университете. Все время он отдавал мечтаниям и сочинению писем в Саратов – это было необходимо как воздух. Тася обещала приехать на Рождество, он считал дни и, как в детстве, ставил в календаре на прожитых днях крестики. Скорее – жирные, черные кресты, яростно вычеркивая эти ненужные дни из своей жизни. Только бы дотерпеть, только бы хватило сил, Тася приедет, и больше он ее не отпустит. Мама поймет, мама не станет препятствовать их любви.

Варвара Михайловна Булгакова тяжело переживала случившуюся с сыном беду Беду – иначе она это и назвать не могла. Как бы ни хороша была саратовская девица, но появилась она в Мишиной жизни совершенно не вовремя, разрушив надежды на Мишину будущность. Он был похож на помешанного, не слышал ничего, что говорила ему мать. Попытки объясниться с сыном она оставила после первого же разговора.

– Михаил, прости, что я вмешиваюсь, но ты совершенно не в себе. Университет забросил. Как будто тебя приворожила эта саратовская девица. Ты способен выслушать мое мнение по поводу твоей… пассии? Извини, но я знаю твою влюбчивость. Многое зависит от поведения девушки. И если она хорошо воспитана, то не позволит… Не позволит юноше совершить необдуманный поступок. А эта особа…

У Михаила побелели пальцы, впившиеся в подлокотник кресла.

– Мама, если вы еще раз недоброжелательно отзоветесь о Татьяне Николаевне, я уйду из дома. Прошу вас, поберегите свое и мое сердце.

Не слова и не тон сына обдали Варвару Михайловну ледяной волной. Его взгляд. Никогда прежде она не видела у него таких глаз – глаз глубоко страдающего и отчаявшегося человека.

«Да он и в самом деле обезумел! – подумала Булгакова, с ужасом глядя на образ Казанской Божьей Матери над теплящимися лампадками. – Исцели его от наваждения! Дай мне терпения и понимания, Пресвятая Дева!»

Варвара Михайловна зачастила к священнику отцу Александру Глаголеву в церковь Николы Доброго. Когда-то он был дружен с ее мужем, остался доверенным лицом и добрым другом и для нее.

В зеленом сумраке кабинета, затененном деревьями церковного парка, где запах старых книг и ладана смешивался с запахом осенней листвы, отец Александр внимательно слушал Варвару Михайловну, устремив на нее взгляд понимающий и добрый. Выслушав же, произнес:

– Господь милостив. Верно одно: уныния ни в коем случае допускать нельзя.

– Но ведь если с Мишей из-за нее случится что-то нехорошее, я никогда не прощу ей! – выплеснула боль Варвара Михайловна. Батюшка осенил ее крестным знамением:

– В терпении и прощении ваша материнская сила. Не забывайте об этом.

За две недели до Рождества Варвара Михайловна с детьми выехала в Орел к родной сестре, бездетной, тяжело захворавшей и умолявшей последний раз дать возможность взглянуть на племянников. Миша остался в Киеве. Он выходил из дома только для того, чтобы отправить очередное письмо в Саратов и, наверно, ничего бы не ел, если бы не Саша Гдешинский – верный друг, талантливый скрипач. Длинный, сутулый, с головой, склоненной к левому плечу то ли по привычке ощущать здесь, во впадине у шеи, поющее тело скрипки, то ли сгибавшейся под тяжестью могучей вьющейся шевелюры, он был отличным партнером во всех розыгрышах и затеях Михаила. То, что происходило с Михаилом после встречи с Тасей, обескураживало Сашу. Он тщетно пытался оживить в друге былую жизнерадостность, сыпал шутками и анекдотами. Михаил оживлялся лишь тогда, когда речь заходила о Тасе. Теперь он ждал ее к Рождеству, и планы на этот семейный праздник, обсуждение тактики сближения Таси с семьей занимали все его мысли. Осунувшийся, с заострившимся носом, отросшими светлыми вихрами, впалыми щеками, покрывшимися рыжеватой щетиной, он был похож на тяжелобольного. Семь месяцев без Таси, двести шестнадцать дней, похороненных под крестами забвения. Оставалась неделя.

Саша отпер своим ключом двери (а вдруг Миша спит?) и с сумкой, в которой находился теплый каравай и кружок колбасы, дивно пахнущей чесноком, вошел в квартиру Булгаковых. В комнатах было тихо. Явившаяся из-за кухонной занавески прислуга Глаша стряхнула снег и повесила в прихожей его пальто, шепнув:

– Самовар как раз готов. Чаю-то выпьете?

– Спасибо, с удовольствие м!

– Я накрою на стол?

– Разреши мне, милая Глаша, похозяйничать самому. Ты самовар тащи.

Саша налил в заварной чайник кипяток, нарезал каравай, разложил на тарелке кружочки колбасы и, довольный сервировкой, крикнул:

– Миш, чаек-с!

Прислушался, из комнаты Михаила не доносилось ни звука.

– Может, спят? – шепотом предположила Глаша. – Давно не выходили-с.

– Посмотрим. – Напевая бравурный мотив из «Свадьбы Фигаро», Саша вошел в комнату друга.

Михаил сидел за письменным столом, на белой тряпице перед ним лежал разобранный браунинг. Отцовское оружие было извлечено из потайного ящика между книжными полками. Рядом на столе лежал раскрытый том энциклопедии оружия с соответствующей картинкой.

– Новое увлечение? Бабочек забросили. Коллекционируем оружие? – присвистнул Саша.

– Стреляюсь, – коротко сообщил Михаил. Саша хмыкнул и запнулся – расхохотаться ли шутке? Но упорная злая решимость в тоне друга насторожила его.

– Погоди, что стряслось? – Саша сел рядом, обрушив стопку томов энциклопедии, стоявшую кое-как прямо на полу.

– Тася… – Миша повернул лицо, и Саша едва не съехидничал по привычке, что с такой физиономией провинциальные актеры играют сумасшествие Гамлета. Страшное лицо. С последним отчаянием.

– Тася… выходит замуж? – ужаснулся своей догадке Саша.

– Она не приедет на Рождество.

– Фу! – Саша мотнул курчавой копной, отгоняя страх. – Разумеется, неприятность. Но уверен, ваша великая любовь дотерпит до летних каникул! – Он с облегчением перевел дух и перешел к запланированному дурачеству: – А у меня волнения – Анюта Василенко на вечер пригласила. Представляешь меня на светском рауте? И я совершенно не представляю.

– Как, что, куда? Решительно теряюсь. Рождество! – гаркнул Михаил и саданул кулаком по столу. Вскочил, вцепился в воротник высокорослого скрипача и, глядя снизу вверх в обескураженное носатое лицо, раздельно, внятно, как для душевнобольного, сообщил: – Дело в том, что я не могу жить без нее! Не могу думать, дышать, смотреть! Я без нее труп!

– Это понятно… – примирительно согласился Саша, освобождаясь от хватки и устраиваясь на стуле, поджав привычно ногу. – Однако нельзя же прямо так! Что-то все же надо написать… ну последнее слово. Я уж не говорю про Варвару Михайловну, сестер и братьев… – Он поправил надорванный ворот рубашки. – Ты ставишь Тасю в трагическое положение – ты обрекаешь ее на пожизненную и совершенно непонятную для нее вину.

– Пусть так. Пусть все бред, не говори мне, что это не повод. Повод! Мое безумие сильнее меня… Боль невыносимая, здесь, в груди. Не могу больше.

– Ну а мне что прикажете делать? Пушку твою зарядить? Или сыграть что-либо соответствующее случаю… Вот жалость-то! Шел к тебе посоветоваться. Ты вникни: жуткая проблема – меня пригласила на праздник сама Ниночка Стрельцова! Мечта, дивная мечта!.. – Саша говорил и говорил, пытаясь своим водевильным сюжетом показать всю смехотворность затеи друга – Приобрел вот особые рекомендации для светских визитов. Весьма, я замечу, полезное сочинение. – Он достал из кармана специально прихваченную книжку. – Слушай, что пишут знатоки вопроса. «Визитный туалет должен отличаться простотой и изяществом. Элегантное, модное платье, изящный цилиндр, цветные, не слишком светлые перчатки и красивый зонтик – вот все, что нужно для визитов». Сущие пустяки, даже не мог предположить, как все просто. Будь другом, одолжи мне цилиндр и зонтик!

– Саша, – заговорил Михаил, и в каждом его слове ощущался скрежет зубов, – прошу тебя, как друга прошу – не мешай. В оружии ты ни черта не понимаешь, это и ежу понятно. Справлюсь сам. Уйди.

– Договорились. Я в столовой пока чайку хлебну. Мороз, знаешь ли, зверский. На столе калач тепленький и колбаска… Как закончишь сборку – кликни. Все же друг… был.

В столовой Саша сел за стол, шумно отхлебнул из синей с золотым ободком чашки и принялся читать громко, с выражением. Руки тряслись от волнения, и голос срывался, но он изо всех сил старался скрыть свои чувства, привычно валяя дурака.

– Продолжим. «Для визитов не надевают никогда – ты слышишь? – никогда не надевают платье только что от портного, потому' что новое платье очень стесняет». Святые слова – еще как стесняет! Как надену что-нибудь новенькое – бревно бревном. Умный человек пишет! Морис Леопаж. Видать знатока. А я как раз заказал шикарный костюм у Войцеховского. Дивная английская шерсть в рубчик. Думаю, если мне не подойдет, Мишка на свадьбу наденет. Ну портки малость подошьет, рукава засучит – и под венец.

Саша прислушался к происходящему в комнате Михаила. Там тишина.

– Нет, я так больше не могу! – швырнув книгу, Саша бросился туда.

– Пусть ты старше меня на три месяца, пусть ты умнее… Но ты идиот! Самый идиотский из всех кретинов!

– Уйди, ты смешон. – Михаил щелкнул затвором собранного браунинга.

– Ладно, черт с тобой, стреляйся. Но последнее желание – это святое! – Саша решительно подсел к письменному столу, вытащил листок из пачки письменной бумаги, обмакнул перо. – Значит, так: «Татьяне Николаевне Лаппа. Саратов. Молния. Срочно приезжайте Киев. Михаил стреляется». – Не дав Михаилу перехватить листок, Саша поднял его над головой: – Она имеет право решить. Или ты хочешь, чтобы бедняжка наложила на себя руки вслед за тобой? Шекспир, тудыть вашу мать!

В Саратове получили телеграмму с несколько иным текстом: «Телеграфируйте обманом приезд Таси. Миша стреляется». Тася дрожащей рукой протянула телеграмму отцу Тот криво улыбнулся, пробежав глазами синий бланк «молнии»:

– Глупые игры затеяла ты со своим «женихом». – Сложил листок и отправил его письмом в Киев сестре Соне с просьбой передать оную шутку подруге Варваре Булгаковой – матери истеричного мальчишки.

Тася заперлась в своей комнате. Она торопилась написать Мише ответную телеграмму. Телеграмма получалась длиннющая, как письмо. В ней были и клятвы, и заверения, что никто и ничто в мире не может разлучить их, что жизнь впереди и она будет чудесна, что такая любовь – единственная и вечная. И еще много таких слов, от которых сердце Михаила возликовало. Каку человека, едва вырвавшегося из когтей смерти, жажда жизни полыхнула с новой силой. С телеграммой Таси он уже не расставался и даже нашел в себе силы дождаться весны. Весны 1909 года.

10

В мае 1909 года Михаил отправил документы для повторного обучения на первом курсе медицинского отделения Киевского университета. Тася же, едва завершив выпускной год, устремилась в Киев. К окончанию гимназии мать подарила ей браслетку, состоящую из золотых колечек, – мягкую, удобно сидящую на руке. На пластинке у замка покачивались выгравированные инициалы «ТН» – на счастье. Никто и не предполагал, сколь интересная судьба выпадет этой вещице.

Снова май. То же цветение, те же сады. Только любовь другая – она стала еще сильней и свободней. Влюбленные не собирались больше ничего скрывать. Михаил отвез Тасю в Бучу, где летом проживало все семейство, и они остались там. Тасе выделили комнату, в которую никто без стука не входил, но разговор о свадьбе старались не затевать.

Варвара Михайловна – статная, веселая, остроумная, прежде чем выйти замуж за магистра Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова, проработала четыре года учительницей в Орловской гимназии. Воспитательство было в ее натуре, но не в жесткой и косной школярской форме, а в духе свободы и просветительства, которыми дышало время и которые проповедовал уважаемый ею Фребель. Семеро детей, старшим из которых был Михаил, учили языки, музицировали, пели, много читали, устраивали регулярные домашние театрализованные вечера – знаменитые нечетные субботы Булгаковых. На даче, выстроенной еще покойным мужем, царил стиль демократической простоты и интеллигентной веселости. Многие говорили, что в доме Булгаковых витает чеховский дух.

Все дети помогали друг другу и матери в обучении и ведении дома, старшие сыновья – Миша и гимназист Николай – подрабатывали репетиторством, дочки были приучены к хозяйству. Всю компанию – троих мальчиков, четверых девочек и молодую смешливую мать – голосистых, хорошеньких, образованных, объединяло настроение увлекательного творчества. Цветник, посаженный собственными руками, написание вместе с детьми скетчей, музицирование у открытого окна, беседа с каждым из отпрысков на важные темы – вот круг основных обязанностей уважающей себя матери. Горничная и кухарка, имевшиеся в каждой интеллигентной семье, освобождали хозяйку дома от бытовых проблем – закупки продуктов, готовки еды, стирки, уборки, растопки печей и колки дров…

Молодежь ждала Тасю и готова была принять всей душой, понимая, каким важным человеком является эта девушка для Михаила – авторитета и любимца всей семьи.

Она и в самом деле оказалась мила. Незаносчивая, скромная, воспитанная. Вот только не было в Тасе той смешливой раскрепощенности, которой отличалось булгаковское семейство.

«Не кокетка, не хищница, не глупа, кажется, серьезно влюблена в Мишу», – с облегчением вздохнула Варвара Михайловна и установила по отношению к Тасе тот же тон, что и с друзьями детей, часто собиравшимися в их доме.

Тася была рядом, и Миша воспрял, стал регулярно посещать библиотеку, готовился к повторному курсу университета, полностью заваленному в прошлом году, что-то все время писал.

– А знаешь, наш Миша хочет стать писателем, – радостно и загадочно сверкая глазами, сообщила Тасе четырнадцатилетняя Надя, самая близкая Михаилу из сестер. – Показывал мне рассказы и пьесы.

Девушки пропалывали клумбу с цветами, любовно посаженными Варварой Михайловной.

– Тебе он, конечно, читал свои сочинения? Уже, наверно, целая книга готова. Ведь все время пишет… смотри, корень какой длиннющий! Метр, наверное. Еле вытащила. – Она отшвырнула с трудом выдернутый одуванчик.

– Конечно, читал… Мне понравилось… – солгала Тася, не знавшая, что Миша помимо своих юмористических забав взялся за серьезное сочинительство. Да, он много писал, но не рассказывал, что именно. Тася сочла его поздние сидения за письменным столом подготовкой к университетским занятиям. Нет, он не мог что-то скрывать от нее.

Когда Тася спросила Мишу насчет намерений писать нечто серьезное, он отшутился:

– У меня столько увлечений, Тась! Но ты – самое сильное.

11

В то лето в Буче напропалую веселились. Одиннадцатилетний Николка играл на гитаре, младший девятилетний Ваня на балалайке, все замечательно пели и горели страстью к лицедейству. Игры в основном придумывал Миша и сам всегда исполнял смешные роли.

…Вечерело, солнце село за потемневшие ели, к семи ожидались гости – молодежь с соседних дач и киевские друзья. Заканчивались последние приготовления. Публике должна была быть представлена сочиненная Мишей пьеса о забавном путешествии неуклюжего родственника. Роли быстро разобрали. Не могли уговорить «актерствовать» лишь Тасю. Коля Гладыревский, гимназический друг Михаила, остро чувствовал, как трудно вписаться милой, простодушной девушке из скучноватой чиновничьей семьи в шумную, задорную компанию Булгаковых.

И теперь он видел ее растерянность перед необходимостью принимать участие в играх. Они расставляли стулья перед верандой, изображавшей сцену. Тася, чуть загоревшая и окрепшая, в свободном ситцевом сарафане с россыпью незабудок по желтому полю, выглядела очень мило, если бы не глубоко спрятанное волнение. Она отказалась от участия в сценках, но боялась, что Мише это не понравится. Поверх белой рубашки Коли были нарисованы лацканы фрака, а сзади болтались выкроенные из черного сатина длинные полы. Непомерно большая «бабочка» из бархатной бумаги постоянно сбивалась набок. Когда спектакль начался и занавес из двух старых штор разъехался, Николай подсел к Тасе, занявшей табурет с краю.

– У меня выход во второй картине. Пока хотел бы поделиться кое-какими наблюдениями с вами, Татьяна Николаевна, – склонил он к ее щеке кудрявую голову. – Посмотрите на этих «актеров»! Да они же просто дурачатся! Детский сад какой-то! – фыркнул он над выходом Нади. С толщинками на груди и животе под деревенским сборчатым сарафаном, она разыгрывала туповатую бабу, попавшую в одно купе с интеллигентным, щепетильным до крайности господином, роль которого с комичной серьезностью исполнял Миша. Он же был и контролером, и вагонным воришкой, с наслаждением перевоплощаясь в разных персонажей. – Мишель хорош! Остальные… не выдерживают критики. Если хотите знать мое мнение, вы правильно сделали, что отказались изображать даму с младенцем в этом балагане, – продолжил Гладыревский без тени улыбки. – Не для серьезных девушек занятие. Пусть Варька выламывается, красавица наша, совсем уже барышня. На четыре года младше Мишеля, а уже держит себя за главную.

Тася кусала травинку и старалась не расплакаться. Вдвоем с Мишей все было легко и чудесно, а среди этой милой, но не очень понятной ей ватаги, она ощущала себя чужой.

– Вы издеваетесь надо мной, Коля, это нехорошо. У них чудесно все получается. И сестры Миши такие смелые. А я просто-напросто трусиха. – Тася вскочила и быстро зашагала в глубь сада. Там села на заветную скамейку среди кустов шиповника и, чтобы не разреветься, начала вслух читать стихи, которые, она знала, любил Миша:

 
– Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит…
 

– И ведь чудесно у вас получается! Сара Бернар! – На дорожке появился Николай. – Я отыграл свой номер и спешу завершить наставительную беседу. Можно присесть? Видите ли, где-то в глубине души я тот самый всеми уважаемый Фребель.

– Садитесь. – Тася сдвинулась на край скамейки, всхлипнула. – Я ведь и в гимназии училась кое-как. От волнения на уроках даже заикалась. Часто болела, уставала, много пропускала. Но каток! – Она неожиданно улыбнулась. – Каток меня могла заставить пропустить только мигрень!

– Болезнь гениев!

– Ах, какое там! Откуда гении? Жили мы скромно и скучно. У меня ведь сестра и четыре брата. Дрались все время, ругались. Разве так, как здесь? Правда, отец играл в благотворительных спектаклях. Но дома всегда строг. Только службой и коврами увлекается – вся квартира в коврах. А нами, детьми… Ну если выговор сделать, зауши потаскать или в угол поставить…

– Тася, да у вас было кошмарное детство! – преувеличенно ужаснулся Николай.

– Нет, нормальное. Мама учительница, добрая… Но развлечений особых не было, и богатства тоже. Дети, прислуга – все требовало средств… Тут, у Булгаковых, совсем другое… Простите! – Тася шлепнула комара на щеке Гладыревского. Тот сделал вид, что сражен наповал, и напролом через кусты, сдирая с волос паутину, к ним вышел Михаил.

– Черт! Никак от грима не ототрусь, пауки и мухи зажрут. – Он отчаянно потер губу, где оставались следы от нарисованных усиков. – Чего сидим, от славы прячемся?

Михаил, все еще возбужденный представлением, был в приподнятом настроении. Сорвав с шеи Коли гигантскую «бабочку», спрятал ее в карман:

– Для будущего музея, маэстро. Нет, ты, старик, гений! Твой бродячий Паганини – шедевр, особенно когда в скрипке одна струна. А ты, Тася, зря не вышла. Зря!

– Голова разболелась, Мишенька. Во рту пересохло.

– Что ж вы молчите, милая? Страдать рядом с таким врачом! Я мигом слетаю за целебным напитком. – Михаил умчался к дому. Николай со вздохом глянул на Тасю.

– И вам не страшно вблизи этакого гиганта? С колыбели рос вундеркиндом. Засыпал под скрипку отца и маменькино музицирование – Шопена в пеленках предпочитал! Едва говорить начал – сочинял, пел, плясал. А уж морочить всем голову или над классикой всплакнуть – это уж непременно. Слушал «Фауста» сорок один раз! Не обучавшись специально, может сыграть Вагнера! А его велотрюки, футбол… Я молчу… Вам придется быть Кшесинской, Патти и немного Львом Толстым. Это непременно. – Гладыревский зашептал: – Дабы быть причастной к сокровенному, обсуждать Мишины литературные замыслы.

– Он хочет стать хорошим врачом! Миша считает, что можно допустить небрежность в любой профессии, но не во врачебной. А пишет он шутя.

– О, значит, только доктором! Это еще хуже! Вам придется держать ногу больного во время ампутации.

– Фу, что вы такое говорите? Миша хочет стать детским врачом.

– А вам, милая моя, надо стремиться уметь все, раз уж назвались груздем. Очаровательным, надо сказать с откровенностью. Он подтвердит. – Коля кивнул в сторону спешащего к ним с графином малинового морса Михаила.

– Ау меня голова совсем прошла! Ты можешь лечить мигрень, потому что… потому что ты гигант! – Тася бросилась ему на шею, и Николай стал свидетелем ошеломляющего поцелуя.