Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

12

Летняя жизнь Таси и Миши оказалась чрезвычайно насыщенной. Чуть не каждый вечер они посещали симфонические концерты в Купеческом саду, ходили в театр, много гуляли, целуясь за каждым углом. Они взяли за правило посещать «свой остров», и каждый раз это было празднество полного слияния плоти и духа, казалось даже, что над их головами стояло свечение. И никто уже не сомневался, что Миша и Тася – неразрывная пара.

…Лодка шла по течению, и уже виден был старик на пристани, встречавший возвращавшуюся «Чайку». Солнце садилось, волшебно преображая мир. Печаль и торжественность, как в звучании органа, были в этой величественной и бренной красоте.

– «Раскинулось море широко, и волны бушуют вдали… – запел Михаил приятным сильным баритоном. – Поедем, красотка, кататься…» – Изловчившись, он наклонился к Тасе и поцеловал в колено.

– Миша, Мишенька… Мне даже страшно. Как мы счастливы! Вдруг что-то случится? Я заболею оспой, стану некрасивой, и ты меня разлюбишь. – Лицо Таси, залитое бронзовым закатом, выразило трагическое смятение.

Михаил засмеялся:

– От оспы я тебя вылечу. А вот разлюбить не смогу никогда. Так вот всю жизнь и буду обмирать от каждого твоего взгляда, от каждого прикосновения. Представляешь картину: у доктора Булгакова пациенты. Заходишь в приемную ты. Его кидает в жар. Он говорит, заикаясь от страсти: «Из-з-з-ви-ните, г-г-ггоспода, я вынужден на время уединиться с су-су… су-пругой». Набрасываюсь на тебя и обнимаю вот так, крепко-крепко.

Лодка едва не перевернулась. Принимая «Чайку», старик погрозил горячей парочке корявым пальцем:

– Уж видал, как вы на воде баловали! Аль мое предупреждение не действует? За потопление судна в нетрезвом состоянии – двойной штраф!

Потом они ужинали в ресторанчике на берегу, где подавали навсегда запомнившееся Тасе блюдо – яичницу по-бременски – хитро завернутую в поджаренные ломти хлеба глазунью.

Прогулки по городу открывали Тасе все новые места, дорогие для Михаила. Они осмотрели рыночную площадь, вблизи которой пятнадцать лет назад раскинул серый полог бродячий цирк, и маленький Миша, сидевший на коленях матери, влюбился в наездницу. Киевская «толкучка» – живописная и громкая – привораживала Тасиного кавалера. Он отчаянно торговался, внимательно прислушиваясь к народному говору. Потом смеялся, повторяя:

– «Чахлик невмирущий» – это толстая тетка меня так обозвала. Догадайся, что значит?

Тася пожала плечами. Михаил торжественно доложил:

– Сей комплимент означает «Кощей Бессмертный». По-моему, лестно.

– Дура какая-то! Ты ж совсем не худой. А сало у нее не купил не от жадности и не от диеты, а потому, что денег нет.

– Про диету я ей нарочно завернул. И деньги у меня всегда есть!

Поблуждав по переулкам, Михаил привел Тасю к трехэтажному зданию с центральным, увенчанным треугольным фронтоном корпусом. Пирамидальные тополя торжественным строем окружали широкий плац перед домом.

– А это знаешь что? Это моя альма-матер – Первая мужская Александровская императорская гимназия. Место особое. Знаменитый хирург Пирогов задал тон в учебной программе, и люди отсюда вышли замечательные. Да еще сколько выпорхнет! Михаил Афанасьевич Булгаков – это прежде всего. Не смейся. Я был заводилой, меня даже учителя побаивались. Латинист Субботич от меня прямо шарахался – я его в сатирических стихах здорово прохватил и еще рисунки пустил – прогулки Субботича в Древнем Риме. Слава моя гремела на всю гимназию.

– А я думала, ты был учеником примерного поведения, – Тася хмыкнула, – только по ресторанам романсы девушкам пел.

– Примерного?! Эх, матушка!.. Я тут одному фраеру так в зубы двинул, что губу рассек, и если б не Максим… Вон смотри, дядька в синем мундире двери запер – это и есть сторож Максим по прозвищу Холодная Вода.

– За что вы его так?

– Нам запрещено было кататься на лодках по Днепру, а Максиму начальники приказали фискалить. Однажды старшеклассники поймали его на глухом берегу, окунули стукача прямо как был – в форменном сюртуке с бронзовыми медалями – в холодную воду.

– Он же мог утонуть! – ужаснулась Тася.

– Результат оказался отличный: Максим бросил слежку и получил весьма поэтическое прозвище.

Михаил не подозревал, что в своем первом романе – «Белая гвардия» – перенесет одну из самых сильных сцен в вестибюль этой гимназии. А образ сгорбленного гимназического сторожа превратит в трагическую фигуру погибающего мира.

Родители Таси решили, что после окончания гимназии дочь должна поработать в Саратове. Тася устроилась классной дамой в ремесленное училище. Классная дама выглядела куда моложе своих статных питомиц, учившихся швейному и вязальному делу Разумеется, ее призывов соблюдать дисциплину никто не слушал, а батюшка на уроке Закона Божьего отчитал ее, приняв за ученицу: «А вы почему не поете, дочь моя? Особое приглашение требуется?»

Все это можно было терпеть, считая дни до отъезда в Киев. Разлука тяжело переживалась обоими, не выручали даже письма. Михаил вновь забросил занятия в университете.

Мрачный, замкнутый, он был погружен в чтение и собственные мысли. Встреча с Тасей – единственная точка, к которой устремлялось все его существо. Зима пролетела словно во сне.

13

Летом 1910 года Тася приехала в Киев, и Михаил ожил, как заколдованный принц. Жизнь приобрела блеск, полноту, интерес.

Они вновь зачастили на симфонические концерты на открытой эстраде либо посещали оперу. Днем же будущий доктор вовсе не был паинькой. На набережной возле Андреевского спуска собирался «клуб велосипедистов». И здесь Михаил задавал тон. Под восхищенным взглядом Таси он ухитрялся выделывать на велосипеде немыслимые трюки, терпеливо обучал им молодняк. А футбол! Вот уж странное увлечение – грязная, истоптанная площадка и один мяч на целую ораву. Вывалянный в грязи, с кровоточащими ссадинами, Миша казался Тасе боевым героем. Ее терпеливое наблюдение за матчем вознаграждалось объятием и жарким поцелуем.

Она все больше восхищалась им, она влюблялась сильнее и сильнее, теперь уж прошлогоднее чувство казалось ей пустяковым девичьим увлечением.

Мишино влияние на возлюбленную было настолько сильным, что Тася стала именно такой, как привиделась ему в момент первой встречи – идеальной возлюбленной, соединенной с ним полным взаимопониманием и общностью взглядов. Теперь она плакала в «Фаусте» в тех местах, где надрывалось его сердце, и смеялась в «Женитьбе Фигаро» без всякой оглядки на светскую сдержанность. Да, они, несомненно, были отличной парой.

Но Варвара Михайловна имела свое мнение. Она всегда боялась, что Михаил увлечется оперной актриской или, как в раннем детстве, попадет под очарование цирковой наездницы. Она хотела бы иметь в невестках серьезную девушку. Дочь действительного статского советника, милая и скромная Тася вроде то, что надо. Но! Господи, как же она хорошо знает своего сына! Миша – натура артистическая, экспансивная, его влюбленность требует постоянного восхищения подругой, вдохновения от ее присутствия. Возлюбленная должна быть под стать его фантазиям, его энергии, талантам. Да, Тася старается, жадно впитывает его мнения, вкусы, привычки. У нее даже развилось чувство юмора. Но разве она та яркая, оригинальная умница, вдохновляющая и восхищающая всех вокруг своими талантами, что способна удержать Михаила? Увы, она не Муза. И главное – он еще слишком молод, чтобы понять это.

Разговор с Тасей вышел сам собой. Варвара Михайловна совершала обход своего цветника. За кустом розового шиповника она увидала читавшую на скамейке Тасю. Варвара Михайловна склонилась к высоким голубым соцветиям, свечками поднимавшимися рядом.

– Это мой любимый дельфиниум. В этом году так разросся! Покойный муж купил участок и с любовью занимался строительством дома. К несчастью, умер так рано. Мише было восемь. Здесь проводит летние месяцы моя детвора. Вы же заметили, Тася, у нас все очень просто – вполне демократический быт. Только в цветнике я позволяю себе создавать роскошь! Посмотрите на маки! Оранжевое пламя!

– Мой отец всегда разводил цветы в палисаднике. А я помогала… – откликнулась Тася, вставая.

– Роскошь! Какая роскошь! Да если бы Господь сотворил только это чудо цветения, человеку должно благодарить Творца неустанно. Хорошими делами и поступками. Наши благодеяния – лучший дар Всевышнему, – нараспев сказала она, склоняясь над мраморной лилией.

– Миша тоже так говорит. И еще он считает, что в самом затруднительном положении главное – сохранить достоинство, – сказала Тася, всегда смущавшаяся в присутствии матери Миши. Но сейчас она решилась добавить: – Еще он сотворил любовь. Для нас с Мишей это… Это главное счастье.

– Ты права, Танечка. Правда, понятие любви Господа шире, чем любовь мужчины и женщины.

– Но именно такая любовь самая сильная. – Она стояла, вытянув по швам руки со сжатыми кулаками, напряженная, готовая ринуться в бой.

С улыбкой Варвара Михайловна сорвала цветок шиповника, кивнула на скамейку:

– Присядем. У тебя еще большая жизнь впереди, детка, и много всяких Любовей. К детям, к родителям, к любому человек нуждающемуся в поддержке ближнего. Да хоть к этому цветку.

Пожав плечами, Тася присела на краешек скамейки.

Они помолчали. Варвара Михайловна решилась:

– Таня, вы с Мишей собираетесь пожениться. Это правильно. Но, понимаешь… Он снова забросил университет, он совершенно не в себе! Создавать семью вам рано. Надо подождать. Не стоит беспокоиться, что время разрушит вашу любовь. Только укрепит. Миша закончит курс, вы снова приедете сюда и как-то спокойно все решите. У вас еще все впереди.

– Конечно, – согласилась Тася, – только я думаю, что, если мы будем вместе, Миша скорее успокоится и займется учебой.

– Но тебе тоже надо думать о своем будущем. Не можешь же ты просто так… Ну жить вместе с юношей, который еще не в состоянии контролировать свои чувства. Не скрою, он всегда был очень влюбчивым. Еще на детском празднике, Мише было четыре… нет, пять лет, он увлекся Машенькой Зарайской – этакой куклой в локонах… Да и потом…

– Варвара Михайловна, он мне все рассказывал. Сейчас все по-другому. – Тася взглянула на тревожное, несмотря на милую улыбку, лицо женщины и не сказала, что между ними с Мишей решено твердо: в случае сопротивления родителей они буду венчаться тайно.

14

Оба жили мыслями о встрече и ждали лета. Однако предлог для поездки Таси в Киев оказался печальным. Умер дядя Витя. Возвращался из командировки, высматривая в толпе встречающих Сонюшку. Увидел темную голову под сиреневым кружевным зонтиком. Чей-то букет заслонил лицо жены, тщетно искавшей его в окнах вагона. Почему-то это показалось страшным – не встретиться, потеряться. В груди образовался ком.

– Сонюшка! – крикнул он в толпу, шагнув на перрон с железной лесенки – солидный полковник в светлом мундире с сияющими пуговицами и золотыми погонами, заледеневший от какого-то необъяснимого страха.

Два прапорщика с вещмешками козырнули и покосились на спешившую к нему интересную брюнетку с зонтиком.

Он увидал крупное Сонино, чего-то испугавшееся лицо, беззвучно открывавшийся рот и вдруг опустился на подломившиеся колени, качнулся и рухнул ничком на замусоренный перрон. Мягкая щека уткнулась в липкую конфетную обертку.

– …Эта бумажка! Она прилипла и трепетала… А сердце уже не билось!.. – говорила всем Софья Николаевна на похоронах, сверкая слезами. Был солнечный день – лето только началось. Началось вдовство.

После поминок Тася с Мишей пошли к Днепру, стояли на площадке, с которой давным-давно он хотел броситься вниз. Казалось, сто лет прошло. Держались за руки и молчали.

– Ладно, все понимаю – кто-то из двоих умирает первый. Но как можно… Ты видела этого нашего «друга дома» Ивана Павловича Воскресенского? Он врач, милый в общем-то человек… Ну и лечи детей! Так он за мать взялся. И она не против! Да-да, что самое противное – вполне не против. Только я в Киев – он в Бучу, к ней.

– Но это же нормально, больше десяти лет прошло, как твой отец умер. Варвара Михайловна интересная женщина… – защищала Тася Булгакову, втайне радуясь гневу Михаила. – Только у нас совсем другое. Без тебя… Другой жизни без тебя у меня не будет.

– Не хнычь, Таська! Я же вечный! – Подхватив за талию, Михаил закружил ее по площадке. – Слушай, мы живы! Мы живы, мы вместе, и это совершенно невероятно!

Тася сняла комнату поблизости от тети Сони, и они с Мишей жили как молодожены – совершали ритуальные побеги на «свой остров», сидели в кафе, выходили на прогулки.

– Тась, ну почему на тебя все мужчины оглядываются? – Михаил важно шагал рядом со своей дамой по вечернему Крещатику. – Эти дамочки так стараются быть эффектными – навились, намазались, разодеты в пух и прах! А ты у меня – скромный ландыш. И пахнешь ландышем, честное слово!

– Мама тоже говорила… – пожала плечами Тася, – это врожденное. – Она лукаво покосилась на физиономию Михаила, не разобравшегося при всем своем чутье в ее маленьких женских хитростях. Не велел он ей пудриться и губы мазать – не надо! Духи считал вульгарными – верно! Только пока по лестнице со второго этажа спускались, успела Тася носик попудрить, губы подвести да еще пробкой духов «Ландыш лесной» шею мазнуть. Юбку незаметно укоротила – ножки-то стройные, а шляпку, совсем простенькую, чуть-чуть набок сдвинула и завитки, словно случайные, от висков выпустила. Эх, семнадцать лет, великолепно твое цветение и наивны тайны. Пройдет два десятка лет, и все усилия парфюмерии и косметики не вернут чуда.

Второго сентября Миша ворвался в столовую, где завтракала Тася. В его руке трепетала газета.

– В оперном театре стреляли! Смертельно ранен эсером Богровым Петр Аркадьевич Столыпин – министр внутренних дел и председатель Совета министров, член Государственного совета. – Михаил бросил на стол скомканную газету. – Это плохой знак.

Тася знала, что политика – удел мужчин, а женщинам подобает разделять взгляды мужа.

– Это просто ужас какой-то! Убить в театре! Там же были люди! – Она про себя возблагодарила Бога, что роковой для министра вечер они провели дома.

– А я жалею, что не был там! Я жалею, что не нашелся человек, сумевший остановить убийцу! Это же страшно, Тася. Мне страшно за наше будущее. За будущее России!

– Вероятно, назначат другого, – робко заметила Тася.

– Другого?! И что будет делать другой? Может, революцию? – Михаил подошел к окну и распахнул створки, словно ожидал увидеть внизу толпу митингующих. Но только точильщик повизгивал в конце переулка искрометным колесом.

– Черт-те что делается в государстве! А какие были надежды! Аграрные реформы, преобразования в экономической и социальной сфере! Столыпин разработал целую программу. И осуществил бы!

– Почему эти мерзавцы убивают самых достойных людей? – возмутилась Тася с преувеличенной печалью. Все это, называемое «политической ареной», мало ее трогало.

– Потому что у них задача – разрушить государство. Пять лет назад социалисты, революционеры взорвали дачу Столыпина на Аптекарском острове. Погибли сами террористы и невинные посетители. А теперь… И никому дела нет!

– Надеюсь, в твои планы не входит намерение заниматься политикой? – вопросительно взглянула в разгоряченное лицо Михаила Тася.

Миша посмотрел на нее как-то странно и ничего не ответил.

Она снова уехала. Саша Гдешинский изо всех сил удерживал на платформе рвущегося броситься за поездом Михаила. И понял: хана университету, не пойдет учеба у этого сумасшедшего.

15

На Рождество 1911 года Михаил приехал в Саратов. Лаппа-Давидовичи киевского кавалера ждали и приняли радушно. Был праздничный стол и даже танцы. Но ничего похожего на Рождественские празднества в доме Булгаковых, полных веселой возни, представлений, розыгрышей, здесь не было. Не было и елки с ее привычным с детства хвойным волшебством. Но влюбленные этого даже не заметили. Миша пропадал в спальне Таси, никто не смел их тревожить, а что еще можно пожелать?

Отец Таси – Николай Николаевич – играл с будущим зятем в шахматы и беседовал о политике. Было ясно, что дело идет к свадьбе.

Рыжий сеттер красиво лежал на узорчатых коврах, попыхивала трубка управляющего казенной палаты. Комната с мебелью красного дерева казалась очень уютной.

– Слушай, Таська! – Михаил обнял ее на удобной кровати, уставился в лепной потолок. – У нас непременно будут ковры. И собака, и куча детей. Но это потом, а сейчас – гениальная идея! Завтра ты объявляешь родителям, что летом поступаешь на Высшие женские курсы в Киеве! На отделение филологии! Это так солидно: супруга доктора Булгакова – знаток словесности! Курсы платные, но твои потянут.

Весной 1912 года Татьяна Николаевна Лаппа подала документы для поступления на киевские курсы. А двадцатого августа Михаил поехал в Саратов и вернулся в Киев вместе с Тасей. Уловка удалась – теперь она студентка и разлучаться не надо! Тася сняла комнату с отдельным входом на Рейтер-ской улице, и они зажили почти по-семейному.

Михаил, окрыленный присутствием возлюбленной, серьезно взялся за учебу спеша наверстать упущенное за два года. Его отвращали лишь лекции в анатомическом театре, но лабораторные занятия с участием исследований с помощью микроскопа вызывали горячий интерес. Из Саратова поступало ежемесячное содержание Тасе в размере пятидесяти рублей – деньги немалые.

Но никто из них двоих не чах над учебниками. Тасю занятия на женских курсах интересовали лишь как формальный предлог не покидать Киев. Миша, обладавший уникальной памятью, схватывал материал быстро и мог позволить себе роскошь развлечений.

Когда поляк Голомбек открыл бильярдный зал с восемью столами, Булгаков увлекся игрой. Он с друзьями проводил у Голомбека все свободное время и отдыхал после партий в находившейся рядом пивной. Отсидев занятия на курсах, Тася спешила в бильярдную, дабы следить за боями Михаила.

Зимой они часто ходили в Купеческий сад покататься на «американских горках». Бешеная езда на крошечных санках по ледяному желобу, обрывы и взлеты, замирание под ложечкой и ощущение крепко прильнувшего тела Таси, чувство полета и полной радости бытия навсегда запомнилось Булгакову.

Пролетев по сумасшедшим виражам, они направлялись «пировать». В кафе «Пингвин» Тася награждалась порцией любимого «гарнированного» мороженого. На огромном блюде вокруг сливочного холма лежали ломтики фруктов и ягоды.

– Как тебе нравится, в феврале свежая клубника! И ананасы. Это из теплиц Вележского, там, за холмами. – Михаил поддел на ложечку янтарный ломтик и поднес к губам Таси. Но губы не открылись. Сморщившись, она выскочила из-за стола и устремилась в дамскую комнату.

Вернулась бледная и виноватая. Михаил ничего не спрашивал, он давно понял, в чем дело, но боялся признаться в случившемся даже самому себе.

– Миша… Мишенька… – лепетала она побелевшими губами, – я не знаю… все время собираюсь сказать, но не знаю как…

– Что-то случилось? Тебя стошнило? Жара нет? – Он прижал ладонь к ее лбу. – Может, отравилась чем-то? Вчера ела на улице эти поганые пирожки! Говорил же тебе!

– Я не отравилась, это совсем другое… – Тася разрыдалась.

Она была беременна. Оба совершенно не ожидали этого. В полноте их бытия не предусматривался некто третий, а мысли о продолжении рода были далеки, как и мечты о солидном доме, путешествиях – о некой иной взрослой реальности. Кроме того, Тася не представляла, как можно рожать невенчанными, и вообще, она так боялась потерять эту жизнь, такую, как она теперь складывалась.

Вдвоем, сердце к сердцу, душа к душе. И зачем, зачем эта неожиданная проблема?

Михаил нашел самого дорогого в городе гинеколога. Осмотрев пациентку, доктор заверил, что у нее здоровый организм и опасаться плохих последствий можно лишь в крайнем случае. Только Миша, как будущий врач, понимал, что риск лишиться возможности иметь детей после первого аборта довольно велик. Но он не стал пугать Тасю, отправившуюся на операцию с героической стойкостью. Все прошло благополучно. Гроза миновала. И Варваре Михайловне теперь не стыдно заикаться о свадьбе – не с животом идти под венец.

…Тася лежала бледненькая и все еще с отвращением вспоминала тот ломтик ананаса с мороженым, что поднес к ее губам Миша.

– Что-то болит? – Михаил пристально вгляделся в ее лицо.

– Просто немного грустно.

– Э, милая моя, да тебе надо взбодриться. Смотри. – Миша показал пакетик с белым порошком. – Это кокаин. В медицине используется как обезболивающий препарат. Кроме того, говорят, поднимает тонус. Его вдыхают через трубочку, сделав вот такую дорожку. У нас на курсе все пробовали. Врач должен на себе испытать лекарство. Ну, я рискую! – Он разделил порошок на четыре дорожки и вдохнул одну, потом другую и передал стеклышко с оставшимся порошком Тасе. Она повторила процедуру.

Ночью Тасю тошнило, утром она сказала:

– Пожалуйста, очень тебя прошу, не пробуй больше эту мерзость. Мне было так гадко. И вообще, мы же знаем, какая участь ждет кокаинистов. Это опасно, Миша.

– Один раз не считается. Медицинский опыт – и все! А я сразу уснул, видел чудесные сны. Но совершенно не испытываю желания повторить опыт. – Он сел на кровать и поцеловал Тасину руку – Прости, радость моя. Прости и забудь. У нас будет много детей, а вот кокаина – никогда!

Он не рассказал Тасе, какой ужас испытал на рассвете, когда она, измученная, наконец уснула. Михаил вскочил в холодном поту, разрывая на груди рубашку. Огромный скользкий змий с огненными глазами обвил его жесткими кольцами, не давая вдохнуть. Свистел и шипел, стискивая шею… «Наркотическая галлюцинация… – понял он, с трудом освобождаясь от липкого страха. – Больше никогда!»