Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Часть вторая
Тьма египетская

1

– Позвольте представиться: Михаил Булгаков – дипломированный специалист по детским болезням! Бравурный марш и гирлянды экзотических поцелуев немедленно!

– Приступаю! – Повиснув на шее мужа, Тася повизгивала от радости и щекотки его губ, пахнущих вином. Она допоздна ждала его с выпускной вечеринки.

– Событие отмечено с положенным размахом.

– Заметила. – Тася вырвалась, насупилась: – И что же теперь? Что будем делать, доктор Булгаков?

– Спать, спать и спать! А все остальное потом! – Качнувшись, он рухнул на кровать. – Не трусь, жена, со мной не пропадешь. Глянь в документ.

– «Диплом об утверждении М.А. Булгакова в степени лекаря с отличием со всеми правами и преимуществами, законами Российской Империи сей степени присвоенными», – торжественно прочла Тася. – Ой, мамочки! Серьезно-то как!

Выпускники медицинского отделения университета получили звание ратников ополчения второго разряда. Это означало, что начинающий специалист должен быть использован не на фронте, а в тылу, в земских больницах, откуда опытные врачи были отправлены в военно-полевые госпиталя. Практика начиналась с сентября. На летние месяцы Михаил записался добровольцем в Красный Крест, он торопился быть полезным на фронте.

Семья приняла его решение со смешанным чувством гордости и страха. За столом под низким вишневым абажуром сидели братья, сестры, мать. Шутили, смеялись, стараясь подбодрить отправлявшегося во фронтовой лазарет врача.

– Не бойся, мы твою Таську не обидим, – пообещал пятнадцатилетний Ваня, – я буду за нее посуду мыть, в кино водить, от кавалеров отбивать!

– А я здесь не останусь, – даже не улыбнулась молчавшая весь вечер Тася. – Я с Мишей поеду. Это решено твердо. – Она хмуро, с некоторым вызовом взглянула на Варвару Михайловну.

– Раз решено, так тому и быть. – В голосе свекрови звучало одобрение.

…Осенью 1916 года Булгаков был вызван в Москву и оттуда послан в распоряжение смоленского губернатора. Из Смоленска получил направление в Никольскую земскую больницу, расположенную в степи, в тридцати с лишним километрах от уездного городка Сычевка. Не детским врачом – общим специалистом, одним на весь уезд. А значит – и хирургом, и инфекционистом, и дантистом, и… да что перечислять… полный кошмар! Двадцать пять лет – и почти нулевой опыт.

Конец сентября. Проселочная дорога, уходящая от Сычевки в беспросветную степную глушь, навевает тоску. Ямы все глубже, колдобины – колдобистей, и нет конца низкому, свинцовому небу. Хилые тополя по обочинам, полным жирной грязи. Пустынные поля с пучками жухлой травы. Истошно каркает воронье, что-то делящее у черного, растрепанного гнезда. Рессорная повозка с брезентовым навесом плохо спасает от секущего дождя. Ветер кидает его то в спину, то, залетев спереди, прямо в морды лошаденкам, трусящим с тупой покорностью. Тогда возница ругается и, повернувшись назад, обдает сидящих в телеге дымом вонючей самокрутки и обрывками подавленных ради дамы смачных восклицаний.

Под навесом двое – молодой человек в темном пальто с поднятым воротником и драповой шапчонке, к его плечу приткнулась насквозь промерзшая молодая женщина, закутанная в серый крестьянский платок. Руки сложены рукав в рукав, что делало ее похожей на нахохлившуюся птигу. На ухабах из-под сиденья выскакивают, больно ударяя по ногам, два чемодана – маленький Тасин, тот самый, с которым она впервые приехала в Киев, и неподъемный, огромный, крытый брезентом кофр Михаила.

– Что там у вас, барин? Золото перевозите али кирпичи? – кряхтел возница, пристраивая в повозку багаж доктора.

– Чужие знания, – нехотя ответил молодой блондин в жиденьком пальто и покрутил у виска пальцем: – Здесь-то, чую, не хватит.

Сознание, что отныне он один – первое и главное медицинское лицо на все эти мокнущие под дождем, затопленные грязюкой деревеньки, что только он принимает на себя ответственность за все решения, цена которых – человеческая жизнь, погружало Михаила в тупое оцепенение. Чем дальше оставался уездный городок, чем глуше и темнее казалась дорога, тем сильнее было чувство одиночества и полной беспомощности, и оцепенение переходило в панику. Не оставалось надежды даже на прихваченные медицинские пособия и учебники. Ущемленная грыжа, неправильные роды, переломы, язвы… А перитониты, менингиты, гнойные отиты… Один у операционного стола – ужас! Ужас! Ужас!

Озябшими, дрожащими пальцами он прикуривал, так стискивая зубами мундштук папиросы, что, казалось, мог бы и проволоку перегрызть.

Два часа ехали молча, провожая короткий сентябрьский день. Возница – крепенький мужичок лет шестидесяти – пытался завязать отношения с новым доктором. Но что-то не выходило разговора, не из приятных попался барин.

– Вот дохтур у нас был до вас, ну, прямо сказать, истинный чудотворец. Леопольд Леопольдович звали. Все письма в земскую управу писал и со мной ездил – всякий струмент для лечения покупал. В журнале каком научном вычитает – и в свою больницу требует. Порядки завел не хуже столичных. Булаторию устроил! Так на фронт забрали, храни его Господь. Вы-то, барин, пороху, видать, не нюхали.

Вихрастый, нахохленный, как мокрый воробей, молодой доктор отмалчивался. Тася глянула на мужа, наткнулась на мрачный профиль и перевела повлажневшие глаза на голые тополя, уныло стоявшие вдоль дороги. Нюхал он пороху, еще как нюхал! Сам в пекло сунулся.

2

После окончания университета добровольца Булгакова, записавшегося в Красный Крест, определили в Каменец-Подольский госпиталь, находившийся недалеко от передовой. Вскоре Тася получила телеграмму: «Приезжай». Когда госпиталь переехал в Черновцы, находившиеся у линии фронта, раненые пошли потоком. Сплошь и рядом требовались ампутации. Решительный Михаил мгновенно переквалифицировался в хирурга. В «Записках молодого врача» в рассказе «Полотенце с петухами» Булгаков опишет состояние начинающего врача, впервые ампутировавшего ногу едва живой девушке.

На самом деле первую ампутацию Михаил произвел во фронтовом госпитале. Помогала ему Тася. Собрав все свое мужество, она двумя руками держала гангренозную ногу молодого парня, вытянувшегося на операционном столе. Мелкозубой пилой Миша пилил круглую кость. Теряя сознание от вида кровавой раны с гроздями торзионных пинцетов, зажимавших пересеченные сосуды, от жуткого запаха гниющей плоти, она смотрела в окно, до половины забеленное краской. Летнее солнце угасало в листве отцветающей яблони, сквозящее между ветвей спокойное небо низко рассекали ласточки… «Пойдет дождь и смоет все… все. Будет как прежде – беспечный, нарядный, гуляющий Киев… И мы двое… А это – сон, дурной сон…» – заговаривала она себя, стараясь не сосредоточиваться на происходящем. Кровь из рассеченного сосуда брызнула прямо в лицо, Тася покачнулась, едва не разжала руки.

– Крепче, крепче держи, черт! – крикнул Михаил. Тася увидела его меловое, усеянное бисерным потом лицо и глаза, полные злого ожесточения. Теперь она знала это выражение, появляющееся у солдат, идущих в атаку. Еще несколько движений пилы – и в руках Таси осталось то, что совсем недавно было ногой рыжеватого, веснушчатого парня, спящего под маской с наркозом.

После операции Михаил ушел к себе, но через полчаса был вызван к другому раненому. И снова ампутация. И снова в Тасиных руках тяжело обвисла отделенная от тела мертвая плоть. Господи, ведь именно об этом когда-то летним мирным вечером в Буче шутя предупреждал ее Коля Гладыревский! Они смеялись – ничего подобного в их жизни быть не могло – никаких отрезанных ног, бессонных ночей, крови, грязи, страхов. Не могло быть Мишиного каменного оцепенения, его глаз, смотрящих с укоризной на медсестру Татьяну Лаппа, – такую мужественную, такую любящую и любимую… Любимую? Ушли из их разговоров эти слова. Да и разговоров почти не стало. Каменная, отупляющая усталость. Двадцать четыре Тасиных года – и целое кладбище несбывшихся планов, желаний. И все же сдаваться рано. Жизнь впереди, впереди работа в уездной больнице и гордое звание «госпожи докторши». А как странно на нее смотрел сегодня рябой юнкер с осколком в животе! И что-то бубнил о «русалке» на Крещатике. Смотрел на Тасю как на видение из светлых довоенных дней.

Расчесала кожу на голове до крови, думала – нервы. Оказалось – вши! В прифронтовой полосе дело обычное. Глядя в осколок зеркала, Тася кривыми хирургическими ножницами обкромсала волосы. Вымыла голову карболкой и с отвращением посмотрела на себя. Неровные пряди завились кудряшками, хотя лицо похорошело, даже повеселело. Приодевшись, Тася ждала мужа.

Вернувшись с операции, Михаил рухнул на походную кровать, даже не взглянув на нее. Не заметил новой прически и за столом, машинально поедая вареную картошку с салом. Ни Таси с ее кудряшками, ни добытого ею сала, ни ее тихо побежавших слез.

– Этот рябой сержантик, что кричал «мамочки!», помрет. Сейчас я выковырял у него из живота здоровенный осколок, зашил кое-как. Ах, да уже все равно, у него весь кишечник разворотило…

– Тебе бы отдохнуть, Миш… – робко проговорила Тася. И вдруг поняла, что не русалку видел юнкер – ее с распущенной косой у киевской парикмахерской! «Помрет»… Господи, как же это? Как же это все вышло?

– Отдохнуть, говоришь? Ха! Отдохнуть, отдохнуть, хорошо, хорошо бы отдохнуть! – напел он на мотив полечки и расхохотался так страшно, что Тася зажала уши.

– Доктора кличут! Раненого привезли, – доложила в приоткрытую дверь санитарка.

3

«Что же случилось, что?» Тася смотрела на дорогу сквозь сетку холодного, хлесткого дождя. Телегу тряхнуло, что-то хрустнуло под сиденьем, и они встали.

– Сходите, доктор. В самый омут влезли. Подморгнуть придется. А барыне лучше совсем выйти.

Тася спрыгнула прямо в лужу, черпая короткими резиновыми ботиками холодную воду. Возница и Михаил налегли на борт повозки, раскачали ее, густо брызгая во все стороны грязью. Ошпаренные вожжами лошади рванули, и повозка, переваливаясь на колдобинах, выбралась из трясины.

– Повезло, считай! А ну ночевать в степи пришлось бы? – радовался возница. – Волков тут – пропасть.

Михаил сорвал шапку и подставил лицо дождю. Его бросило в пот от напряжения, но от сердца отлегло. С некоторым удивлением он увидел стоящую на обочине Тасю. Увидел ее черные, почти детские ботики, вымученную улыбку на дрожащих губах. «Все хорошо! – говорила эта улыбка. – Все хорошо, я с тобой!»

Как же он забыл, что она рядом? Гадко, страшно, одиноко на душе, вязкие, безысходные мысли затягивали в черную ворону, в которой не было места Тасе. Фронт, война, назначение в глухую земскую больницу, этот сорокаверстый путь в глушь – все вызывало ужас несовместимости с его жизнью. Он не боялся будущего – он вовсе не хотел жить так. Черт возьми, как же хотелось легко острить, дурачиться, флиртовать! Чисто выбритым, изящно одетым сидеть в полутемной ложе с надушенной кокеткой и шептать ей в лебединую шейку, где по нежным позвонкам сбегает завиток, нечто сладко-волнующее… пошлость, какая гадкая пошлость! Врач, муж, гражданин, совершающий свой долг… Ну почему же так тяжко? Вдали от города, от его витрин, улиц, концертов, нарядных женщин, ресторанов. Вдали от семьи. Э-э, голубчик, распустил нюни. Уездной больницей управлять – не в детском отделении киевской больницы работать и не со студентами дурачиться. И какая еще тебе требуется влюбленность? Вот же она, вот!

Тася! Эта замерзшая, храбрая малышка – его единственный друг и семья. Его любовь.

Перемахнув через разливанную лужу, он обнял ее, прижал к себе и с рвущей сердце жалостью ощутил, какая она маленькая, беззащитная, бренная… Жалкая еще и оттого, что не она пригрезилась ему в надушенной ложе.

Ехали еще часа два, до темноты. Голова Таси лежала на плече мужа, ноги, избавленные от мокрой обуви и завернутые в шарф Михаила, покоились на его коленях.

– И какой злобный черт так все перевернул, Тася! Зачем эти муки и испытания? Разве мы звали их, разве о них мечтали? О крови, боли, об изуродованных мною калеках? Я же хотел лечить детей! От свинки и кори!

– Ты спасал. а не уродовал. Может; и хорошо, что нам выпали испытания? Теперь я люблю тебя еще больше. По-другому люблю. – Тася заглянула в его лицо. – Преклоняюсь даже. Ты… ты такой сильный. Мой Мишенька…

– Мясник! Навострился конечности отрубать.

– Я видела, как тяжело тебе приходилось, как обливалось кровью твое сердце.

– Знаешь… – Михаил нахмурился, – знаешь, Таська, здесь такая хитрая ловушка. Такой дьявольский трюк. Врач должен быть милосердным, уметь сострадать – да? Но ведь с жалостью и состраданием ногу молодому парню не отсечешь! Брюхо не вспорешь! Выходит – надо натянуть непроницаемый панцирь. Непроницаемый для чужой боли. Надо черстветь душой. И я очерствел! Ведь я изменился, Тася.

– Но ты едешь на край света, чтобы в глуши, темноте и грязи спасать каких-то совершенно тебе незнакомых людей! Разве это не милосердно?

– Это вдохновляет. это гак героично – «спасать людей», – ухмыльнулся Михаил. – Пустые слова. Пока не увижу самого человека, все прекрасные порывы – чистая дребедень А вот когда есть его глаза, когда вдруг начинаешь понимать всю его жизнь, его страх, его надежду, вот тогда… – Он зажмурился, быстро перекрестился и зашептал: "Упаси, Господи, от ущемленной грыжи и неправильных родов».

4

Два года работы Булгакова земским врачом описаны в блистательных «Записках молодого врача». Текст почти целиком документальный. С одним важным исключением – доктор, приехавший после университета в захолустную больницу, пугающе одинок. Одинок не только как врач, обстоятельствами вынужденный стать специалистом на все руки, но и как личность, как живой человек, пропадающий и воскресающий в убийственной стуже «тьмы египетской» – темной и нищей российской глубинке. Одиночество подчеркивает трагизм и остроту ситуации. Один в поле воин – молодой доктор отчаянно сражается за человеческие жизни. В реальности рядом с Михаилом все это время была Тася. Не сожитель и наблюдатель – а помощник и спаситель.

Дабы восстановить не литературную – жизненную справедливость, совершим действие почти кощунственное – вернем Тасю в эпизоды рассказов Булгакова. И станет ясно, что совсем не зря появилась она в его жизни – юная, простоватая, робкая, но такая преданная Тася.

Приехали под вечер. Михаил тоскливо оглянулся на белый, облупленный двухэтажный корпус, на небеленые бревенчатые стены фельдшерского флигеля, на свою будущую резиденцию – очень чистенький дом с гробовыми загадочными окнами… Справа горбатое, ободранное поле, слева чахлый перелесок, а возле него серые драные избы, штук пять или шесть. И кажется, что в них нет ни одной живой души. Молчание, молчание кругом… Появился весь персонал, состоящий из трех душ – фельдшера Емельяна Лукича Трошкина, акушерки Агнии Николаевны, деловитой, симпатичной, и терапевтической сестры Степаниды Андреевны.

– Уж больно молодого доктора прислали, – шутливо нахмурилась Агния Николаевна.

– Это я только выгляжу так. Все говорят. На самом-то деле мужчина солидный и семейный. Знакомьтесь – супруга Татьяна Николаевна.

Тася сделала шаг вперед и улыбнулась, с усилием растянув заледеневшие губы.

Их проводили в жилье на втором этаже, состоявшее из столовой, кабинета и спальни. Не богато, конечно, но и не каземат. Крахмальные простынные занавесочки на узких окнах, беленые стены, половик у кровати, керосиновая лампа на столе, покрытом льняной скатертью. Натопленная черная голландка с запасом сосновых чурок. Внизу кухня, а поодаль баня, топившаяся по-черному.

Михаил едва успел разобрать книги, радуясь, что от его предшественника Леопольда Леопольдовича осталась целая библиотека.

– А тут мне читать не перечитать! И Додерляйн имеется! Зря своего тащил – просматривал Михаил доставшееся ему наследие. – «Оперативное акушерство».

– Теперь тебе и трудные роды не страшны! – отозвалась Тася, застилавшая постель чистым, аккуратно залатанным бельем.

– Сплюнь через плечо!

В двери робко постучали:

– Там женщину привезли из Дульцева. Роды у нее неблагополучные, – шепотом сообщила присланная из больницы сиделка.

«Вот оно, началось!» – подумал Михаил, хватаясь неверными руками за мокрое еще пальто.

– Накаркали!

Тася торопливо надела кофточку:

– Я с тобой!

– Так и знал! Ну прямо в точку! – Михаил натянул мокрые ботинки. «Чего доброго, щипцы придется накладывать. Отослать ее разве прямо в город? Да немыслимо это! Хорош доктор, нечего сказать. Нет уж, нужно делать самому. А что делать? Черт его знает!» Он распахнул дверь и загромыхал по лестнице вниз.

– Погоди минутку! – кинулась к двери Тася, нашаривая ногами боты. – Пожалуйста, не оставляй меня одну, Мишенька!

В больнице, несмотря на глухой час, было оживление и суета. В приемной, мигая, горела лампа-молния. Из-за двери родильного отделения вдруг донесся слабый стон и замер. Михаил открыл дверь и вошел в родилку. Выбеленная небольшая комната была ярко освещена верхней лампой. Рядом с операционным столом, на кровати, укрытая одеялом до подбородка, лежала молодая женщина. Лицо ее было искажено болезненной гримасой, а намокшие пряди прилипли ко лбу. Увидев доктора, акушерка и фельдшер встрепенулись. Роженица открыла глаза, заломила руки и вновь застонала, жалобно и страшно.

– Ну-с, что такое? – спросил Михаил и сам подивился своему тону, настолько он был уверен и спокоен.

– Поперечное положение, – быстро ответила акушерка, подливая воду в раствор.

– Та-ак, – протянул доктор, нахмурясь. – Что ж, посмотрим…

Через минуту, произведя осмотр и осознав полную неспособность понять что-либо, он вышел в коридор и кинулся к Тасе:

– Слушай, сделаем так. Гони домой за Додерляйном. Зеленый талмуд такой, «Оперативное акушерство», ты еще рисунки разглядывала. Сядешь тут, а я к тебе выходить буду.

Он вернулся в родильную. В памяти всплыла картина клиники Киева, где студенты университета проходили практический курс акушерства. Ярко горящие электрические лампы в матовых шарах, блестящий плиточный пол, сверкающие краны и приборы. Ассистент в снежно-белом халате манипулирует над роженицей, а вокруг него три помощника-ординатора, врачи-практиканты. Толпа студентов-кураторов. Хорошо, светло и безопасно.

Здесь же он один-одинешенек, под руками у него мучающаяся женщина; он за нее отвечает. Но как ей помочь, он не знает, потому что вблизи роды видел только два раза, и те были совершенно нормальными.

– Поперечное положение… Раз поперечное положение, значит, нужно… нужно делать… – задумался он, силясь припомнить соответствующий параграф пособия.

– Нужно делать поворот на ножку, – не утерпела и словно про себя заметила Агния Николаевна.

– Верно, верно… Поворот. Вы тут пока сами готовьте… Мне нужно на минутку выйти… – Кашлянув, доктор степенно удалился в коридор и жадно набросился на принесенный Тасей том.

Страницы, страницы, а на них рисунки. Таз, искривленные, сдавленные младенцы с огромными головами… свисающая ручка, на ней петля. Торопливыми руками он открыл нужную главу. Вот оно:

«Поперечное положение есть абсолютно неблагоприятное положение. Поворот всегда представляет опасную для матери ситуацию».

Холодок прошел у него по спине вдоль позвоночника. «Ввиду огромной опасности разрыва… внутренний и комбинированный повороты представляют операции, которые должны быть отнесены к опаснейшим для матери акушерским операциям». Далее следовало подробное описание разных вариантов проведения поворота.

В голове у Михаила все спуталось окончательно. Он захлопнул Додерляйна и закрыл глаза.

– Понятно теперь? – тревожно взглянула в лицо мужа Тася.

– Ни черта! Ой, Таська… Да как-нибудь вывезет…

Михаил вернулся в родильную, из которой доносились все усиливающиеся крики.

Тася сидела недвижимо, прислушиваясь к звукам за дверью. Стрелка словно прилипла к циферблату, время остановилось. Тася закрыла глаза и стала молиться, прося всех известных ей святых за Михаила, роженицу и запутавшегося в материнской утробе младенца. Он, правда, был совсем здоровый, полненький и похож на маленького Христа на иконе Божьей Матери, подаренной Тасе и Мише к свадьбе. Смотрел радостно и живо ковылял к ярко – льющемуся откуда-то свету… Тася очнулась от тяжелых шагов – рядом стоял крестьянин, комкая черными руками мокрую заячью шапку, в белых глазах под дремучими бровями таилось безумие.

– Если доктор мою жену убьет, я его зарежу…

Тася сжала книгу так, что побелели кончики пальцев, – нечто совершенно ужасное повисло в этой чужой, промозглой сентябрьской тьме…

Около часу ночи в родилке раздался слабый писк, послышались взволнованные голоса. Вскоре тихо открылась дверь, вышла акушерка с тазом, полным кровавой воды

– Ждете все? А ваш муж хорошо сделал поворот, уверенно так, – на ходу сообщила она Тасе.

– Он все умеет, – без тени сомнения проговорила докторша вслед и перекрестилась.

Было начало второго, когда они вернулись к себе. На столе в пятне света от лампы мирно сопел согретый женой возницы самовар.

– Миша, акушерка тебя хвалила. – Раздевшись, Тася присела к столу и разлила кипяток в большие, со щербатыми краями чашки. Миша жадно хлебнул, обжегся, но не чертыхнулся, а оживленно заговорил:

– Что бы я делал без этой Агнии! Пока я мыл руки, она под стон и вопли рассказывала мне, как мой предшественник – опытный хирург – делал повороты. Я жадно слушал ее, стараясь не упустить ни слова. И эти десять минут дали мне больше, чем все то, что я прочел по акушерству к государственному экзамену.

– Додерляйн помог?

– Черта с два! Додерляйн нужен для обучения. Все эти мудрые советы ни к чему в решающий момент, когда ты один на один с больным и все решаешь сам. Представь, женщина теряет силы, ребенок может задохнуться… Минуты, всего минуты на размышление! Ясно было одно, что я должен полагаться не на книги, а на собственное чутье, без которого врач никуда не годится. Осторожно, но настойчиво низвесть одну ножку, извлечь младенца. Как я боялся, что выверну или вовсе оторву ее! Получилось же!

– Господи, как я за тебя молилась!

– Сумасшедшее дело, Таська! Подумай, я должен был быть спокоен и осторожен и в то же время безгранично решителен, нетруслив!

– Вообразить не могу. Я бы ни за что не смогла.

Позже в постели, забравшись под тяжелое ватное одеяло, Тася шептала:

– Я знала, что из тебя выйдет отличный врач. Даже, наверно, знаменитость. И все будет хорошо… Главное мы вместе, Мишенька. – В темноте, слабо светящейся пятном узкого окна, Тася прижалась к мужу. – Только придется много работать. Я буду тебе помогать. Я всегда буду рядом… – Она говорила и говорила, слыша, что он уже задышал ровно и глубоко, провалившись в тяжелый сон. – У нас все должно быть чудесно. Мы молодые, сильные, и у нас совершенно необыкновенная любовь…