Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

4

В аллеях парка зажглись цветные фонарики, на подмостках, светящихся среди деревьев, гремели оркестры, манящие запахи закусочных и ресторанов смешивались с ароматами ночных цветов. Нарядные пары прогуливались по аллеям, стремясь к центральной площадке, где за клумбой с алыми бегониями и душистым табаком мелькали огни открытой сцены.

– Здесь выступают лучшие мастера мира, представители всех видов кафешантанного искусства, каскадные певцы, куплетисты обоего пола, рассказчики, комики, мимики и прочие, как пишет афиша, «не лишенные своеобразного дарования персонажи, особенно среди дамского персонала». Но бывает и серьезное. Очень часто дают симфонические концерты.

Тася пошла к эстраде, радуясь хотя бы тому что сегодня, судя по развеселым куплетам, доносящимся со сцены, симфонический концерт не намечался.

– Увы, нам в другую сторону. Пожалуйте-с! – Поддержав Тасю под локоток, Миша свернул на боковую аллею, и скоро перед ними открылся пруд, окруженный темными кущами.

Мостки из круглых бревен соединяли берег с плавающим на воде плотиком. «Цыганский табор» – полукругом перекинулось над входом разрисованное аляпистыми розанами полотнище. Седой цыган обнажил в улыбке золотые зубы и поклонился:

– Пожалуйте, господа!

Несколько простых столов, покрытых пестрыми платками, да полыхающий дымный мангал под навесом составляли обстановку «табора».

– Лучшая кухня в Киеве, – Миша предложил Тасе стул за столиком у самой воды.

– Смотри, лебеди! – Совсем рядом с барьером плавали три грациозные белые птицы.

– Малышки хотят кушать. Они узнали меня. – Миша кивнул птицам: – Пятнадцать минут ожидания, господа водоплавающие, и вы получите свою добычу!

– Чего ж заставлять такую расчудесную пару ждать? Сделаем на всем жару! – Молодая цыганка с низками звенящих монист поставила на стол плетенку с темным хлебом. – Как прикажете, понежней сделать или с нагаром?

– Даме нежней. А мне поджаристей и соус ваш злобный, зубодробительный непременно! – Миша снял фуражку и всем своим видом показывал, что форма гимназиста – давно пройденный для него этап.

Тася огляделась: четыре столика занимали смачно пирующие компании, мещане или купцы. Дамы слишком громко хохотали и кутали в кружевные мантильки обнаженные плечи так, что можно было сразу же определить сорт этих особ. Миша заметил Тасино смущение, наклонился к ее щеке и жарко зашептал:

– Сюда приходят самые разные люди – знаменитости, большие чиновники и даже иностранцы, но все – инкогнито. Вон видишь двух господ в визитках? Засели в тени в самом углу, а цыганочка наша вокруг них – так подолом и вертит. Персоны! Городская дума.

– Мне… Мне тоже тут нравится… – неуверенно обронила Тася. Место казалось ей подозрительным и вовсе не для солидных людей. Во всяком случае родители ее сюда и близко бы не подпустили.

– Слушай. Сейчас ты поймешь, в чем дело. – Миша придвинул поближе свой стул, задел Тасино колено: – Пардон-с! Так вот что за история. Несколько лет назад здесь обосновался дикий цыганский табор. Жарили на углях свежую конину ворованных в селах лошадей и подавали с сумасшедшим, жгучим соусом. Зачастили сюда всякие подозрительные людишки. Разумеется, полиция не могла смириться с таким положением. Но самая юная и самая прекрасная дочь табора по имени Аза свела своими танцами с ума губернатора Фундуктеевского, а городской голова получил петицию в защиту цыганской кухни от обжор города, и ресторан не истребили.

– А разве гимназистам разрешают сюда ходить? – удивилась Тася.

– А разве ты в своей гимназии делаешь только то, что разрешают?

– Ой! – Тася зажмурилась от волнующих воспоминаний. – Сколько скандалов пережила! Прогуляю занятия – и на каток! Жутко каток люблю! Потом мать за волосы таскает.

– Прямо-таки за волосы? – не поверил Михаил. – Откуда у интеллигентной женщины такие манеры!

– Мама учительница, только когда детей много в семье появилось, она нервная стала. У меня сестра Соня и четыре брата. Все такие горластые. На нервах ей играем. – Тася с удовольствием откусила сочный кусок зажаренного на углях мяса. – Вкусно!

– А у меня четыре сестры и два брата. Лёльке – самой младшей – семь лет. И мы все дружим. У нас весело, как в цирке! А чтобы за волосы – ни-ни! – Михаил бросил неподатливую жилку державшемуся рядом с парапетом лебедю. Тот ловко поймал и заглотил подачку.

Молодой цыган, маленький, кудлатый, с серьгой и, как полагается, в сатиновой кумачовой рубахе, прихрамывая, вышел в центр «зала», раскланялся, присел на табурет, поднял гитару. Струны запели под быстрыми смуглыми пальцами. Раздались одобрительные хлопки и выкрики: «Очи черные»! «Живет моя отрада»! Кудрявый запел высоким, ноющим голосом. Но что-то в этом подвывании проникало в тот уголок души, где таились тоска, и удаль, и бесшабашное отчаяние.

Шашлыки с самым жгучим соусом подняли настроение. А красное легкое вино в глиняном кувшине оказалось веселящим. Тася смеялась, бросала куски хлеба лебедям, и те на лету ловили добычу, отправляя ее по своим длинным шеям.

Михаил слушал пение цыгана, загадочно помалкивал и вдруг сжал Тасину руку:

– Татьяна Николаевна, я должен вам признаться: эта жалкая харчевня – место моих тайных заработков. Я привожу сюда своих друзей, мы пируем, а расплачиваюсь я своим редким мастерством.

Тася подняла на него недоверчивые, испуганные глаза. Она совсем забыла, что перед ней семнадцатилетний гимназист, а не прожженный авантюрист, и нечто опасное померещилось ей в его потемневших глазах. Неужто воришка?

– Ничего не бойся. Сиди, мое сокровище. Ми-хайло будет петь для тебя. – Он решительно встал, подошел к цыгану и что-то шепнул ему.

Кудрявый красиво перебрал струны. Лицо Тасиного спутника сделалось взрослым и вдохновенным. Негромким, но верным и приятным голосом он запел: «Гори, гори, моя звезда…» Пел, не отрывая отчаянно нежных, ставших совершенно цыганскими глаз от Таси. Сидящие за столиками слушали романс, поглядывали на зардевшуюся девушку. Бурные аплодисменты посыпались на завершившего выступление самозванца. Михаил вернулся к остолбеневшей Тасе. Она смотрела в одну точку на столе, словно колеблясь между слезами и смехом.

Гитарист, держа картуз, обошел столики, высыпал перед Михаилом добычу:

– Ваш навар, господин хороший!

Сверкнув непролившимися слезами, Тася вскочила:

– Я ухожу!

– Постой! – Михаил вытащил из нагрудного кармана деньги за ужин, положил на стол рядом с «наваром» и кинулся вслед за ней.

Щеки Таси горели, она торопливо шагала по аллее, шмыгая носом. Если б можно было провалиться сквозь землю прямо сейчас же, под его ногами, она бы с радостью сделала это!

Михаил забежал вперед и, раскинув руки, встал перед ней:

– Постой же, Тася! Прости меня! Пожалуйста!

– Вы хотели меня смутить? Смутили! – Она не глядя отстранила его, смахнула слезу.

– Простите же меня! Настроение дурацкое. Я просто сбрендил! Натуральный псих с четырех часов дня. Ударьте, ударьте меня – заслужил!

Обойдя его, она быстро шла куда глаза глядят, пылая обидой и возмущением. Оказалась на площадке, окруженной каменной балюстрадой. Фонарь освещал лавку под старой липой, белые балясины перил, а за ними дышала речной прохладой бездонная тьма. Тася подошла к парапету, глянула вниз и отпрянула – далеко внизу, играя лунным серебром, нес могучие воды Днепр. Слезы хлынули потоком. Михаил подошел и накрыл ее плечи своим форменным кителем. Она сбросила его.

– Выходит, прощения нет? – В голосе Михаила прозвучала угрожающая нота. – Что ж! Пусть будет так! Вы привели меня как раз в нужное место. – Он снял ремень с бляхой Первой Александровской гимназии, начал торопливо расстегивать сорочку и остановился: – А, плевать! Труп, выуженный из воды, отлично выглядит в белой рубахе. – Он вспрыгнул на парапет, за которым начинался крутой обрыв. – Так, значит, вы не прощаете меня? Вы хотите, чтобы я навсегда ушел со своей тайной? – Михаил повернулся лицом к обрыву. Ветерок парусом надул рубашку, разметал светлые пряди. Простите меня и прощайте! – Он быстро перекрестился и глубоко вздохнул.

– Перестаньте паясничать! – Тася подняла к нему мокрое лицо. – Вы мучаете меня, и непонятно за что! – Она схватила его за руку: – Слезайте сейчас же. Вы сумасшедший!

Михаил спрыгнул с парапета и, схватив ее руку припал жаркими губами к похолодевшим пальцам. Потом завладел второй рукой, прижал Тасины ладони к своим щекам. Закрыв глаза и слегка раскачиваясь, торопливо заговорил:

– Сегодня я увидел тебя – и все перевернулось. Все! Едва увидел – узнал: это ты! Ты, и ничего с этим не поделаешь. Что бы дальше ни свершилось, этот день и эта встреча – мой пожизненный праздник. Только… – Он открыл глаза и удержал в руках ее ладони. – Только… Знай это наверняка, знай это навсегда – мы больше никогда не расстанемся. Посмотри! – Он поднял лицо. – Столько звезд! Я призываю их в наши свидетели!

Тася вздрогнула. Его ладони горели жаром, а голос… Голос много пережившего и много страдавшего от любви мужчины. Не гимназист объяснялся Тасе в любви, а тот – тот самый…

– Я… Я ничего не понимаю, – пролепетала она, слизнув с губ остатки слез.

– Ты никогда больше не будешь плакать. Ты будешь самой счастливой, самой гордой… Тася, ведь ты еще ничего не знаешь!.. Ни-че-го! – Он посмотрел на осыпанное звездами небо. Чуть левее ярко светился электрическими огнями крест св. Владимира. – Я полюбил тебя до безумия. Сразу же, в один момент. Ну разве все это нормально, разве обычно? Скажи, так бывает?

Тася заглянула в его потемневшие, горящие страстью глаза и медленно покачала головой:

– Нет… Не бывает…

Провожал Михаил Тасю молча. У подъезда откланялся:

– Я к себе. Доброй ночи! – Он шаркнул ногой, поклонился, уронив подбородок на грудь, и, не оглядываясь, исчез в темноте.

5

– А это Венецианский залив. Так он называется по причине исключительной живописности.

Они стояли у спуска к Днепру щурясь от утреннего, но уже жаркого солнца.

После вчерашней сцены Тася хмурилась и молчала. Ночь была бессонной.

«Ушел навсегда или придет? Ведь обещал пикник на Днепре». «Не придет!» – пугал ехидный голос. А душа замирала от другого страха. Предчувствие чего-то неотвратимого, огромного, надвигающегося на нее. То она твердо решала немедленно ехать домой, то вдруг ощущала прилив горячей нежности к своему новому знакомому и пугалась этого ощущения. Садилась, откинув легкое одеяло, смотрела в окно на посеребренные луной ветви каштанов, облитые голубоватым светом крыши домов, стоящих уступами на спуске.

Чувство к ней, так внезапно охватившее Мишу Булгакова, льстило женскому тщеславию гимназистки. Тася воображала, как станет пересказывать подруге его сумасбродные поступки, и начинала завидовать самой себе. Забавный тип этот Булгаков! А какой отличный голос и сумасшедшая отчаянность – выйти перед незнакомыми людьми и спеть! А как он стоял на парапете над бездной и ветер парусом надувал белую сорочку… И это обещание никогда не расставаться? Да он влюблен! Отчаянно влюблен! Страстно!

Последнее определение, обозначавшее высшую степень нежных чувств, известное до тех пор из фильмов и романов, волновало Тасю. Как правило, «страсть» в них имела определение «безумная» и приводила влюбленных к роковым поступкам.

Тиская жаркую подушку, она продумывала свой тон для условленной на завтра встречи. Пикник на Днепре – это же целое приключение! Уехать домой она еще успеет. Но надо взять строгий тон и не таять от комплиментов. Если, конечно, он зайдет.

Миша прибыл в восемь часов с запасом провизии в ранце. Правда, вид имел скучный и разговорчивостью не отличался.

«Обиделся! – поняла Тася. – Все пропало!»

…И вот они стояли у спуска, и Михаил – в парусиновых туфлях, светлых льняных брюках и голубой косоворотке, подчеркивающей мужественный загар и синеву глаз, – казался ей чрезвычайно интересным.

– Место очень живописное – согласилась Тася. – Она знала, что вышитая батистовая блузка ей страшно идет, а ситцевая юбка в полоску весьма пикантно просвечивает на солнце. Особой кокеткой она не была. Но разве шестнадцатилетняя барышня может себе позволить быть непривлекательной в майский, цветущий день, рядом с по уши влюбленным кавалером?

– В такой день тянет к воде. Но давайте уговоримся, вчерашний разговор забыт. Мы друзья, не правда ли? – Тася гордо вздернула подбородок.

Стиснув зубы, Михаил ничего не сказал. Потом посвистал нечто печальное, кажется из «Травиаты», и объявил:

– Ваше решение – закон для меня. Друзья так друзья! – Он протянул руку.

– Так будет лучше, – благоразумно произнесла Тася и шлепнула его ладонь, закрепляя дружескую верность. И тут же разозлилась на свой жесткий тон с Михаилом. Увы, она не умела вести распаляющие огонь игры.

– Видишь, внизу лодки, а вон у косы островок. Песок и дивное купанье. Там сегодня загорает весь Киев. Бежим! – Михаил взял Тасю за руку, подхватил ранец со съестными припасами, и они припустили по белой лестнице, каждый пролет которой заканчивался площадкой с колоннами, хохотом и волнующим переглядыванием.

У лодочной пристани никаких толп, однако, не было. Уже отгребала от берега голубая лодка, в которой заливисто хохотавшая дама все нагибалась над водой и плескала в сидящего на веслах господина в соломенном канотье. Лодочник игриво взглянул на Тасю:

– Яка гарна дивчина! Уж я посудину под стать подберу. Плата известная, все днище просмолено. Вон гляньте – зеленая и написано «Чайка»… За потопление штраф десять рублей! – крикнул он вслед поспешившей к лодке паре.

– Видишь, Тася, даже киевские лодочники читают пьесы Чехова. – Миша спрыгнул в лодку и подал ей руку. – А топиться мы сегодня не будем.

Покачнувшись на зыбкой доске, Тася удержала равновесие и села на корму.

Миша налег на весла.

– Здесь течение само гонит к острову, если ветер не изменит волну. Слышишь? Духовой оркестр играет. Это на городской пристани.

– Мне от духового оркестра почему-то всегда плакать хочется. Так торжественно, что прямо до слез.

– А мне весело! Мне ве-се-ло! – загорланил он чайкам. – От Днепра. От солнца. От тебя!

– Вода сверкает, аж слепну! – Тася подняла руки. Белая батистовая блузка оказалась как раз кстати, а поля шляпы приходилось держать, когда налетали порывы ветра. Она всем телом ощущала обжигающий взгляд Миши. – Вот если бы мы перевернулись и я стала тонуть, ты спас бы меня? Как друг?

– Разумеется. Дружба сильнее страха. Тем более что я дружу с самой восхитительной девушкой в Киеве! – Михаил отпустил весла, любуясь Тасей.

– Вот уж неправда! Тут полно хорошеньких и нарядных, я заметила. – Тася сняла шляпу и перекинула через плечо пушистую косу.

– Поверь, все эти пташки мне известны – кокетки, дуры и жадины.

– Ты во всех влюблялся?

– Вот еще! Так, слегка приударивал на балах и всяких журфиксах. А! Пустое.

– А мне один гимназист даже подарил свой гимназический номер с бантом, но я его выбросила. И на катке почти ни с кем в паре не каталась. Кольке Иглевичу – соседу нашему – только провожать разрешала. И руку целовать. Но больше ни-ни! – Тася почему-то смутилась и с вызовом заявила: – А я умею грести! Хочешь, покажу? Здесь до берега совсем немного.

Зеленый островок с песчаными бухточками приближался. В мелкой воде, пронизанной солнцем, завивались гирлянды водорослей и метались стайки серебристых рыбешек.

– Пробуйте, сударыня! – разрешил Миша. Балансируя и стараясь не хвататься друг за друга, они поменялись местами. Тася гребла старательно, не чиркая по воде и не углубляя весел.

– Неплохо. Для дамы, – одобрил Михаил и вдруг крикнул: – Слева по борту коряга! Право руля!

Тася поступила именно так, как не следовало в этой ситуации, – поддала правым веслом. Лодка дрогнула от удара, накренилась, зачерпнув воду.

Михаил мгновенно перехватил весла, оттолкнул Тасю на корму и. обдавая брызгами, выровнял суденышко.

– Грести вы не умеете, сударыня, – зло сказал он, перейдя на «вы», и сосредоточенно налег на весла.

Тася хмуро отжимала вымокший подол юбки, ругала себя за неловкость и убитую дружбой страсть. Причиной суровости ее кавалера была, однако, не ее ошибка и не холодность дружеского тона. Виной была вымокшая батистовая блузка и то мгновение, когда ее шея, плечо, с просвечивающей сквозь тонкую ткань атласной ленточкой от нижней сорочки, оказались у его лица, у самых губ. Он целую секунду сжимал в объятиях Тасю, стараясь удержать равновесие. Кровь ударила в голову, и то, что Тася не просто прелестная, очаровавшая его девушка, а юная женщина, полная сил и желаний, обозначилось с пугающей очевидностью. Скорчившись на сиденье, он был рад, что Тася смотрит в сторону.

У нее колотилось сердце и пересохло во рту. Вдруг бросило в жар. Зачерпнув ладонью воду, она ополоснула пылающее лицо. Стало понятно то, что, наверно, было ясно с самого начала этой прогулки: они вдвоем отправились на безлюдный остров. И оба знали, чем обернется этот пикник. А охранительная дистанция «дружбы» – всего лишь игра.

– Здесь ни души, – насмешливо заметила Тася, стараясь скрыть испуг. – Ты сказал, здесь толпы отдыхающих!

– Рыбаки затаились в зарослях. Извини, я спутал – гулянье здесь по воскресным дням. Сегодня среда. Ты боишься?

Тася промолчала. Лодка приблизилась к песчаной заводи, крутой спуск в воду скрывали заросли осоки.

– Как тебе эта заводь? Подойдет? – Михаил последний раз взмахнул веслами, и лодка врезалась носом в берег.

– Очень уж пустынно.

– Увы, друг мой Пятница. Только удавы, анаконды, динозавры. Я молчу о разбойниках. Водятся с времен Пугачева. – Михаил, по колено в воде, крепил причальный канат к сухому дереву. Взъерошенные пряди, покрасневший на солнце нос, ловкие руки.

«Из него выйдет хороший доктор. Когда-нибудь я приглашу его к своим детям или если разболеюсь сама. Вот уж будут воспоминания! Как я чуть не перевернула лодку, а он спас… Да к чертям эту дружбу! Спас и покрыл страстными поцелуями!..»

Тася почувствовала себя совсем взрослой и отчаянной.

– Раз так – я буду купаться, – объявила она, как только они расположились на берегу. – Плаваю отлично. Можешь не беспокоиться. Только уходи подальше, а то я купальный костюм не взяла.

– Считай, я испарился. Пойду искать следы аборигенов. – Хрустнув ветками, Миша скрылся в кустах.

Он не хотел подглядывать, но не мог отвести взгляд, воровски скрываясь в зарослях орешника. Тася заколола на макушке косу, сбросила юбку и блузку и, оставшись в сорочке, осторожно спустилась к воде. Вытянулась ласточкой и по-женски шлепнулась в воду грудью вперед, фырча и поднимая каскады брызг. Отплыла саженками метров пять, обернулась.

– Холодно! И течение несет сильно!

– Обратно! Тася, обратно! – Он рванулся к сходу среди осоки и с волнением смотрел за тем, как она выплывает к нужному месту, готовый в любую минуту прийти на помощь.

– Я буду выходить, не смотрите, пожалуйста, – дрожащими губами предупредила Тася, подгребая к берегу.

Он подал ей руку, вывернув шею вбок. Но все же заметил:

– Купанье в полном белье! Как изящно. Жаль, что сегодня на тебе не было пальто или вечернего платья.

Скользя ступнями на глине, она выбралась и села на траву, обхватив колени руками.

– Дрожишь? Вот полотенце. Как будущий врач, я предписываю вам, сударыня, снять все это, отжать и развесить на кустах для просушки. И незамедлительно растереться полотенцем, раз уж мне в сиих действиях, как другу, отказано. Действуй, пока я поплаваю.

Он ушел, хрустя ветками, и скоро послышался всплеск. Тася не видела, как он плавал. Но стало страшно и зябко. Она успела просушить тонкую сорочку, а Михаил все не возвращался. В тишине перекликались птицы. А вдруг и правда какие-то разбойники? Или течением унесло? Или омут засосал? И ведь так все было чудесно! Всего полчаса назад, бросаясь в воду, она чувствовала его взгляд и сказала себе: «Будь что будет!» И вот все кончилось! Господи, до чего жутко! Тася уже собралась вскочить, как сзади зашуршала трава и прохладные руки легли ей на плечи. Тася не шелохнулась, сдерживая участившееся дыхание. Миша, полностью одетый, пахнущий тиной и травой, сел рядом. С волос и кончика носа сбегали капли.

– Вот. – Он положил ей на колени ветку акации с пахучими тяжелыми гроздьями. – Я должен сделать признание. – Он помолчал. – Я никогда не пел в этом ресторанчике. Я никогда не приглашал туда девушек… И вообще никуда не приглашал. Деньги я заработал уроками – готовлю младших гимназистов по истории. Я, может быть, не стану врачом, а стану певцом или актером. Нет, не то. – Михаил пригладил мокрые пряди и продолжил с упрямым напором: – Вот! Вот главное: я не могу быть твоим другом, потому что все, что я сказал вчера, – единственная правда. Я ни за что не хочу терять тебя. С первой минуты, с первого мгновения я знал, что жить без тебя не смогу. Все равно, сколько пройдет лет, – не смогу. Потому что ничего в мире нет прекрасней тебя: ни цветка, ни зверя, ни звезды, ни камня… Потому что ты дар, посланный мне.

Тася повернула к нему лицо, узнавая в это мгновение, что перед ней то самое лицо, тот самый человек, ом – единственный, долгожданный. Он, он! Как же она не поняла сразу? Да поняла, но скрывала от себя. Все, все поняла…

Поцелуй осторожный, медленный, потом торопливый, жадный, долгий, головокружительный. Отпрянув, Михаил перевел дыхание и зажмурился, мотая головой:

– Но ведь так нельзя!

Она положила голову на его плечо.

– Почему ты молчишь, Миша?

– Думаю. Какие найти слова, чтобы ты поняла, как важно все, что происходит!

– Слов я не знаю. Но чувствую – эти травинки, акация, Днепр, небо и даже вот эта божья коровка, что ползет по руке, – они понимают и все запомнят. – Тася посмотрела в его глаза и произнесла тихо, трепеща от серьезности момента: – Ты мой единственный, Миша.

– Я стану писателем, как Бунин, и опишу все-все. Это должно остаться навсегда – твоя перламутровая кожа в пупырышках, и дрожащие губы, и запах твоих волос… Испуганная букашка на твоей ладони. Взлетела! И мы полетим. Мы объездим весь мир, Тася! Скажи, скажи же, ты поедешь со мной?

– На край света?

– В Гималаи, на Южный полюс, в Венецию, Флоренцию, в Париж, на жаркие острова, в снежную Данию.

– Я буду с тобой. В радости и в горе, в болезни и в старости. Ты – мой. Тот самый, что на всю жизнь. И все можно. – Тася подняла глаза, но Миша покачал головой:

– Нет. Ты не должна поддаваться минутному настроению. Ты должна подумать, Тася.

Миша отпрянул и стал торопливо выкладывать на расстеленную салфетку прихваченную дома снедь. Взялся открывать перочинным ножом банку консервов. Руки дрожали, нож соскочил.

– Сильно поранился?! – обмерла Тася.

– Пустяки. – Отсосав кровь, Михаил сплюнул алым.

– Господи! Дай сюда, я забинтую. – Тася достала из кармана юбки батистовый платок. Окровавленный палец заставил ее побледнеть, но она справилась с перевязкой. – Жутко боюсь крови, – призналась она, завязывая уголки платка дрожащими пальцами.

– А действовала, как умелая медсестра. – Миша обнял ее. – Я постараюсь больше никогда не подвергать тебя такому испытанию.