Текст книги "Булгаков и Лаппа"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

7

Домик на Андреевском спуске, светивший теплыми окнами в ночи исторического бурана, из последних сил берег своих обитателей.

«…По счету киевлян у них было восемнадцать переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитывают их двенадцать. Я точно могу сообщить, что их было четырнадцать, причем десять из них я лично пережил».

Власть все время менялась, подчиняя город новым законам. Никто не знал, что будет завтра, какие портреты вывешивать, какие деньги припрятать, а какие поскорее спустить. Выглянет горожанин на улицу, с опаской приподняв край шторы, и перекрестится.

«То мелькнет в беге цепь и тускло блеснут золотые погоны, то пропляшет в беззвучной рыси разведка в жупанах в шапках с малиновыми хвостами, то лейтенант в монокле с негнущейся спиной, то вылощенный польский офицер, то с оглушающим бешеным матом пролетят, мотая колоколами-штанами, тени русских матросов».

«…В зиму 1918 года Город жил странной, неестественною жизнью, которая, очень возможно, уже не повторится в двадцатом столетии… Тут немцы, а там за дальним кордоном, где сизые леса, большевики. Так вот-с, нежданно-негаданно появилась третья сила на громадной шахматной доске… Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четыреста сорок раз четыреста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутоленной злобой… Петлюра!!!»

Весь день ухали за городом пушки. Уже в темноте пришел Коля Сынгаевский с Карасем, рассказали: петлюровцы наступают. Гетман шляхетского войска, в то время удерживающий Киев, решился наконец формировать дружину из бывших офицеров царской армии, необученных студентов и юнкеров, находящихся в городе.

– Куда мальчишек под пули этих живодеров подставлять? Им же числа нет! Я вашего гетмана… – горячился Михаил, – повесил бы первым. Кто полгода тянул, запретил формирование русской армии? Гетман. А теперь, когда жареный петух клюнул, начал формировать русскую армию! В двух шагах враг, а они спохватились – дружины, штабы!

– Панику сеешь, – хладнокровно сказал Карась.

– Я? Панику? Вы меня понять не хотите. Жертва это, а не сражение. Мальчишки против армии! Но лично я уже решил: как бы там ни было, завтра иду в этот самый дивизион и запишусь врачом. Врачом не возьмут, пойду рядовым.

– Правильно! – Карась стукнул по столу.

– Завтра пойдем все вместе, – решил вспыхнувший пятнистым румянцем Сынгаевский, – вся Алексеевская императорская гимназия. Ура!

Ночевали у Булгаковых и чуть свет пошли в штабы дивизиона. До захвата города Петлюрой оставалось чуть больше сорока часов. И никто еще не знал, что позорно бежал под покровом ночи гетман, бросив обреченный город.

Что произошло дальше, с потрясающей трагической силой и магией личного присутствия изображено в романе «Белая гвардия».

Гетман и его штаб тайно скрылись под покровом ночи, бросив в городе один на один с несметным воинством Петлюры горстку юнкеров и спешно вооруженных гимназистов. На заснеженных пустых улицах пытались удержать эти юные смертники, возглавляемые отважными офицерами, мощную конницу Петлюры. Поняв, что их предали, бросили на произвол судьбы, храбрый Най-Турс приказал юнкерам немедля сорвать погоны и разойтись по домам. Он и Николка остались на улице прикрывать отступающих мальчишек.

А в Алексеевской гимназии собрались поднятые по тревоге и спешно вооруженные гимназисты. Впервые взявшие в руки винтовки, они должны защищать город. Полковник Малышев, узнав о побеге гетмана, приказывает дивизиону разойтись.

«– Господин полковник, разрешите поджечь здание гимназии? – светло глядя на полковника, сказал Мышлаевский.

– Не разрешаю, – вежливо и спокойно ответил ему Малышев.

– Господин полковник, – задушевно сказал Мышлаевский, – Петлюре достанется цейгауз, орудия и главное, – Мышлаевский указал рукой в дверь, где в вестибюле над пролетом виднелась голова Александра (на парадном портрете Александра Первого. – Л.Б.).

Малышев повернулся к Мышлаевскому, глядя на него внимательно, сказал следующее:

– Господин поручик, Петлюре через три часа достанутся сотни живых людей, и единственно, о чем я жалею, что ценой своей жизни и даже вашей, еще более дорогой, конечно, их гибели приостановить не могу. О портретах, пушках и винтовках попрошу вас более со мной не говорить».

По сюжету романа Алексей Турбин, не получивший предупреждения о предательстве гетмана, попадает под пули петлюровцев. Его ранение, побег, чудесное спасение загадочной черноглазой Юлией – печально-романтическая ветвь сюжета, сплетенного из элементов личных впечатлений и великолепного живого вымысла.

На самом деле было так. Как и решили, Сынгаевский, Карась, Николка и Михаил рано утром отправились записываться в армию. В полдень Михаил вернулся домой на извозчике и сквозь зубы бросил:

– Все кончено – Петлюра в городе.

8

Петлюра – ужас Киева! Это погромы жидов и русских, грабежи, расстрелы, демобилизация.

Вскоре петлюровцы пришли за доктором Булгаковым и увели с собой. В доме никого не было, пришлось оставить Тасе записку: «Приходи к мосту на Подоле, принеси вещи, сигареты, еду».

Чуть свет Тася была в указанном месте. Истоптанный, унавоженный конницей снег с пятнами крови. Сумятица, выстрелы, обрывки смачных украинских ругательств. Михаил сидел на коне, на рукаве синяя перевязь с красным крестом, занесенный метелью башлык. Склонившись к Тасе, он зашептал:

– Ночью петлюровцы наверняка драпать начнут. По этому мосту на Слободку отходить будут. Красные напирают.

– А ты как же, если красные? Ты ж их больше всех боишься. – Держась за подпругу, Тася смотрела снизу в лицо мужа и видела в нем страшную, окаменелую отстраненность человека, осознавшего неминуемую гибель.

В тот день Михаил решил про себя – пан или пропал. Он далеко не был уверен, что останется жив.

И не мог предположить, какие потрясения ожидают его страшной морозной ночью.

Позже Булгаков неоднократно описывал эпизод побега и главный ужас – убийство человека, свидетелем которого он стал. Ближе всего к реальности все это выписано в эпизоде с доктором Бакалейниковым (из неоконченного романа «Алый мах»).

«…В темноте в рядах петлюровцев началось смятение, в панике осатанелые вожаки секли и стреляли кого попало. Толпа прижала доктора к парапету моста.

Гнилое дерево лопнуло, и доктор Бакалейников, вскрикнув жалобно, упал как куль с овсом с моста, два раза стукнул маузер, забушевал гул и топот. А выше этажом – бархатная, божественная ночь в алмазных брызгах… К дрожащим звездам доктор обратил свое лицо с белоснежными мохнатыми ресницами и звездам же и начал свою речь, выплевывая снег изо рта:

– Я дурак, я жалкая сволочь… Дураков надо учить, так мне и надо.

Вот он город – тут! Горит на горах за рекой Владимирский крест, а в небе лежит фосфорический, бледный отсвет фонарей.

Первое убийство в своей жизни доктор Бакалейников увидал секунда в секунду на переломе ночи со 2-го на 3-е число. В полночь у входа на проклятый мост человека в разодранном черном пальто с лицом синим и черным, в потеках крови волокли по снегу два хлопца, а пан куренной бежал рядом и бил его шомполом по спине. Голова моталась при каждом ударе, но окровавленный уже не вскрикивал, а только ухал. Тяжко и хлестко впивался шомпол в разодранное в клочья пальто, и каждому удару отвечало сиплое: ух…

Ноги Бакалейникова стали ватными, подогнулись, и качнулась заснеженная слободка.

– A-а, жидовская морда! – исступленно кричал пан куренной. – К штабелю его на расстрел! Я тебе покажу, як по темным углам ховаться! Я тебе покажу! Шо ты робив за штабелем? Шо?

Но окровавленный не отвечал. Тогда пан куренной забежал спереди. Хлопцы отскочили, чтоб самим увернуться от взлетевшей блестящей трости. Пан куренной не рассчитал удара и молниеносно опустил шомпол на голову. Что-то крякнуло, черный окровавленный не ответил уже… ух… Как-то странно подвернув руку и мотнув головой, с колен рухнул набок и, широко отмахнув другой рукой, откинул ее, словно хотел побольше захватить для себя истоптанной, унавоженной белой земли.

Еще отчетливо Бакалейников видел, как крючковато согнулись пальцы и загребали снег. А потом в темной луже несколько раз дернул нижней челюстью лежащий, как будто давился, и разом стих».

Бежали, отступали петлюровцы, одетые в черные балахоны.

«…У белой церкви с колоннами доктор Бакалейников вдруг отделился от серой ленты и, не чувствуя сердца, на странных негнущихся ногах пошел в сторону прямо на церковь. Ближе колонны. Боже, все заколочено! Нет ни души. Куда бежать? Куда? И вот оно сзади, наконец, страшное:

– Стый!

Ближе колонна. Сердца нет.

– Стый! Сты-ый!

Тут доктор Бакалейников – солидный человек – сорвался и кинулся бежать так, что засвистело в лицо.

– Тримай! Тримай його!!

Раз. Грохнуло. Раз. Грохнуло. Удар, удар, удар. Третья колонна. Миг. Четвертая колонна. Пятая. Тут доктор случайно выиграл жизнь, кинувшись в переулок. Иначе бы в момент догнали конные гайдамаки на освещенной, прямой, заколоченной Александровской улице. Но дальше – сеть переулков кривых и черных. Прощайте! В пролом стены вдавился доктор Бакалейников. С минуту ждал смерти, разинув рот и глотая раскаленный воздух. Развеют по ветру удостоверение, что он мобилизован в качестве врача “першего полку синей дывызии”. На случай, если в пустом городе встретится первый красный патруль…»

Дома Тася и Варя, обмирая от страха, ждали хоть каких-то вестей от пропавшего Михаила. Николка и Сынгаевский бегали по городу, пытаясь что-то узнать о нем. Никаких следов. Армия Петлюры отступила и, видимо, забрала доктора. Если не хуже…

Около трех ночи в квартире Булгаковых залился звонок.

– Ну я ж говорила! – крикнула Варя. – Перестань ты реветь, перестань, Таська.

Тася сорвалась и полетела открывать.

– Боже ты мой, лицо белое… Ты ранен? Где, где?

Михаил тупо посмотрел в зеркало и улыбнулся. Криво, дернув щекой. Затем поморщился, с помощью Таси стащил пальто и, ни слова не говоря, прошел в столовую, опустился на стул и весь обвис, как мешок.

Михаил обвел глазами тихую столовую, остановил мутный взгляд на самоваре, несколько секунд вглядывался в свое искаженное отражение в блестящей грани.

– Да, – наконец выдавил он из себя бессмысленно.

Тася, услыхав это первое слово, решила спросить:

– Слушай, ты… бежал, конечно?

– Вы знаете, – медленно ответил Михаил, – они, представьте, в больничных халатах, эти самые синие-то петлюровцы. В черных…

Еще что-то хотел сказать, но вместо речи получилось неожиданное. Он всхлипнул звонко, всхлипнул еще раз и разрыдался, как женщина, уткнув голову в руки.

– Бандиты… но я… я… интеллигентская мразь! – сказал неизвестно к чему.

И распространился запах эфира. Варя дрожащими пальцами начала отсчитывать капли в рюмку.

В ночь на третье февраля Михаил пережил сильное нервное потрясение – неделю пролежал, бормоча что-то невнятное про все ту же интеллигентскую мразь.

Город уже заняли красные. Это было их второе явление в Киев, переполненный бегущими к югу от большевиков людьми.

«Большевиков ненавидели… ненавидели по ночам, засыпая в смутной тревоге, читая газеты, в которых описывалось, как большевики стреляют из маузеров в затылки офицерам и банкирам. И как в Москве торгуют лавочники лошадиным мясом, зараженным сапом. Ненавидели все – купцы, банкиры, промышленники, адвокаты, актеры и домовладельцы, кокотки, члены Государственного совета, инженеры, врачи и писатели».

Когда красные первый раз взяли город, их ненавидели и боялись. Боялись массовых расстрелов, поджогов – «классовой чистки».

Второй приход большевиков был отмечен заколоченными витринами, закрытыми воротами домов и пустыми улицами.

Киевляне сидели по домам, опасаясь высовываться и попасть в облаву. Новая власть заставляла жителей города выходить на работу, дабы оживить торговлю, почту, телеграф. У Таси была справка о туберкулезе. А доктора Булгакова красные не тронули. Переждав несколько дней, он продолжил заниматься частной практикой.

Куда подевались продукты и товары, изобиловавшие при немцах? Магазины и лавки были закрыты, рынок едва торговал по немыслимым ценам. Тася с сестрами Михаила ходили по селам, выменивая вещи на крупу:

Вернувшись, рассказывала со смехом, как деревенская баба, пересмотрев продаваемые Тасей платья, ткнула пальцем в браслет на ее руке: «Я оце хочу!»

– Соображает баба, нашим счастьем прельстилась.

Михаил странно посмотрел на украшение:

– Эта вещица непродажная, как неразменный золотой. Учти, Таська, ее потеряешь, а с ней и меня.

…Город, и особенно интеллигенция, ждали белых. И дождались. С хлебом-солью встречали восседавшего на белом коне генерала Бредова. На следующее утро в город вернулась жизнь: открылись магазины, кафе, вмиг засияли заколоченные при Петлюре и большевиках витрины. У дверей ресторанов выросли швейцары. На улицы вышла нарядная толпа. Однако вслед за эйфорией возвращенного благоденствия последовало разочарование. Белые проводили обыски, аресты, выявляя большевистских приспешников. Многие склонялись к мысли, что власть красных, может, и к лучшему, ведь нужна же была встряска России? Но недолго жили иллюзии.

9

– …Это невозможно. Невозможно, я говорю! Слухи, враки! Не может быть! Не верю! Не хочу верить! – Иван Павлович Воскресенский прямо из передней, не замечая открывшего ему Ваню, прошел в гостиную Булгаковых. Галстук съехал набок, лицо в красных пятнах. – Варя дома валерьянку пьет, а я говорю – невозможно! Потому что ежели такое возможно, то уж… извииите… – Он развел руками и упал на стул, промокая носовым платком взмокший лоб.

Вся семья была в сборе. И тихо было, как на похоронах.

– Мы уже знаем. Это правда, – сказал Михаил, получивший страшное известие от Сынгаевского, снабжавшего верной информацией. – Романовы уничтожены. Варварски, немыслимо, жестоко. Все. С врачом и челядью. – Михаил, несмотря на июльскую жару, приложил ладони к изразцам холодной печи. – Морозит как…

– А у нас билеты на Вертинского. В летнем театре выступает… Пропали… – пролепетала Тася.

– Тебе… тебе никого не жалко! Это живые люди, дети! Это монарх – помазанник божий! И вообще… – Он повернулся лицом к находящимся в комнате. – Что можно ждать теперь от этих…

– Звери! Звери! – рыдала Варя. – Наследник – совсем мальчик. А девочки, девочки-то в чем виноваты?.. Господи!

– Этот шаг, – внятно и раздельно произнес Михаил, – это страшный шаг. Против народа, против Бога. Против всего, что есть человеческого в человеке. Большие испытания будут еще. «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод; и сделалась кровь».

В августе прошел слух, что возвращается Петлюра. Булгаковская молодежь ушла прятаться в лес. Нашли сторожку с печью и, замирая от страха при каждом шорохе, стали ждать. Убийство петлюровцами жида, запечатлевшееся пожизненным кошмаром в памяти Михаила, не оставляло сомнения, что подобная участь постигнет всех их, стоит лишь попасть в руки убийц. С заветной браслеткой на запястье, он мрачно смотрел на августовскую плодоносную щедрость природы, в душе прощался с выпавшей ему в жизни радостью. Подошел, обнял Тасю:

– Все же и хорошее было. Не все же мы испоганили? А? – вопросительно заглянул в ее глаза и вдруг поцеловал в губы.

Через неделю пришло известие – белые взяли город!

И вот они снова стояли в гостиной своего дома, крестясь на родные стены, – изголодавшиеся беженцы.

– А это что за погром? – Михаил позвал Тасю в спальню, включил стоявшую на тумбочке лампу. Яркий свет обнажил убогую картину бегства – хаос раскиданных, брошенных в спешке вещей.

– Собиралась, торопилась, побросана все. – Тася подбирала с пола какие-то бумаги и тряпки.

– Абажур! Зачем ты сорвала с лампы абажур? Запомни, этого ни в коем случае делать нельзя. – Михаил нахлобучил на лампу розовый колпак, и в комнату вернулось покойное тепло.

Позже Булгаков напишет: «Никогда, никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте – пусть воет вьюга. – Ждите, пока к вам придут».

Варя ходила печальная – проводила переодевшегося в штатское платье мужа в Москву. Карум метался от власти к власти. Служил у белых, затем стал работать на красных, а когда снова пришли белые, спешно уехал из Киева – боялся ареста.

– Перестань реветь, Варя, он же скользкий как уж, вывернется, – успокаивал сестру Михаил.

– Ты не любишь Леонида. Вы все его не любите!

– Ну, знаешь ни, если ты сама не видишь… – Махнув рукой, Михаил вышел из комнаты.

Да, мужа Вари в семье не любили. Тася вспомнила неприятную сцену за обедом, когда с приходом белых на столе появились забытые деликатесы.

– Некоторые вот деньги в долг берут, а сами деликатесами объедаются, – заметил Карум, намекая на Михаила, занявшего у него небольшую сумму на обустройство кабинета.

Деньги тут же были возвращены. Но Карум станет подлецом Тальбергом в «Белой гвардии» – это будет справедливой местью писателя Булгакова нечистоплотному свояку.

В сообщении о создании Добровольческой армии был напечатан приказ Деникина о подчинении ему всех войск на территории России и мобилизации всех офицеров.

– Ну вот, меня снова призывают. – Михаил показал Тасе полученный приказ. – Уезжаю во Владикавказ.

– Ой, мамочки… – Тася села, вытирая мокрые руки о передник. – Далеко-то как…

– Собирай вещи, жена. Через три дня еду.

– Я с тобой?

– Нет. Пока я один. Посмотрю, как там, и напишу. Война же все-таки.

Тася заплакала. Она боялась за жизнь Михаила, но не менее жгучим был страх потерять его привязанность. Их отношения как мужа и жены переживали очередной кризис. Может, он кого на стороне нашел для пылких чувств? А раз так, то уж вдали от нее непременно влюбится. Теперь, когда Михаил избавился от болезни, стал почти прежним, Тасина любовь к нему вспыхнула с прежней силой. Уж теперь-то не отдавать его другой, когда столько перемучилась, столько сил положила. А что поделаешь, если не видит он в ней женщины. Раньше как смотрел? Перед всеми неловко было, когда в Буче среди бела дня запирались в спальне. А теперь? Как сквозь стекло. Наголо побреешься – не заметит.

Прежде чем отпустить мужа, Тася решила оставить след страсти в его памяти. Вспомнила, что рассказывала ей знакомая Нинка Караваева, как водил ее поклонник в кафе «Шантеклер», где танцовщицы, почти голые, в полутьме сцены волнующие изображают. Потом увез ее к себе, и неделю из постели не вылезали. Такой эффект! Только идти туда надо в пух расфуфыренной. А ведь и не вспомнишь, когда это Михаил видел ее нарядной, надушенной, соблазнительной?

Тася прошлась по модным магазинам, купила платье – узкое, с вышивкой стеклярусом, а к нему накидку черную муаровую. Принесла тайком домой и спрятала. Нечего золовок и свекровь пугать. Траты на такой наряд они не одобрили бы.

За день до отъезда Михаила попросила:

– У меня мечта есть. Сделай мне подарок, Мишенька. Насиделись мы в темной дыре, я уж и забыла, что молодая, забыла, как ты обнимал меня…

– И что теперь? – пожал плечами Михаил.

– Своди меня завтра в кафе «Шантеклер». Я и платье купила. Хочешь, покажу?

– Что?! В «Шантеклер»? – Он нарочито захохотал. – Ты хотя бы знаешь, кто туда ходит? Шлюхи.

– Нина Караваева не шлюха.

– Дура она, вертихвостка. – Он закурил, возмущенно качая головой: – А ты хороша, Таська, муж на фронт уходит, а она в развратное кафе просится… Мужиков обольщать.

– Тебя я только обольщать хочу. Люблю тебя, а ты меня нет. В том только и виновата. – Тася швырнула в раскрытый чемодан Михаила наглаженные рубашки.

Ей стало жаль платья, своей пропадающей молодости, мечты о жаркой ночи с мужем. Только и оставалось, что рухнуть на кровать и реветь.

– Опять слезы!.. Ну ладно, перестань, расстаемся же… – Он обнял ее за плечи, повернул к себе: – Не тесно двоим на докторской постели, а? – И поцеловал.

«Вспомнил. Все вспомнил!» – торжествовала Тася, почувствовав в себе прежнюю обольстительную женскую власть. Сбросив с себя ночную сорочку, стала у лунного окна:

– Люби меня, Мишенька. Как тогда любил…

10

На перроне у поезда с отправлявшимися на фронт призывниками духовой оркестр гремел «Прощание славянки». Михаил в шинели с докторскими погонами и кокардой на фуражке казался Тасе необыкновенно мужественным и желанным. Она прижалась к его губам, и он ответил. Мимо шли строем, толкая их, новобранцы, вопили провожающие. В водовороте чужой жизни муж и жена целовались исступленно, страстно, не замечая никого.

Что за власть у этого вокзала? Быть может, осеняет его звезда прощаний и потерь, открывая расстающимся истинную цену их неразрывной связи? Вот и теперь они стояли на перроне, как в тот, первый раз, когда разлука была равносильна смерти. Когда важней всего на свете был их неувядающий, жаркий, на всю жизнь данный май.

Михаил обнял жену крепко, словно боясь потерять.

– Браслетку дай, на счастье.

– Я не забыла, специально надела, чтобы тебе отдать. – Тася застегнула на его худом запястье замочек со своими инициалами.

– По местам! – скомандовал офицер с флажком. Оркестр грянул во всю мощь. Михаил вскочил на подножку. Поезд тронулся.

«Фронт. Я провожаю его на фронт!» – словно впервые, с леденящим ужасом осознала это Тася. И даже плакать не смогла – во все глаза, не моргая, смотрела на убыстрявшие ход вагоны, пока последний, вильнув на стрелке, не скрылся в морозной дымке…

Действие романа «Белая гвардия» обрывается зимой 1919 года. Неизвестно, что произойдет с его героями дальше. Некий свет оптимизма, исходящий от намеченного автором в финале предчувствия новой жизни, позволяет надеяться на лучшее. В духе советских романов об индустриализации и формировании новой интеллигенции.

Реальность же не оставила места иллюзиям. Булгаков завершил повествование о Турбиных, выведя действие к слабо манящей надежде, – иначе и мечтать о публикации было нечего. Но сам знал другое.

«Жизнь-то им перебило на самом рассвете… Мать сказала детям – живите!

А им пришлось мучиться и умирать».

«Пришлось мучиться и умирать» – это сказано в самом начале романа «Белая гвардия», над которым Булгаков работал в 1923–1924 годах. Слова оказались пророческими.

Варвара Михайловна умерла от тифа 1 февраля 1922 года в Киеве в квартире Воскресенского. Потрясенный смертью матери, Михаил отправляет письмо сестре Наде, в котором пишет о том, чем она была в жизни детей, напоминает о необходимости сохранить дружбу во имя памяти матери.

На похороны в Киев находящийся тогда в полной нищете писатель поехать не смог. Незадолго до своей смерти, безнадежно больной, Михаил Афанасьевич сказал Надежде: «Я достаточно отдал долг уважения и любви к матери. Ей памятник – строки в “Белой гвардии”.

Иван ушил с белыми, эмигрировал в 1919 году, те успев получить высшего образования. Попал в Париж, гди играл на балалайке в русских ресторанах, работал таксистом, писал прекрасные стихи. Оторванный от родных корней, этот сугубо домашний, воспитанный ютоша с огромным трудом выживал в эмиграции, что плохо удавалось и значительно более сильным людям. Но в конце концов спился, играя на балалайке по дешевым притонам.

В том же году с Белой армией ушил и Николай, осел в Загребе, где продолжил учение на биологическом отделении университета. Нищенствовал, голодал, изнемогал от одиночества и тоски по близким. Работал с тифозными больными и в оспяных бараках. Николай Афанасьевич, человек талантливый и целеустремленный, несмотря на все лишения эмиграции, стал видным профессором-микробиологом. Уехал в Париж, женился на дочери бывшего киевского профессора. Смерть Николая была нелепа. Он отправился искать игравшего в трущобах на балалайке Ивана. Простудился и умер от воспаления легких в 1966 году.

После выхода в свет романа «Белая гвардия» Варя написала Михаилу гневное письмо: «Какое право ты имел отзываться так о моем муже? Ты мне не брат после этого».

Леонид Карум, сбежавший в Москву в 1919 году, когда Киев заняли белые, поселился у Нади Земской – сестры жены. Потом скрывался еще где-то. В конце 1920-х его и мужа Надежды – филолога Андрея Земского, не имевшего никакого отношения к Белому движению, – арестовали. Земского выслали в Красноярск, куда к нему приезжала жена Надя. Карума – в Новосибирск. Варя оставила квартиру в Киеве и уехала к нему. В Новосибирске давала уроки музыки, Леонид Сергеевич преподавал немецкий и латынь. Однако Карум оставил Варю, женившись на молодой женщине. Варвара Афанасьевна – знаменитая «Елена рыжая», обворожительная, трепетная, мужественная и хрупкая героиня «Белой гвардии», умерла в 1954 году в больнице для слабоумных.

Сынгаевский (Мышлаевский) и баритон, послуживший прототипом Шервинского, ушли с белыми и оказались в эмиграции.

Печально сложилась судьба инженера Листовни-чьего (Василисы). Полковник деникинских войск, служивший на оборонительном участке, был арестован красными и погиб в тюрьме.

Был арестован и, вероятно, расстрелян священник церкви Николы Доброго А.А. Глаголев.

Этот трагический финал судеб представителей семейства Булгаковых и их окружения отличается от перспективы, смутно, но все же оптимистически намеченной писателем в “Белой Гвардии”. Булгаков издавал свой роман в большевистском государстве, и расставленные в нем политические акценты вполне объяснимы. Верным же остается отсчет от данной в романе характеристики Алексея Турбина, «постаревшего и помрачневшего после 25 ноября 1917 года». Эта дата явилась определяющей и в трагедии семьи Булгаковых, народа, России.

А также в судьбе писателя – «отщепенца», «чуждого элемента» Булгакова, замученного нищетой, творческой нереализованностью, преследованиями литературной просоветской клики.