Текст книги "Глянцевая женщина"
Автор книги: Людмила Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
– О каких именно пристрастиях? – спросила Валентина.
Кронин достал из портфеля упакованный в целлофановый пакетик кружевной платок.
– Это ее?
– Да нет. Я никогда таких платочков не видела у Алины.
– А духи? Платок пропах духами. Это ее духи?
Он поднес к лицу девушки пакетик с платком.
– Что вы, нет! – улыбнулась Валентина. – Она любила сладкие духи. А эти… – она вдруг рассмеялась, – они пахнут помойкой!
И сразу все очарование пропало! Кронин был поражен: перед ним сейчас была обыкновенная девица – из вполне современных – и чуточку даже вульгарная. Смех у нее был резким, хрипловатым, голос при этом изменился, и стало ясно, что, только когда девушка говорит тихо и смотрит на вас просто и немножко печально, она производит впечатление нежной и застенчивой Но – увы! Это только обман. В обычной жизни она может быть и грубоватой, и вульгарной, и скорее всего такой же наглой и бесстыжей, как и все прочие из ее окружения. Тонкие черты лица уже не спасали положения. И эти пушистые, дымчато-голубые волосы больше не делали ее облик таинственным. Просто красивые – и только. А большие голубые глаза… Ну большие. Ну голубые. Что, кстати, не такая уж и редкость.
– А где нашли этот платок? – вдруг спохватилась Валентина.
Кронин замялся, и она догадалась:
– Там? У них?
– Да. Рядом…
– Рядом с сестрой?
– Да.
Виктор Петрович подумал, что девушка заплачет, но глаза ее оставались сухими, только казались запавшими и уж совсем огромными. Под ними обозначились темные тени, как от бессонницы. Он угадал. Валентина очень тихо произнесла:
– Я не спала всю ночь. Сначала мы с матерью хотели туда бежать, но потом подумали, что Юльку напугаем. Ребенок ведь ничего еще не знает. Я вчера не была на работе – мать приболела. А сегодня решила пойти. Но отпрошусь, наверное. С матерью приступ был вчера. Наверное, придется в больницу положить. Она с утра вчера, как чувствовала, места себе не находила. То сердце, то давление. А уж после того, как милиционер сказал… Он только за порог – а она в обморок. «Скорую» вызвала, сделали ей укол, врач говорит – давление прыгнуло. А она полежала немного и давай собираться – пойду туда, кричит. Я ее стала уговаривать. Только и убедила тем, что Юльку напугаем. Да и зачем туда-то? Сестры там больше нет. Он и на опознание ходил, – Валентина явно имела в виду мужа убитой сестры, Евгения, – и о похоронах уже хлопочет… Все сам. А нас как будто нет. Как теперь Юлька с ним останется?
Валентина заплакала. Кронин исподтишка огляделся. В холле никого не было, кроме приемщицы, сидевшей за столом. Она что-то писала в толстой огромной тетради и на них никакого внимания не обращала.
– Я ее вырастила, – продолжала Валентина.
– Да, мне сказали.
– Кто? – вскинулась девушка. В глазах ее почему-то мелькнул испуг.
«Что это она вдруг?» – подумал Кронин. А вслух сказал:
– Соседка. Гринева Елена Ивановна.
– А-а… – девушка, вздохнула, успокаиваясь, – это которая артистка? Она не знает ничего.
– А что она должна знать?
– Да ничего. Ну просто… Ведь она из другого подъезда. Мы с ней почти и не знакомы.
– Но она хорошо отзывалась о вас. Говорила, что вы и еще в школе учились, то есть были еще ребенком, а о племяннице заботились – гуляли с ней, водили в детский сад.
– Да не в школе. В училище. Я после восьмого класса пошла учиться на закройщицу.
Девушка прятала глаза и цедила теперь слова неохотно, сквозь зубы.
«Что-то тут кроется», – подумал следователь. Но как узнать – что именно? Может, не торопить события? Он решил, что на первый раз хватит. Ну а там видно будет.
– Валентина, – назвал он девушку по имени и внимательно посмотрел ей в глаза, – я вас очень прошу, если вы что-то вспомните… ну… что-то подозрительное в поведении окружавших вашу сестру людей, позвоните мне.
Он дал ей визитку, где значился и номер его домашнего телефона.
– Да и вообще звоните.
Они одновременно встали с кресел.
– Мне интересно все, – продолжал следователь, – для вас какая-то деталь покажется незначительной, а для меня может быть важной. Убийца должен быть наказан, вы согласны?
Она кивнула.
– Так позвоните?
Она снова кивнула. Кронин повернулся и не оглядываясь вышел на улицу. Он постарался выкинуть из головы первое впечатление от голубых огромных глаз и пепельных волос, от худенькой, беззащитной фигурки, которую хотелось спрятать в больших мужских ладонях, как птенца, выпавшего из гнезда…
– Какой же я болван! – бормотал он, шагая в криминалистическую лабораторию.
Экспертиза показала, что кружевной платочек, найденный на месте преступления, пропитан французскими духами. Эго была так называемая композиция из трех составляющих – духов «Черная магия», «Опиум» и «Пуазон».
– Да это прямо говорящие названия, – усмехнулся Кронин.
Эксперт Юлий Романович Жданов – худощавый, высокий человек с бородкой клинышком – поправил очки и произнес:
– Ищите не просто женщину, а роковую женщину. Эта взрывоопасная смесь призвана делать из мужчин осатаневших от вожделения самцов. Однако должен вам сказать, что роковые женщины, как правило, плохо кончают. Так что поторопитесь с поисками, пока один из ее воздыхателей не прирезал неверную где-нибудь в темном углу.
– А что, роковые женщины все неверны? – с интересом спросил Виктор Петрович.
– Как правило. Нет, точнее – все и всегда. Они на этом строят свои взаимоотношения с противоположным полом. Завоевывают и бросают. Самоутверждаются таким образом.
– А что с отпечатками пальцев на звонке?
– Не установлены. Отпечаткам хозяев не идентичны.
– Может, соседи? Или почтальон?
– Или убийца. Отпечатки свеженькие, поверх других. Очень отчетливые.
– Ну что ж… Это уже кое-что. Будем искать.
В тот же день следователь решил снова навестить подозреваемого и вдовца в одном лице. Обвинение против Шиманского не было выдвинуто, но Кронин, хотя и не склонялся в пользу одной какой-то версии, невольно чувствовал предубеждение по отношению к Евгению Леонидовичу. Ну не нравился он ему – и все тут! Следователь ведь тоже человек. И его тоже одни люди привлекают, а другие отталкивают. Шиманский же мало того, что был истериком, еще и явно страдал манией величия. Вчера, когда следователь еще раз скрупулезно осматривал место преступления, Шиманский стоял в позе Наполеона, скрестив руки на груди, и скорбно усмехался: дескать, я понимаю, что меня подозревают эти бесчувственные люди. Им нужен козел отпущения, они готовы обвинить и без того безмерно страдающего человека, кристально чистого к тому же. Это читалось в его взгляде, в его ответах, которые он нехотя цедил сквозь зубы:
– Ничего не похищено. Впрочем, в моей обители, как видите, нечего красть. Я беден. Я ведь не бизнесмен. Я всего лишь кандидат искусствоведения.
На вопрос о том, где у них обычно хранился молоток, он гордо заявил:
– Эти руки не предназначены для черной работы. Я в своей жизни не забил ни единого гвоздя. И в моем доме не имелось столярных и плотницких инструментов.
Он говорил: «Мой дом, моя обитель» – так, точно он жил здесь в полном одиночестве.
Поднимаясь по лестнице, Виктор Петрович с неудовольствием подумал, что встреча с этим напыщенным субъектом вновь ничего не прояснит и делу не поможет. Лучше было бы вызвать его повесткой в прокуратуру, но лишний раз побывать на месте преступления не помешает. И он нажал кнопку звонка. К его изумлению, дверь открыла Елена Ивановна.
– Вы?! – вместо приветствия воскликнул Кронин.
– Ну а что тут особенного? Мы же соседи. Я зашла помочь. У девочки слегка поднялась температура. Все-таки май нынче холодный, а она бегала без шапочки и, вероятно, простудилась. Вот я и вызвалась с ней посидеть, пока Евгений Леонидович отлучился по делам в связи с похоронами. Заодно прибралась тут немного и обед приготовила.
Сейчас актриса выглядела поварихой или же приходящей домработницей. Виктор Петрович вновь удивился ее умению перевоплощаться безо всякого грима. Ни за что не поверил бы, что эта женщина в низко повязанном платочке и старом тренировочном костюме может выглядеть как королева на светском рауте.
– Ну проходите же, – пригласила она, – Юленька спит, Евгении Леонидович сказал, что подойдет только после семнадцати, так что у нас есть время поболтать.
Заглянув в комнату девочки и удостоверившись, что та и в самом деле спит, Елена Ивановна поманила следователя за собой.
– Вот, – торжественно проговорила она, доставая из картонной коробки в спальне супругов толстую тетрадь, – дневник Алины. Вы ведь не проводили настоящий обыск. А я провела. И нашла эту тетрадочку на дне коробки со старыми тряпками. Я не успела прочитать ее, так только, пролистала. Алина пишет в основном о том, как она нравится мужчинам, сама не понимая почему. Она была умной женщиной и оценивала себя критически. Считала, что в ней мало светского лоска и шарма, в отличие от ее подруги Светланы, но мужчины предпочитают именно ее. Ну и все в таком духе. О чем еще думают молодые? – усмехнулась Елена Ивановна. – Да только о любви. В особенности девушки и молодые женщины.
В это время послышался звук отпираемой двери. Гринева успела спрятать Дневник на прежнее место и выскочить в прихожую. Виктор Петрович поспешил за ней. Вошел сумрачный хозяин квартиры и помрачнел еще более, увидев следователя.
– Здравствуйте, Евгений Леонидович, – попытался улыбнуться Виктор Петрович.
Хозяин квартиры буркнул что-то неразборчивое и прошел в кухню. Елена Ивановна и Виктор Петрович проследовали за ним.
– Я вам сейчас чайку налью, – засуетилась пожилая дама, – чтобы вам было комфортнее беседовать.
– Не стоит, – остановил ее Евгений Леонидович, – следователь ведь допрашивать меня пришел, а не чаи тут распивать.
Елена Ивановна застыла на пороге кухни.
– Как Юлия? – спросил Шиманский.
– Спит. Ей намного лучше. Температура, кажется, спала.
– Спасибо вам.
Шиманский слегка поклонился пожилой даме и выжидающе посмотрел на нее.
– Угу. Пожалуйста.
Она немного помолчала.
– Ну я пойду.
Хозяин молча кивнул. Елена Ивановна удалилась. Шиманский посмотрел на следователя и указал на табурет:
– Прошу. Как говорится, в ногах правды нет.
Они сели за накрытый к чаю кухонный стол напротив друг друга.
– Ну так и что еще вы хотели узнать у меня? – явно нервничая, заговорил хозяин.
– Что еще? Да я от вас пока вообще ничего не узнал.
Виктор Петрович не собирался подыгрывать Шиманскому. Хочет тот изображать оскорбленную невинность – пусть надрывается.
– Евгений Леонидович, я понимаю ваши чувства, – заговорил он снова, но хозяин его перебил:
– Мои чувства вас совершенно не касаются.
«Ну почему он так агрессивен?» – подумал следователь, глядя на мрачного, взъерошенного человека. Тот был небрит, в несвежей рубашке и в растянутом стареньком свитере. Под глазами – черные круги. Эту ночь он провел явно без сна. Да, он страдает. Но почему так зол на следствие? Думает, что его подозревают? Но он, как умный человек, должен ведь понимать, что в случае убийства подозревают всех, даже тех, у кого неопровержимое алиби. А его алиби явно хромает. Он мог вполне отвести ребенка в школу, вернуться, совершить убийство и спокойно отправиться по магазинам: соседи в их подъезде почти все на работе, и вряд ли кто мог бы его увидеть в этом случае. Так что, казалось бы, он должен быть более лояльным, должен сотрудничать со следствием, чтобы снять с себя подозрения. А вместо этого куражится и даже откровенно хамит. Почему? Скверный характер, заносчивый нрав, или тут что-то другое?
– Ну что вы смотрите так на меня? – вдруг взорвался хозяин. – Что – думаете, я ее убил? Эти руки в Крови, да? Вы так считаете?
Он вытянул вперед слегка дрожавшие ладони.
– Так арестуйте меня, в чем же дело? Арестуйте, казните, пусть мой ребенок останется сиротой. Чего вы ходите вокруг да около? Я же вижу по вашему взгляду, до какой степени вы ненавидите меня!..
– Я? Вас?! – Виктор Петрович был ошеломлен.
– О-о, только не надо делать такого удивленного лица, – поморщился Евгений Леонидович, – к тому же я привык к всеобщей ненависти. – Он горько усмехнулся. – Обыватели ненавидят людей неординарных, одаренных. Зависть и ненависть окружающих сопровождают меня едва ли не с пеленок!
«Да он же сумасшедший, – ахнул в душе Виктор Петрович, – но если так…»
Внезапно послышались торопливые шаги, и в кухне снова появилась Елена Ивановна.
– Ну а вам-то что надо здесь?! – накинулся на нее Шиманский. – Что вы тут ходите, вынюхиваете, выслеживаете?..
– Она пришла предупредить, что я иду к тебе, душегуб! – с этими словами в кухню буквально ворвалась сестра убитой, Валентина. И – о Боже! Это была совсем другая девушка! Кронин не узнавал ту – нежную и беззащитную, которую он видел этим утром.
По ее виду можно было догадаться, что она слегка выпила. Кронин был поражен. Уже там, в ателье, он был разочарован ее вульгарным смехом, теперь же она вызвала в нем отвращение. Пышные волосы Валентина забрала в неказистый пучок, из которого выбивалась небрежная прядь, рот намазала яркой помадой. Картину дополняли потрепанные джинсы и полосатая футболка. Какая уж тут мадонна! Ни кротости, ни нежности в лице. Только ненависть, исказившая тонкие черты. «И вот это могло мне понравиться?!» – мысленно ахнул Кронин.
Валентина, увидев его, с наигранной веселостью воскликнула:
– О, господин следователь! Что ж, тем лучше. У нас от следствия секретов нет. Я вам советую арестовать его, – указала она на Шиманского, – раз вы нашли здесь надушенный кружевной платочек, значит, он баб сюда водил. Из-за любовницы и грохнул мою сестру. Надоела она тебе, да? А я тебе не надоела?
Она двинулась было к Шиманскому, но тут послышался детский голосок, и на пороге появилась заспанная дочка Евгения Леонидовича.
– Папа, чего вы расшумелись тут? – протирая глаза кулачком, слегка рисуясь в присутствии посторонних, капризно и ненатурально Захныкала она. – Я так сладко спала, а вы все раскричались, как на базаре.
– Прости, Юленька, доченька, – заговорил Шиманский ласково, – иди сюда.
– Я хочу к маме.
В кухне повисла тишина.
– Мама… уехала, – выдавил из себя Шиманский.
– А про какую маму ты сказал? – хитро прищурившись, спросила девочка.
В помещении стало так тихо, точно оно было пустым. Девочка вдруг хихикнула и убежала. Она вернулась почти в ту же секунду, неся в руках уже знакомую Кронину тетрадь.
– Мамочка, – заговорила девочка неестественно писклявым голосом, – вела дневник. То есть не мамочка, а моя тетя. Моя мамочка вот. – И она ткнула пальцем в Валентину. – А я-то думаю: чего ты со мной возишься? А ты, оказывается, аж в восьмом классе родила меня! Ничего себе! Если я тоже рожу в восьмом классе, то ты очень и очень] скоро станешь бабушкой!
И девочка захохотала. Никто из взрослых был не в состоянии остановить ее – настолько все были ошеломлены. А она, кривляясь и рисуясь, продолжала:
– Папочка мой уже был женат на твоей сестре, на моей тете-маме, а ты к нему в постель залезла и совратила его, да? Тут все написано! – потрясла она тетрадкой. – Так что я все теперь про всех вас знаю. Я же не маленькая, я все понимаю больше вашего, не думайте! Потом тебе завидно стало, что моя тетя-мама живет с мужем и с твоей дочкой, и ты взяла да и убила ее, да?
Девочка вдруг упала на пол и забилась в истерике:
– Не уехала мама моя, не уехала! Ее убили! Мне сказали в школе! Вот потому я заболела, а вовсе не от какой-то там простуды!
Она захлебывалась в рыданиях и билась об пол головой. – Я ненавижу вас! Все взрослые вруны!..
Наконец Евгению Леонидовичу удалось унять девочку. Он усадил ее на колени и прижал к себе.
– Ну, успокойся, успокойся, – приговаривал он, – все совсем не так, как ты думаешь. Мамочка много фантазировала…
– Она хотела стать писательницей, – заговорила вдруг Елена Ивановна, – придумывала разные сюжеты, она сама мне говорила. Так что это совсем не дневник.
Елена Ивановна подняла с пола тетрадку.
– Это наброски будущего детектива. Здесь все придумано. Мы вместе с твоей мамой обсуждали этот сюжет, поэтому я знаю. Я тоже собираюсь писать детективы. Это я посоветовала ей писать так, как будто бы пишет дневник, тогда читатель поверит, что все описанное в детективе – правда. Ты и была первым читателем, и ты поверила.
– Кто же моя мама? Настоящая? – спросила девочка осипшим от слез голосом.
Взрослые переглянулись. Ребенок их объединил. Все забыли о цели прихода и следователя, и Валентины. Надо было решать, что ответить. Сказать, что мама настоящая убита? Или что мама – Валентина, которая жива и стоит рядом? Ну а вдруг Валентина – убийца? И тогда травма будет еще большей. Все эти мысли пронеслись в голове следователя. И тут опять заговорила пожилая актриса:
– У тебя одна мама, я же сказала.
– А где она?
– В больнице, – заявила Елена Ивановна, – у нее был сердечный приступ, и я вызвала «скорую».
– А мне можно к ней? – спросила Юля, оживляясь.
– Пока нельзя. Положение очень серьезное. Наберемся терпения. Ты у нас девочка неглупая, так что можешь понять, что мы и сами все немножко нервничаем, поэтому ведем себя неадекватно.
Слово «неадекватно», не понятое ребенком, подействовало, однако, должным образом: Юля стала серьезной и больше не плакала и не впадала в истерику. С ней разговаривали, как со взрослой, ее убеждали, заверяли, с ней считались, а не отмахивались, как от назойливой мухи.
– Я пойду погулять! – Девочка спрыгнула с коленей отца, чмокнула его в щеку и убежала в прихожую.
– Только оденься потеплее и никуда от дома, хорошо? – встревоженно прокричал, выглянув в коридор, Евгений Леонидович.
– Ну что я – глупая совсем? Я только во дворе. Может, Сашка с Наташкой гуляют. Я с ними!..
Девочка, хлопнув дверью, убежала.
Некоторое время в помещении царила полная тишина. Актриса и следователь были потрясены сообщением девочки. Наконец Кронин пришел в себя и обвел глазами присутствующих.
– Насколько я понимаю, в деле вскрылись новые обстоятельства? – Он взял из рук Елены Ивановны дневник и спросил, обращаясь к хозяину дома: – Все, что написано здесь, правда?
Евгений Леонидович вздохнул и опустил глаза.
– Да правда, правда, – усмехнулась Валентина, – и он действительно ни в чем не виноват. Он даже плакал потом… После того, как… все получилось… В общем, нечаянно.
– Не ври! – вскинулся Евгений Леонидович. – Ты ненавидела Алину, разве нет?
– Можно подумать, ты ее любил, – парировала девушка.
Евгений Леонидович оставил реплику без внимания. Глаза его были полны слез.
– Она была совсем еще пигалицей, а уже одевалась как взрослая. И макияжем пользовалась, да и дымком попахивало от нее. А когда жена спрашивала – не курит ли она, все отрицала.
– Давай я расскажу, мямля, – прервала его девушка.
– Не смей унижать меня! – вскричал Евгений Леонидович.
– Да ладно, – отмахнулась девушка, – вы не думайте, он не паскудник, не этот, как его… не педофил. Он просто тряпка, об которую вытирают ноги все, кому не лень.
Евгений Леонидович снова дернулся было с намерением возразить, но потом как-то сник и промолчал.
– Мы с матерью живем в однокомнатной халупе, вот она и сбагрила меня к сестре. Тут же трехкомнатная все-таки. И школа рядышком, под боком. Ну и вот… – она прокашлялась и опустила глаза в пол, – мне действительно было четырнадцать, но я… интересовалась этими вопросами. Акселератка, – усмехнулась она и вздохнула. – Алина была на работе, а этот, – она кивнула на Шиманского, – еще в постели валялся. Я взяла да залезла. Мне интересно было, что он станет делать. Думала – отругает, сестре расскажет про мои художества… И пусть! Она меня вечно пилила – все делаю не так. Вот пусть позлится. Пусть испугается, что мужа отобью. Я хулиганила, а он… Тряпка безвольная. Против ребенка устоять не мог. Взял бы нашлепал, пригрозил… Так нет! Он возбудился! – Девушка перешла на крик. – Вы представляете, какой придурок? Сам бормочет: «Нельзя, уходи», а сам гладит… Дурак! Идиот!
Она вдруг горько разрыдалась.
– А потом стал живот расти… Алина с матерью заметили… С расспросами полезли. Я раскололась. Что тут было! Они друг друга чуть не поубивали. Ну а потом меня в деревню увезли. Якобы я больная. И Алина со мной – якобы она беременная. Так все и получилось… Но я ее не убивала. Это правда.
– А у тебя есть алиби? – отрывисто и зло спросил Шиманский.
– А у тебя? – вскинулась девушка. – Ты мог спокойно Юльку в школу отвести, потом вернуться, грохнуть топором жену и убежать по магазинам за покупочками – алиби обеспечивать себе.
– Ну а ты где была?
– На помойке! В девять я мусор выносила, до десяти я пылесосила и убирала квартиру.
– А почему же ты была вчера не на работе? Пятое мая, среда, для всех российских граждан – рабочий день. Только не для тебя. Хорошо погуляла на майские праздники? До белой горячки допилась? Вот потому и убила родную сестру. И не надо разыгрывать тут перед нами невинную овечку, не надо говорить, что Алину убили топором. Ты ведь сама прекрасно знаешь, что молотком, а не топором. Где ты его взяла, пьянчужка? У нас в хозяйстве инструментов нет.
– Я не пьянчужка! – выкрикнула девушка.
– Да от тебя и сейчас разит как от винной бочки!
– Молчи, убийца!
– Сама убийца?
Валентина бросилась на Евгения Леонидовича с явным намерением вцепиться ему в волосы. Кронину с трудом удалось их разнять. Он вывел Валентину в прихожую, заставил одеться и проводил до самого выхода из подъезда. Наверху со стуком захлопнулась дверь. Виктор Петрович, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал на второй этаж и нажал кнопку звонка. Ему тотчас открыла Елена Ивановна.
– А вы тут не распоряжайтесь! – накинулся на нее хозяин дома. Однако чинить препятствия не стал. Он вяло отвечал на вопросы следователя, затем покорно подписал протокол, никак не отреагировав на изъятие дневника покойной супруги.
Из подъезда Елена Ивановна и Виктор Петрович вышли вместе.
– Найдется минутка для чашечки чая? – спросила Елена Ивановна.
– Да. Пожалуй.
Виктору Петровичу и впрямь захотелось отдохнуть душой в уютной сказочной квартирке пожилой актрисы. Вновь его поразил портрет в просторном холле.
– Это вы? – спросил он.
– Да. В роли леди Гамильтон. Это так, бутафория. Не настоящий портрет. Его писали театральные художники для спектакля. Когда действие происходило в апартаментах, сверху, с колосников, спускали на проволочном креплении два портрета – лорда Нельсона и леди Гамильтон. Когда спектакль сняли, я забрала портрет домой. Хорошо, что здесь высокие потолки, – в хрущевке он не поместился бы.
– У вас прекрасная квартира. Необычная.
– И досталась она мне совершенно случайно. Появились в стране новые русские, которые покупали по нескольку квартир на этаже, делая полную перепланировку. Шел как раз капитальный ремонт в этом доме, новые русские раскупили себе жилплощадь в подъезде, и по плану оставался этот вот клочок – не двухкомнатная, не однокомнатная, а нечто среднее. А так как я давно стояла на очереди, мне и подсунули его. А оказалось, что квартира получилась, после того как сменили все перекрытия и передвинули стены, чрезвычайно оригинальной конфигурации. Вы видите – крохотная прихожая, но зато с антресолями и встроенным шкафом. Дальше – холл. Я повесила портрет, поставила диванчик, настелила овечьих шкур, прибила полки с книгами на все стены, и получилось еще одно уютное помещение. Да, я люблю свою квартиру. Она какая-то… моя. Мне не нужны ни роскошь, ни так называемый евроремонт. Мне нужна атмосфера. Мое любимое занятие – размышлять о загадках бытия.
– Философский склад ума.
Виктор Петрович сидел за кухонным столом и ждал предложенной ему чашки чая. Наконец чай был подан. Оказалось, что Елена Ивановна курит.
– Так, немножко, – смущенно сказала она.
Они курили, пили чай и негромко, спокойно беседовали. Кронину стало так уютно и покойно, как давно уже не было. Вот так вот можно встретить наступающую старость, думал он. Бёз паники, без сожалений об утраченном – спокойно, мудро и достойно.
– О чем задумались? – спросила Кронина актриса.
– О старости, – брякнул он не подумав.
– Да, вы правы, – спокойно проговорила пожилая женщина, – старость – не худшее время жизни. Впрочем, это не ново, на Западе тоже многие считают так. Но там старики, всю жизнь работавшие, чтобы обеспечить себя, наверстывают упущенное и гордятся своей моложавостью, а не мудростью. Демонстрируют силу, подвижность, мечутся как угорелые по белу свету, чтобы все увидеть, везде побывать. Мозги у них как в юности дремали, так и в старости. В юности надо было работать, чтобы зарабатывать, а в старости – урвать у жизни то, на что времени не хватило в молодые годы. В нашей стране было иначе: мы могли не толкаться локтями, не бежать наперегонки – не было у нас этих блошиных бегов. Богатым быть в Стране Советов было непрестижно, это не поощрялось. Мы много читали, много думали. Те, кто хотел. Карьеристы же делали карьеру, втихаря барахло наживали и потом смяли нас, других, в лепешку. Это не ностальгия, потому что у нас было много недостатков. Прежде всего так называемая партноменклатура. Они держали нас за быдло. Им надоело есть икру под одеялом и захотелось шика, блеска, роскоши напоказ. Но те, кто тихо жил, без суеты и агрессивного напора, не были быдлом. Они мыслили и набирались мудрости всю жизнь. В нашем сознании существует концепция справедливого жизнеустройства на земле. Человечество примет ее – деваться некуда. Иначе люди, или нелюди, не знаю, как точнее их назвать, вырубят все леса и загадят, а потом и вообще уничтожат планету.
Они немного помолчали.
– Ну-с, – после паузы произнес Кронин, поглядывая на пожилую женщину с хитрой усмешкой, – а что вы скажете теперь, располагая кое-какой информацией, о нашем общем деле?
– О! Благодарствуйте! – рассмеялась Елена Ивановна. – Меня, кажется, приняли в элитное подразделение экстра-сыщиков. Что ж, постараюсь оправдать ваше доверие.
Пожилая женщина вдруг быстро вскочила и убежала в комнату.
– Я сейчас! – крикнула она на ходу.
Виктор Петрович даже и не удивился. За время общения с Гриневой он понял, что эта женщина постоянно меняется и в следующую минуту может предстать перед ним в новом обличье. И ее возраст – не помеха, потому что актрисой управляют те образы, которые она пожелает воплотить. Если захочет сыграть юную особу – сыграет, если старуху – то же самое. Тут либо мастерство, либо талант, либо то и другое вместе. Кронину даже показалось, что Гринева вообще не имеет своей телесной оболочки, а только сооружает ее по ходу действия, по мере течения событий ее жизни. Она, пожалуй, сама не замечает, сколь разительно меняется. Это вошло в привычку, а быть может, присуще этой женщине с рождения – кто теперь может утверждать что-либо определенным образом? Наблюдать за ней было весьма занимательно и даже доставляло удовольствие. «Если я встречу девушку с таким же темпераментом, фантазией, с такой же артистической натурой – непременно женюсь, – думал Кронин. – Я буду знать, что она не утратит этих качеств до самой старости, с ней никогда не станет скучно. И главное, она не превратится в наседку, в клушу, в глупую гусыню – словом, не обманет надежд. И у нас будет творческий союз, процесс, а не застой в семейной жизни, когда люди, безмерно скучая, так порой приедаются друг другу, что дом становится тюрьмой. Бр-р-р… Этого я не потерплю!» И тут он вспомнил Валентину. Сердце так больно сжалось, что он сам удивился. Кто ему эта девушка?! Он ее видел в общей сложности час с небольшим. И что? И почему ему так больно? Нафантазировал себе мадонну, увидев пепельные волосы и большие печальные голубые глаза… Но ведь было же это! Она стояла и смотрела так, как мог бы смотреть ангел небесный, спустись он на грешную землю. Просто – и в то же время… Как много было в этой простоте! Душа была! Нечеловеческая нежность. И кротость. Мудрая и всепрощающая. Как же так может быть? Святая дева, а через минуту – вульгарный смех и хриплый голос торговки рыбой. Удивительное дело. Тоже актриса? Все они актрисы. Поди тут разберись. «Наверное, так и состарюсь одиноким», – подумал он.
Размышления Кронина были прерваны появлением некоего персонажа, которого он уж никак не ожидал увидеть здесь. В джинсах, растянутой футболке и с растрепанными волосами на него в упор смотрела явно пьяненькая девица. Нет, конечно же, это была хозяйка дома, но каким-то необъяснимым образом она одновременно являлась и неким весьма знакомым существом.
– Что уставился? – высоким голосом с визгливыми интонациями накинулась на следователя сия экзотическая особа. – Давно не видел, да?
«Валентина! – ахнул про себя Кронин. – Ну конечно! Вот точно так же – руки в брюки – она стояла на пороге кухни в доме Евгения Леонидовича Шиманского. И эти интонации – ее!»
– Ты по мне не соскучился? – продолжала кривляться «девица». – А я так очень. Как наша доченька? Здорова? Ты зачем же убил ее мачеху? Зачем убил мою сестру, козел? Что молчишь? Отвечай!
– Я не намерен разговаривать в подобном тоне, – неожиданно даже для самого себя ответил Кронин.
– Ах, не наме-е-рен… Фу-ты ну-ты, какие мы интеллигентные! Прямо тошнит. Чего выпендриваешься, козел рогатый? Да, рогатый, не вздрагивай! Как будто сам не знал. Впервые слышишь? Врешь! Все знал! Я тебе отдалась и тут же бросила. Может быть, Юлька и вообще не твоя дочь, потому что потом я… Ладно, это тебя не касается. А уж как наставляла рога тебе моя сестрица Алинушка – это только слепой не увидел бы. Она хотела развестись с тобой – вот ты ее и грохнул. Чтобы квартирка не пропала, да? А то пришлось бы по суду делить жилплощадь. А ты ведь жадненький, наш Буратинка, да? Жадненький, жадненький. Ты потому и не работаешь нигде – чтоб на семью не тратить деньги. Вернее, ты официально не работаешь. Но я узнала где-то ты лекции почитываешь втихаря, опять же картинок из музея натаскал и антикварам толкаешь за доллары. Какую-то книжонку написал и получил за нее денежки, а Алине об этом ни слова. Да ты же криминальный элемент?
– Чушь, – уверенным тоном произнес Виктор Петрович. – Ишь как спокойно говорит… А почему же ты не падаешь тут в обморок? Почему ты не бьешься в истерике и не орешь? Или ты только перед следователями разыгрываешь эту комедию? Со мной не надо притворяться, да? Вот ты такой и есть на самом деле – спокойненький такой преступничек, эгоистик такой мерзопакостный. Признавайся – убил? Ведь у тебя же была баба. Ее платок нашли в прихожей. Весь пропитанный вонючими духами. Мы с Алиной такие духи не покупали никогда. Нам ведь чего-нибудь попроще. А ты нашёл какую-то дорогую шлюху. Из-за нее ты – в и убил Алину.
– Лгунья, – решил вновь подать реплику Кронин.
– Нeсмей меня так называть?
Лже-Валентина топнула ногой и… разрыдалась.
