Текст книги "Глянцевая женщина"
Автор книги: Людмила Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
– А вот и подозреваемый номер один.
– И как же я могла это сделать? – тотчас же подступилась к нему Инга. – Я же была в кабинете у Миры Степановны, когда все произошло.
Козлов вначале растерялся от неожиданного напора, но потом с видимой охотой вступил в дискуссию:
– У всех преступников всегда наготове железное алиби. Вам не обязательно было сталкивать ее своими руками.
– Да она бы не справилась-, – расхохотался высокий и худой человек с дешевой сигаретой без фильтра в руке – актер Гриньков Сергей Иванович. – Вы посмотрите на нее, Павел Николаевич, и сравните с габаритами Тучковой.
– А я и говорю, – продолжал тот, – что она наняла убийцу.
– А мотив? – ехидно спросила Инга.
– Ну… – протянул Павел Николаевич, – мотив-то у вас есть. Все знают, что вас взяли на роль Анны Карениной. Взять-то взяли, а роль-то не дали. Вот и мотив.
– Какой у вас острый аналитический ум! – восхитилась Инга.
– А чем плох такой мотив? – не сдавался ее обвинитель. – Люди и из-за меньшего на убийство идут. А уж из-за роли-то… Да актеры готовы друг другу глотки перегрызть из-за такой-то роли. Тем более актрисы. – И он, довольный собой донельзя, громко расхохотался.
– Вот я и говорю, – продолжала ехидничать Инга, – что вы настоящий Шерлок Холмс – сразу нашли виновного, сразу поняли, что у меня липовое алиби, что я не своими руками убила соперницу, а наняла кого-то. – Она сделала паузу для пущего эффекта, а потом с убийственным сарказмом в голосе произнесла: – Только вот когда я его успела нанять?!
– То есть? – не понял Павел Николаевич.
– Вот вам и то есть. Сами подумайте – я подошла к расписанию, увидела, что роль в приказе о распределении дали не мне, а другой актрисе, и сейчас же решила, что ее надо убить. Да вот беда – Аркадий Серафимович меня в ту же минуту позвал в кабинет Миры Степановны. Так что не получается, многоуважаемый Шерлок Холмс. Не успела бы я воплотить свой грязный умысел на деле.
– Получил, Павел Николаевич? – вновь рассмеялся Гриньков.
– А ты, Гриньков, не торжествуй, – огрызнулся тот. – Тебе лишь бы порадоваться чужому промаху.
– Еще бы! – воскликнул Гриньков. – Ты обвинил невинного ребенка в таком смертном грехе, как убийство! Еще бы мне не радоваться, что это дитя умеет постоять за себя!
«Дитя так дитя, – подумала Инга. – И пусть меня воспринимают как наивную дурочку. Оно для дела-то полезнее».
– Простите, пожалуйста, – обратилась она к Гринькову, раскрывая пошире голубые глаза и хлопая ресницами, – как ваше имя-отчество?
– Сергей Иванович, – расплылся тот в улыбке. – А вас Инга зовут? Очень, очень приятно, Инга. Вы не думайте, мы тут незлые.
– Мы тут пивом измученные, – вступил в разговор тот самый субъект, который искал себя в распределении на первых ролях и которого в театре все называли просто Стасиком.
– Не все пьют пиво, Стасик, – проговорил назидательно Гриньков.
– Конечно, некоторые водяру хлещут, – тотчас же парировал Стасик.
– Кто – я, что ли? – возмутился Гриньков. – У меня язва, мне нельзя.
– У всех язва и пиелонефрит, но все надрываются. Если не пить – вообще с ума сойдешь.
Разговор уходил в какое-то совершенно не нужное Инге русло. Необходимо было незаметно вернуть его к произошедшей трагедии. Видно было, что судьба бедолаги Тучковой никого здесь не волнует, но как предмет для обсуждения вполне годится.
– А кому еще, кроме меня, может быть выгодна смерть Тучковой? – спросила Инга очень громко и на высоких нотах, изображая очаровательную непосредственность.
На площадке воцарилась полная тишина. Вопрос остался без ответа. И Стасик, и Гриньков, и Павел Николаевич сделали вид, что не услышали его, и быстренько ретировались. Гриньков преувеличенно громко приветствовал поднимавшуюся по ступенькам молоденькую инженю Шулепову, Павел Николаевич подошел к Павивановой и Крученкову – семейной паре заслуженных артистов, имевших, по слухам, большое влияние на Миру Степановну, а Стасик Провоторов заговорил о чем-то с народной артисткой Пуниной, искательно заглядывая ей в глаза.
Этого Инга не ожидала. Как же она расследует преступление, если никто не хочет говорить на эту тему? Ну и трусы… Разбежались как зайцы при одном лишь невинном вопросе. Каково же следователю работать с такими горе-свидетелями?! И почему они так испугались? Впрочем, это понятно. Тучкова была явной фавориткой Миры Степановны, ей завидовали и ее не любили. Кроме того, она, наверное, «стучала» руководству на коллег, коль скоро Аркадий Серафимович обмолвился, что эта тихушница любила гадить за спиной, да еще и наслаждалась при этом своей тайной властью над окружающими… Вот никто и не хочет свидетельствовать ни за, ни против версии об умышленном убийстве. Многие, может, даже радуются в душе такому исходу, видят в этом перст Божий.
«Не дай Бог до такого дойти!» – вздохнула Инга про себя.
Ей вдруг так жалко стало этих забитых и озлобленных людей – они зависимы настолько, что даже и не в состоянии оценить объективно всю степень своего унижения. Работают буквально за копейки, и работают на износ. Театр маленький, ему нужны дотации, которых явно не хватает, поэтому труппа, вероятно, разъезжает по сельским гастролям на плохоньком автобусе, играют по два спектакля в день, а перед Новым годом – и по три, когда идут детские сказки.
И постоянно репетиции, все новые и новые постановки, потому что немногочисленные жители города за какой-нибудь месяц-другой успевают отсмотреть весь текущий репертуар. Да и много ли среди них театралов?
«Нет, нет, надо бежать отсюда, – содрогнулась Инга, – и чем скорее, тем лучше».
– Что, деточка, бежать отсюда хочется? – послышался рядом с ней негромкий голос.
Инга вздрогнула и обернулась. Рядом стояла та самая актриса, которая – единственная из всей труппы – ободряюще ей улыбалась.
– Вы прочитали мои мысли, – искренне ответила Инга.
– Это было нетрудно, – усмехнулась актриса, – у вас все на лице написано. На мой взгляд, это признак таланта. Многие считают, что актер должен уметь прекрасно лгать, а я придерживаюсь противоположной точки зрения. Как бы виртуозно ни умел лгать любой из нас, все равно зритель чувствует фальшь и не верит. Надо не лгать на сцене, а так вжиться в предлагаемые обстоятельства, чтобы искренне чувствовать то, что и должен чувствовать герой. И обладать при этом столь выразительной физиономией, чтобы на ней все эти чувства отразились. – Актриса засмеялась и затем, спохватившись, представилась: – Меня зовут Лариса Родионовна.
– А я – Инга, – ответила Инга.
– Очень приятно, Инга. Вы понравились мне в сериале. Вы очень искренняя девушка.
– За что и пострадала, – вздохнула Инга.
– Не переживайте. Ведь вы еще так молоды. И поверьте, вы не проиграете в жизни. Быть может, вы чего-то недополучите – каких-то званий, премий и так далее, всего того, что нашей актерской братии перепадает зачастую не всегда за подлинные заслуги, а частенько за преданность и лояльность. Но существует и везение, когда даже колючим ежикам, таким как вы, удача светит. Я желаю, чтобы вам повезло. – Она немного помолчала. – Я тоже ежик. Только мне не повезло.
Она еще раз улыбнулась и отошла. Инга немного растерялась – эта женщина явно была белой вороной в стае, так же как и сама Инга. Ну что ж, прекрасно. Две белые вороны – это уже коллектив. Надо было бы расспросить Ларису Родионовну о Тучковой, но момент был упущен, а специально подойти не получилось.
Актеры не напрасно собрались в этот день. Вскоре из кабинета главного режиссера вышел Аркадий Серафимович и объявил о срочном сборе всего творческого состава в малом зале. Мира Степановна вошла туда в черном костюме, строгая и даже несколько агрессивная.
– Я не считаю произошедшее несчастным случаем, – заговорила она резко, – это было убийство, я в этом уверена. Вера Васильевна Тучкова была талантливой актрисой, а у талантливых людей всегда найдутся грязные завистники.
Тут она вдруг сделала паузу и в упор посмотрела на Ингу. Сидевшие впереди актеры один за другим стали также поворачивать головы в ее сторону. Пауза длилась и длилась, и главный режиссер продолжала сверлить ее взглядом. Наконец Мира Степановна тряхнула коротко стриженной головой и гневно выкрикнула:
– Но я убеждена – подлый убийца будет найден и понесет заслуженное наказание!
Она повернулась и вышла из зала. Никто из актеров не шелохнулся. Инга медленно поднялась.
– Вы что, – обратилась она к присутствующим, – вы тоже думаете, что я замешана в этом убийстве?! – Она оглядывала равнодушные в большинстве своем лица с тревогой и недоумением. – Сами подумайте – когда бы я смогла замыслить и осуществить задуманное преступление? Даже если предположить, что я – способный на убийство монстр, то я должна была заранее спланировать это убийство! Но у меня не было никакого мотива! Я эту женщину впервые в жизни здесь увидела!
– А роль? – спросил ехидно Павел Николаевич Козлов. Спросил он вроде бы шутя, но взгляд его оставался холодным и каким-то вызывающе циничным.
– При чем тут роль?! – воскликнула Инга. – О том, ' что роль дали Тучковой, я узнала, лишь подойдя к распределению. И меня тут же вызвали в кабинет Миры Степановны. Именно там я и была, когда произошла трагедия.
– Алиби у вас, конечно, железное, – с издевкой проговорил Козлов, – но кое-где с налетом ржавчины. – Он встал и обратился к залу: – Я тут вот думал-думал, да и понял, что не все так просто в этом деле. – Он посмотрел на Ингу. – Ведь вас в театре долго не было. Вспомните, – снова обратился он к напряженно внимавшим собратьям по сцене, – после сбора труппы эту девушку позвала к себе Мира Степановна. Она оставила ее в своем кабинете наедине с начальником комитета по культуре. И о чем у них шел разговор – мы не знаем. Но выскочила оттуда девушка очень и очень сердитая, чуть ли не со слезами на глазах. Спрашивается – почему? А может статься, Еремишин ей как раз и объяснил, что не подходит она на роль Анны Карениной и что назначат на эту роль Тучкову. Вот после этого она и выскочила как ошпаренная из кабинета и вообще из театра. Тогда, мадам, вы и могли позвонить сообщнику и спланировать вместе с ним это убийство.
– Уверена, что так оно и было! – В зал снова вошла Мира Степановна. На ее губах играла кривая усмешка. – Виктор Сергеевич Еремишин все подтвердит. Я не могла сама сказать актрисе, что не увидела ее в роли Карениной – слишком она проста, никакой утонченности. Я пожалела, что обещала этой, простите, пустышке столь значительную роль. И попросила нашего начальника комитета по культуре как-нибудь деликатно сообщить ей об этом. И представьте – она надерзила ему! Молодая актриса, всего три дня в этом театре – и уже показала свой скверный характер. Обиделась, что ей не дали роль, нагрубила начальнику и, хлопнув дверью, убежала. Вопрос – куда? Она явилась, если мне не изменяет память, лишь через полчаса. За это время она могла спокойно созвониться со своим подельником.
– У меня нет подельников! – вскричала Инга.
– Ну вот… Вы видите – перед нами истеричная особа с дурным характером и не менее дурными наклонностями, – апеллируя к залу, проговорила Мира Степановна.
– Да вы все сговорились! – Инга едва не плакала. – Я не знаю, что здесь происходит, я ничего не понимаю… Это какой-то бред! Я в этом городе одна, я никого не знаю здесь… Я приехала, чтобы работать, и больше мне не нужно ничего! – Она в упор взглянула на Миру Степановну: – Сначала вы, как сводня, знакомите меня с этим похотливым карликом, начальником комитета по культуре, а когда я даю ему понять, что не на ту нарвался, вы обвиняете меня в убийстве! И вы руководите театром! Ведь вы по должности обязаны «сеять разумное, доброе, вечное», а вы… Да вам впору не в театре служить, а быть содержательницей публичного дома!
– Что-о?! – взревела густым басом Мира Степановна. – Вон отсюда, пигалица! Я тебя засажу за решетку, мразь!
– Сама мразь! – сквозь рыдания выкрикнула Инга и бросилась вон из зала.
– Ах ты, дрянь! – бушевала Мира Степановна. – Ах ты, мерзавка, маленькая сволочь! Я пожалела ее, взяла в театр букашку мелкую, а она мне накакала, как большой слон! И вот такие особы еще и о больших ролях мечтают! Анну Каренину им подавай… Больше ни с кем миндальничать не собираюсь! – заключила она. – Кто не с нами – тот против нас! Или мы все живем одной семьей…
– Под одним одеялом, – негромко произнесла Лариса Родионовна.
Сидевшие с ней рядом Стасик и Валерий Аверьянович непроизвольно фыркнули, сдерживая смех.
– Что-о? – повернула к ним разгневанное, все в красных пятнах, лицо руководительница.
Стасик тотчас же с невинным видом развел руками и пожал плечами – дескать, а ничего, вам показалось.
– Так вот, я повторяю для глухих и очень глупых: кто не с нами, тот против нас. И кара будет незамедлительной и беспощадной!
Мира Степановна решительно повернулась и, громко топая стоптанными каблуками, пошла прочь. Вслед за ней кинулся Аристархов.
– Ну чего тебе, Аркадий Серафимович? – спросила зла через плечо Мира Степановна. – Не до тебя, отстану пожалуйста.
– А я по делу, – не сдавался Аристархов, – мысль у меня имеется отличная. Вы ведь прогоните девчонку?
– Разумеется! – вновь взорвалась Мира Степановна.
– А не советую.
– Ты что?!
Мира Степановна на полном ходу затормозила и в недоумении посмотрела на завтруппой.
– Поясню. Нам – поверьте мне – просто невыгодно прогнать ее сейчас. Ведь следствие в самом разгаре. Если она сейчас уедет – а подписку о невыезде с нее никто не брал, – стало быть, дело так и канет в Лету. И преступник не будет наказан. А не лучше ли нам подождать? Сейчас против нее улик немного. А точнее, совсем нет. Так, фантазии только одни. Но если девушка имеет криминальные наклонности, она не остановится на одном убийстве. И вот тут-то ее и прищучат. Нет-нет, вы не подумайте, что я пророчу новые убийства. Надеюсь, мы предотвратим их. Мы за ней будем наблюдать. Найдем верных людей и установим слежку.
– А ведь ты прав, мой херувим, – проговорила медленно, с раздумьем, Мира Степановна, – ну до чего ж ты умный у меня!
– Стараюсь, – подобострастно улыбнулся тот и спросил безо всякого перехода: – А что-то я не вижу второй день Захара Ильича, не захворал ли?
– Именно захворал, – коротко ответила главный режиссер и быстро пошла прочь.
– Хотя вчера он вроде промелькнул…
– Где? Когда? – оглянулась Мира Степановна. – Не было здесь его вчера. У него от жары подскочило давление. Я на дачу его отвезла. Пусть свежим воздухом подышит.
Муж главного режиссера зарубинского театра был актером, что само по себе не являлось сенсацией. Все главные режиссеры женятся на актрисах. Ну а коль скоро в Зарубинске главный режиссер – женщина, то почему бы и ей не следовать примеру коллег-мужчин? Вот и она «женилась» на актере. Ее супруг – Захар Ильич Чулков – так прямо всем и говорил: «Я вышел замуж за Миру Степановну и не скрываю этого». Мира Степановна при этом улыбалась довольной улыбкой. Муж был покладистым, услужливым и очень хозяйственным субъектом – сам готовил и даже умел квасить капусту, чем очень гордился. К своей супруге относился с величайшим почтением. Да это и понятно – он был всего лишь штукатуром-маляром, когда встретил на своем жизненном пути эту властную женщину, руководившую театром. И мечта стать артистом овладела им всецело и полностью. Из всей ремонтной бригады, занимавшейся отделкой зрительного зала, он единственный оставался на репетиции и был замечен режиссером и принят в труппу, во вспомогательный состав. Конфеты и цветы довершили начатое и привели к желаемому результату – Мира Степановна «женилась» на юном даровании. Захар Ильич был моложе ее лет на десять, но других желающих стать ее мужем не находилось – Мира Степановна была нехороша собой, так что брак заключили к обоюдной выгоде. Лет через пять после женитьбы Мира Степановна присвоила супругу звание заслуженного. Карьера стоила бывшему штукатуру очень дорого. Жизнь с нелюбимой и крайне деспотичной женщиной привела его к регулярным запоям. Вот и теперь – он не явился даже на сбор труппы.
«Должно быть, мне показалось, что я видел его мельком» – так думал заведующий труппой, расставшись с главным режиссером. На губах его все еще блуждала подобострастная улыбка, когда он шагал по внутреннему дворику театра, направляясь к артистке Дроздовой.
Как он к думал, Инга собирала чемоданы.
– Инга Савельевна, не торопитесь, я прошу вас!
– Чего мне ждать? – глотала слезы Инга. – Чтобы она меня в тюрягу засадила?! У нее связи, а я что? Букашка. Я никто перед ней. Никто, ничто и звать никак. Она меня проглотит – и не подавится. Вы понимаете?
Инга бросила пластиковый пакет с одеждой на старый диванчик и вскричала:
– Я жить хочу! А здесь я сдохну! Она сожрет меня! Она из вас изо всех уже кровь выпила, ходите туг, как привидения бесплотные, улыбаетесь по-дурацки… Даже не замечаете, во что вы превратились рядом с этой вампиршей. А вот я не хочу! Не хочу и не буду! И не надо меня уговаривать, я не останусь!
– Молодо-зелено, – улыбнулся Аркадий Серафимович, – вечно вы, молодые, рубите сплеча. Вы хотя бы выслушайте мои аргументы.
– Ну, – не очень-то любезно разрешила Инга и с раздражением плюхнулась на диван.
Аркадий Серафимович присел на стульчик и, ласково глядя ей в глаза, заговорил:
– Разве вы не хотите, чтобы нашли убийцу? Вот вы уедете, устроитесь в другой театр, а на душе будут кошки скрести – в Зарубинске-то считают убийцей вас! Они еще и анонимку настрочат вашему новому руководству, всю карьеру загубят вам.
– О Господи, да что же здесь за люди? – вздохнула Инга.
– Театр, – развел руками завтруппой, – сами же говорили, что мистическое заведение. Так что уж лучше вам здесь пробыть до конца следствия. Бояться вам нечего – улик против вас нет, одни голословные заявления. Покушаться на вашу свободу никто не собирается.
– Она же выгонит меня приказом. По статье!
– Это я на себя беру. Не выгонит. Еще и роль даст. Вот увидите.
– А почему я должна верить вам? – спросила Инга. – Каков ваш интерес в этом деле?
– Я проработал здесь всю жизнь. И я хочу, чтобы театр стал таким, как прежде, до прихода сюда Завьяловой. Я хочу, чтобы здесь было творчество, а не интриги и не склоки. И уж тем паче не убийство.
– Предположим. Ну а зачем, скажите, в таком случае вам нужна я? Не одна же забота о моем имидже заставляет вас просить меня остаться здесь?
– Вы правы.
Аристархов с любопытством смотрел на девушку изучающим взглядом.
– Вы умны, – сказал он, – это необычайно импонирует мне. А вид у вас – неискушенной, наивной девочки.
– Короче, глуповатой.
– Можно и так сказать, – не отрицал Аркадий Серафимович, – и это нам на руку.
– Нам?
– Именно. Мы с вами оба заинтересованы в раскрытии убийства и в разоблачении настоящего убийцы. Человека с внешностью, подобной вашей, не опасаются, при вас спокойно могут говорить о чем угодно, а вы на ус мотайте.
– Да не будут они говорить при мне! Здесь же все трусы.
– Ну, предположим, что не все. Но на первых порах осторожничают. Вы же в театре всего несколько дней. Попривыкнут. Я вообще опасений не внушаю. Что с меня взять – старый, пришибленный жизнью человек…
– Штирлиц вы.
– Что ж, приходится. Я бунтовал вначале здесь в открытую. И я, и Лариса Родионовна, и Гриньков, и еще несколько человек. Но нам быстро заткнули рты. Мы и ушли в глухую оборону… Ну так что – остаетесь?
– Придется, – сказала Инга, опрокинув содержимое чемодана на диван. – Сыграем в сыщиков! Авось да и удачно.
Удивлению Инги, как, впрочем, и всей труппы, предела не было – ее не только не выгнали с позором из театра – ей даже дали роль! Анну Каренину! Да, да, все ту же самую Анну Каренину, оказавшуюся роковой в ее жизни. Правда, назначили вторым составом в паре с народной артисткой Нивеей Рашидовной Пуниной. Нивее Пуниной, на взгляд Инги, было в обед сто лет. И толстухой она была невероятной! Живот – как на девятом месяце. Говорили, что в юности Пунина была очаровашкой. Потом удачно вышла замуж, родила и расплылась до такой степени, что зрители открыто возмущались, видя такую тушу в роли Марии Стюарт или же Раневской в «Вишневом саде». Однако Пунина была без комплексов. Она порхала, щебетала, сюсюкала на сцене, изображая этакую инженю-кокетт, строила умилительные рожицы и, вероятно, полагала, что ей успешно удается обманывать и коллег, и публику.
Репетиции начались буквально на следующий день после похорон Тучковой.
Инга присутствовала на похоронах. Ей казалось, что убийца – а сама она не сомневалась, что Тучкову убили – непременно придет и, конечно же, выдаст себя всем своим поведением. Но сколько ни приглядывалась девушка к скорбным лицам собравшихся на прощании в зрительском фойе, ни одно из них не показалось ей ни угрюмым, ни слишком зловещим. Посторонних на прощании с погибшей актрисой было немного, и все они выглядели вполне нормальными людьми, без каких-либо психических отклонений. Инга была убеждена: убийцы – непременно психопаты, и выражение их лиц должно быть соответствующим. Супруг Тучковой сидел спиной к Инге, его лица она не сумела разглядеть, а бродить по фойе, выбирая подходящее для наблюдения место, было неудобно. Перешептывания стоявших рядом тоже не дали ничего – обсуждали, где будет отпевание и поминки, сокрушались, что ушла из жизни еще довольно молодая женщина. Никто не выдвигал никаких версий, не строил догадок, но, похоже, многие не сомневались: Тучкова не по своей воле упала с пятого этажа.
А наутро новые события вытеснили из головы девушки мысли о расследовании – ей дали роль Карениной. Придя в театр, Инга прежде всего подошла к расписанию, как это делают обычно все актеры. И увидела распределение! То-то она, поднимаясь по лестнице, ловила на себе любопытные и даже недоуменные взгляды! Но при чем же здесь Пунина?! Как они могут быть назначены на одну роль – такие разные по возрасту и по комплекции? Бред какой-то.
Инга решила не сдаваться и доказать, что она имеет больше прав на эту роль. На первой застольной репетиции Мира Степановна была настроена на редкость благодушно и предложила актерам высказать свои соображения по поводу инсценировки. Почему-то никто не решался начать первым. Даже супруг Миры Степановны Захар Ильич, который должен был играть Каренина, только похмыкивал, но ничего не говорил. Пунина тоже помалкивала. Она лишь мило улыбалась и не сводила влюбленного взгляда с главного режиссера. Как видно, это трогало Миру Степановну. Она бродила вокруг длинного стола в репзале, за которым чинно восседали безмолвные исполнители главных и второстепенных ролей, а проходя мимо Нивеи Пуниной, положила ей руку на плечо и слегка потрепала, как верного пса. Пунина тут же растеклась по стулу и преданно потерлась щечкой о хозяйскую длань. Ингу едва не стошнило от такой пошленькой и мерзопакостной сцены. И неожиданно она заговорила. Словно решила вовлечь в творческий процесс этих неискренних людей с фальшивыми и вымученными улыбками. Она говорила об образе Анны, все более и более увлекаясь и не замечая, что происходит вокруг нее. Анна – не истеричная особа, как представляют ее многие, рассуждала Инга. У нее ласковая улыбка – такой она появляется впервые в романе. Ей под тридцать, а выглядит она на двадцать два года. Потому что пребывает в душевном равновесии. Она – как чистый пруд в ясную погоду. Ей хорошо. Каренин добр и деликатен, он опекает свою молодую жену, как отец. У Анны чудный сын, прекрасный дом, и жизнь ее течет так ровно, так покойно. Душа ее чиста, прозрачна. Вот почему и на лице этой счастливой женщины нет следов страсти и вины, душевных бурь. Ее взгляд ничего не скрывает. И она даже не пытается кокетничать, интриговать. Никому не завидует, ничего страстно и мучительно не жаждет. Но вот увидел этот ясный свет в ее глазах дерзкий и избалованный мальчишка и захотел присвоить себе право возмутить нежное спокойствие непорочной души. Он бросил камень в прозрачные воды пруда, он налетел как вихрь, он взбаламутил все вокруг своей жадной страстью, эгоистическим желанием иметь недоступное – и совратил неопытную Анну. И лицо ее стало другим. Сознание вины и плотского греха исказило черты Мадонны. Безмятежность сменилась мятежностью…
– Хватит!
Инга вздрогнула и замерла с полуоткрытым ртом. Как ни была она увлечена своими мыслями и тем, чтобы яснее донести их до окружающих, она все-таки краешком сознания отмечала, что на всем протяжении ее монолога Мира Степановна уже не спокойно прохаживалась вокруг стола, а буквально металась и корчила страшные рожи, впиваясь взглядом в лицо Инги. И наконец, не выдержав, остановилась прямо против нее и рявкнула это свое оглушительное «Хватит!».
– Мира Степановна! – вскочила вдруг Нивея Пунина. – Вы знаете, я перечитывала много раз роман Толстого, но образа Анны я не поняла! Он такой сложный…
Пунина села и бросила короткий победный взгляд на соперницу.
«Боже! – ахнула Инга про себя. – Я же взяла на себя функции Завьяловой – как она понимает их. Это она должна была все разъяснить и раскодировать все образы Толстого. А мы должны ей только в рот смотреть и ждать, что она скажет! Ну конечно… Это игра такая в этом театре: актеры – глупые детишки, а Мира Степановна – такая мать-игуменья, вся из себя премудрая наставница. Она разобъясняет нам, дуракам, что да к чему, а мы должны лишь восхищаться ее талантом, ее мудростью и прочими необычайными и удивительными способностями».
И точно – едва лишь Мира Степановна заговорила, как Пунина аж подалась вперед, ловя каждое слово.
– Ну конечно, Нивея, конечно… – тяжело, с придыханием вещала Завьялова, как видно, борясь с бушевавшей в ней яростью, которую вызвала эта выскочка Дроздова. – Толстой – это ведь не дешевый графоман. Это сложнейший'' автор. Это глыба. Только какая-нибудь вообразившая себя ‘ философом пустышка может трактовать его образы с налету, с наскоку. Я с этим романом живу уже три года. С ним ложусь и с ним встаю. И даже мне еще не все в нем ясно. А уж Анна… Это такая бездна подсознательного… Это такие вторые и третьи планы, такой характер… Да как можно так примитивно трактовать ее? – Мира Степановна даже взвизгнула. – Если хотите – у Анны был Эдипов комплекс!
Инга аж подскочила на стуле.
– Да, да, не делайте такие страшные глаза! – прямо к ней обратилась Мира Степановна. – Вы почитайте Фрейда. Надеюсь, вам известна эта фамилия? Толстой характер Анны выписал неоднозначным, выпуклым. Она до времени не знала настоящей страсти, потому что боготворила отца и Каренин его заменил для нее. Анна порочна даже более, чем Бетси, я утверждаю это. Вронского привлекла именно эта скрытая порочность Анны. Будем смотреть правде в глаза – только порочная женщина может зажечь в мужчине страсть. Иначе он женился бы на Китти. Уж она-то и впрямь чиста и непорочна. Однако, согласитесь, это скучно. Вронский – натура творческая, пылкая, ему нужен порок, нужна страсть. Анна жила в фальшивом мире добродетели, даже себе не признаваясь в том, что главное в их отношениях с Карениным – ее Эдипов комплекс. Каждую ночь она как будто бы ложилась в постель с отцом. Они больны – и Стива, ее брат, и сама Анна. Вероятно, отец был жесток с ними, быть может, даже надругался над обоими… Это еще нам следует обдумать. Вронскому удалось невероятное – он разбудил в этой порочной, душевно нездоровой женщине настоящую плотскую страсть. Если бы это все происходило в наше время, Анна осталась бы жива. У нее были бы любовники помимо Вронского, мужчины боготворили бы ее…
Мира Степановна подошла к столу, налила минералки в стакан и жадно выпила.
В это время послышались странные звуки. Все посмотрели на Нивею Пунину. Она рыдала!
– Вы гениальны, – пробормотала она, обливаясь слезами.
Она встала, прижимая платочек к глазам, и подошла к Мире Степановне. Все замерли в ожидании, а Пунина, помедлив, словно в экстазе, вдруг преклонила колени и, схватив пухлую, с длинными коготками ручку Миры Степановны, прижала ее к губам. Самостоятельно встать на ноги Нивея не смогла. Сидевший рядом Захар Ильич помог ей подняться и под руку довел до места.
– Простите, друзья мои, – расслабленным голосом, слегка гнусавя, проговорила Пунина, обращаясь ко всем присутствующим. – Я знаю, такое проявление эмоций на первом чтении довольно необычно. Но, – туг она как-то грустно улыбнулась, – наверное, за это меня и удостоили звания народной артистки – за то, что я способна чувствовать так глубоко. Мира Степановна вызвала во мне эту бурю эмоций своей необычайно гениальной трактовкой моей роли. О, как я благодарна ей! Теперь я верю – мне удастся сыграть эту. роль. Теперь я знаю, что такое моя героиня. Спасибо вам, Мира Степановна. Я всегда знала, что вы – уникальный режиссер. А сегодня я убедилась в том, что вы – единственная в мире.
Пунина всхлипнула и уткнулась в платочек.
Инга была потрясена. Так вот как добывают здесь и звания, и роли! А на что же способна еще столь откровенно циничная женщина?! Какой же путь она прошла в этом театре? На что решалась ради роли? Да на все! В этом теперь сомнений не было. Тут даже сделкой с совестью не пахло, потому что понятия «совесть» в сердцах таких людей не существует. У них есть цель, и они прут к ней кратчайшим путем. Годится все, что способствует достижению этой цели. Но Инга все-таки не сдастся. Пусть эта толстая старуха интригует и льстит главному режиссеру – Инга будет просто работать. Честно работать. Вдохновенно творить. Только вот кто ей даст эту возможность? Об этом Инга не подумала. Мира Степановна ее не замечала. Тогда зачем назначила на роль? А Нивея-соперница… О, эта милая старушка, несмотря на свою полноту, оказалась невероятно шустрой и пронырливой. Она подстерегала Завьялову у дверей кабинета и сопровождала ее до самого репзала. По дороге она задавала вопросы по каждой сцене, по каждому эпизоду. Мира Степановна снисходительно ей отвечала, а Пунина неизменно восторгалась ее гениальностью. Приходила Нивея задолго до начала репетиций, надевала длинную репетиционную юбку и специальные туфли на невысоком каблуке. Весь текст она заранее учила, хотя довольно приблизительно и нещадно перевирала его, обвиняя при этом партнеров в том, что они дают ей неточные реплики.
Ингу Дроздову Пунина не замечала. Она вела себя так, словно одна была назначена на роль. Все еще только доставали свои потрепанные листки с текстами, а Пунина уже расхаживала по площадке с выгородкой очередного сценического эпизода и повторяла слова и вспоминала мизансцены, найденные на предыдущей репетиции.
Втиснуться Инге в этот бурный творческий процесс не было никакой возможности. И она потихоньку увяла. Сидела кислая и скучная, забившись в уголок, совершенно покинутая всеми. Однако кое-какой опыт по части интриг у нее все-таки имелся. Она знала, как некоторые режиссеры снимают с роли неполюбившихся актеров: не дают репетировать, а потом, когда актер совершенно расслабится и выпадет из материала, в полной уверенности, что его и сегодня не вызовут на площадку, коварный режиссер за несколько минут до окончания репетиции вдруг «выдернет» такого незадачливого исполнителя и заставит его повторить все, что делал до этого его соперник из первого состава. Инга поэтому хотя и сидела с кислой физиономией и отсутствующим видом, но на самом деле была всегда начеку. Текст она знала назубок, все мизансцены – тоже, а вдохновение на нее снисходило неизменно, стоило только выйти на площадку. Она хотела даже, чтобы ее «выдернули». Хоть разок показать всем, на что она способна! А потому она даже подыгрывала ситуации, провоцировала на такой неожиданный вызов – сидела часто, положив руки на спинку стула впереди и склонив голову, как будто дремлет. И однажды такая тактика сработала!
