Текст книги "Пальмы в снегу (ЛП)"

Автор книги: Лус Габас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Килиан принял это известие с большой печалью. Он очень переживал за сестру, на которую обрушилось тяжелое испытание. Каталина никогда не отличалась крепким здоровьем. Беременность проходила очень тяжело, в последние месяцы ей приходилось лежать, почти не вставая, и все боялись, что она умрет при родах. Килиан помнил, как подкосила его смерть отца, и ему страшно было представить, что пережила Каталина, потерявшая ребенка. Каким, должно быть, глубоким, тяжким, невыносимым было ее горе!

Впервые за долгое время Килиан решил переломить ситуацию и написал Мариане и Каталине чувствительное письмо, в котором сообщал, что через несколько месяцев, в начале будущего года, вернется домой. Ему было трудно подобрать слова утешения, и он подумал, что, возможно, неожиданная радость хоть немного их отвлечет и если не исцелит, то хотя бы смягчит боль.

Казалось, сама земля дала ему добро на отъезд: в этом году урожай пострадал от внезапного нападения чарокомы – червя, объедавшего поверхность плодов какао.

Плантация являла собой жалкое зрелище. Не было ни единого плода, в котором не проделали бы ходы крошечные розовые червячки. Отверстия и черные пятна почти сплошь покрывали поверхность каждого плода. Из-за этой напасти урожаю не удалось толком созреть. Собственно говоря, кое-где со сбором урожая сильно припозднились, поскольку рост плодов резко замедлился: не только из-за недостатка тепла и прямых солнечных лучей, но и из-за действия фунгицидов, которыми опрыскивали деревья от вредителей.

Поскольку урожай уже сам по себе дался трудно, в этот год работы было намного больше обычного. Из страха перед новой атакой вредителей плантаторам пришлось принять решительные меры. После того как плоды разрезали, чтобы извлечь мякоть, скорлупу закапывали, сжигали или засыпали известью. Также сжигали и плоды-пустышки, чтобы ни единого плода не осталось на дереве, а сами деревья опрыскивали пестицидами чаще обычного.

– Гарус будет недоволен, – сказал Хосе.

Он захватил пальцами щепотку бобов, придирчиво их осмотрел, ощупал, обнюхал и снова бросил на шифер. – Из-за дождей и вредителей урожай какао не так хорош, как в другие годы.

Килиан, в свою очередь, казался чем-то раздраженным. То и дело он постукивал по полу правым мыском.

– Что с тобой? – спросил Хосе. – Что это за танцы?

– Несколько дней назад кто-то укусил меня за ногу, – признался он. – И теперь она болит.

– Покажи-ка!

Килиан сел и стащил ботинок и носок.

– Вот здесь, – он указал на ноготь безымянного пальца. – Очень сильно жжет.

Хосе опустился перед ним на колени, чтобы убедиться в своих подозрениях.

– Тебя укусил клещ, – рассмеялся он. – С тобой случилось то, что случается с деревьями какао: тебя облюбовал червяк в качестве жилища.

Увидев отвращение на лице Килиана, Хосе поспешил объяснить:

– Не пугайся, такое часто случается. Этот клещ так мал, что можно подцепить его где угодно и даже не заметить. Он устраивается между пальцами руки или ноги и впивается длинным хоботком, полным личинок. Видишь – вот здесь, под кожей, кокон, а в нем – личинки.

Килиан поспешно потянулся к ноге, чтобы оторвать кокон, но Хосе его остановил.

– О нет, – сказал он. – Кокон нужно удалять очень осторожно. Если его повредить, личинки расползутся по остальным пальцам. Были случаи, когда люди из-за этого теряли пальцы...

– Я сейчас же пойду в больницу! – Килиан, охваченный брезгливым испугом, принялся натягивать носок и ботинок со всей осторожностью, на какую был способен.

– Обратись к моей дочери, – посоветовал Хосе. – Она настоящий эксперт по извлечению клещей!

Килиан шел в больницу, стараясь опираться только на пятку и предвкушая долгожданную встречу. Вот уже несколько недель он не видел дочь Хосе. Всякий раз, сопровождая друга в Биссаппоо, он надеялся встретить ее там, но, очевидно, ей нечасто удавалось навещать родную деревню. Она делила свою жизнь между мужем и больницей. Порой Хосе сокрушался, что она замужем уже четыре года, а у них все еще нет детей.

Четыре года! Килиану просто не верилось, что прошло уже столько времени с тех пор, как он познакомился с ней в день ее свадьбы.

Воспоминания об этом дне вытеснил из памяти образ девушки, гладившей его лицо во время болезни.

После этого не было ничего. Так и не выдалось случая увидеться с ней наедине. Иногда он видел ее, решительно и деловито пересекающую двор, чтобы повидаться с Хосе. Она подходила к отцу, ласково его приветствовала, что-то объясняла, кивала или звонко смеялась, запрокинув голову, среди удушающего жара только что обжаренного какао. Килиан пользовался этими минутами, чтобы полюбоваться ею, ожидая, пока она посмотрит ему в глаза своими дивными очами темнее ночи.

Да, он от души восхищался ею. На протяжении долгих дней, воодушевленный песнями брасерос на плантации и собственными фантазиями, как вытеснит из ее жизни Моси, а она – Саде, и они будут проводить бесконечные часы друг с другом.

В который раз он проклинал злую судьбу. Из всех женщин его угораздило влюбиться в замужнюю и, стало быть, запретную для него. Так, во всяком случае, обстояло дело в Испании и, вероятно, здесь тоже.

К счастью, думал он, поднимаясь по ступенькам больницы, никто не узнает о его мыслях и чувствах. И теперь, благодаря гнусной твари, что попыталась оставить его без ноги, он получил возможность провести наедине с медсестрой несколько драгоценных минут.

Килиан вошел в большую палату, где стояли ряды коек, на которых сидели и лежали больные брасерос. Он окинул взглядом палату в поисках медсестры. К нему подошел фельдшер и спросил, кого он ищет, после чего указал на дверь в маленькую процедурную. Килиан деликатно постучал и, не дождавшись ответа, приоткрыл дверь.

Заглянув внутрь, он удивленно ахнул, поняв, что все его мечты развеялись как дым.

На стуле в залитой кровью рубашке сидел его брат, стиснув зубами кусочек дерева, а как дочь Хосе зашивала глубокий порез на его левой руке. Наконец, девушка закончила шить и наложила на рану кусочек марли.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросил Килиан.

Хакобо выплюнул деревяшку. Его лицо покрывала испарина.

– Порезался мачете.

– О чем ты только думал? – Килиан покосился на медсестру. – А что, Мануэля нет? – спросил он.

– Он уехал в город, – ответила она. – Видя, что он не сводит с нее глаз, она подумала, что, возможно, молодой человек сомневается в ее компетенции, и чуть надменно добавила: – Но я умею лечить такие раны.

– Я в этом не сомневаюсь, – твердо ответил Килиан. – Серьезная рана?

– Пара стежков – и все. Порез чистый, но глубокий, заживать будет несколько дней.

– Хорошо еще, это левая рука! – сказал Хакобо. – По крайней мере, смогу самостоятельно застегивать штаны. – Он нервно хихикнул. – Шутка. Иди сюда, Килиан, сядь рядом и поговори со мной, пока эта красотка не закончит. Первый раз в жизни меня зашивают. Очень больно, я тебе скажу.

Килиан подтащил стул, и медсестра продолжила работу. Хакобо напрягся.

– При такой красоте – и причиняешь такую боль! – заворчал он.

Хакобо изо всех сил сжимал в зубах деревяшку и тяжело дышал. Килиан нахмурился, увидев рану, и откровенно восхитился дочерью Хосе, не показавшей ни малейших признаков страха. А впрочем, он не сомневался, что она видела и более серьезные раны.

В эту минуту она как раз закончила шить, обрезала нитку, продезинфицировала рану, накрыла ее чистой марлей и осторожно перевязала.

– Слава Богу, наконец-то все закончилось! – Хакобо облизал пересохшие губы и вздохнул. – Еще чуть-чуть – и я бы расплакался.

– Не беспокойся, Хакобо. – Килиан похлопал его по плечу. – Твоя гордость не пострадает. Ты держался как мужчина.

– Надеюсь, – подмигнул он медсестре. – Здесь все моментально становится известно.

Она даже не вздрогнула – просто собрала инструменты и поднялась.

– Придете через несколько дней, – сказала она. – Дон Мануэль посмотрит рану и скажет, когда можно будет снять швы. А пока постарайтесь не нагружать руку.

Она развернулась и направилась к двери.

– Подожди! – крикнул Килиан. – Не уходи! Мне тоже нужна твоя помощь.

Она обернулась.

– Прости, я подумала, ты пришел за братом, – она слегка нахмурилась. – Что у тебя случилось?

– Клещ.

– Я сейчас вернусь, – с улыбкой сказала она. – Мне нужна бамбуковая палочка.

– Заметил, Килиан? – спросил Хакобо, когда она вышла. – С тобой она говорит, а со мной – нет.

Хакобо повел плечами.

– Возможно, я кажусь ей более серьезным, – заметил Килиан, а Хакобо натужно рассмеялся. – Слушай, если хочешь, можешь идти. Думаю, тебе захочется выпить чашечку кофе после пережитого.

– Нет уж. Я останусь здесь, пока медсестричка не закончит с нами обоими.

Килиан следил, чтобы в голосе не прорывалось раздражение. Было ясно, что в этот день он не сможет поговорить с ней наедине.

– Ну, как хочешь, – сказал он.

Он не мог поговорить с ней наедине, но мог ощутить прикосновение ее пальцев к своей щиколотке, подъему стопы, пятке – к каждому сантиметру своего тела, которые она прощупывала, одновременно поддевая бамбуковой палочкой края кокона с яйцами клеща, пока не отделила его от кожи. За несколько минут, пока длилась процедура, Килиан запомнил каждый ее жест, каждое прикосновение.

Все эти минуты Хакобо не переставал болтать о будущей поездке брата в Испанию, словно медсестры не было рядом или она предмет мебели.

Та, казалось, была сосредоточена на своем деле, но в какой-то миг Килиан заметил, что взгляд ее затуманился, а меж бровей пролегла тонкая морщинка. Это случилось в ту минуту, когда Хакобо в своей бесцеремонной манере заговорил о Саде:

– И что только будет делать без тебя Саде, братишка? Хочешь, она будет ухаживать за тобой прямо здесь? А то она так печальна!

Килиан поджал губы и ничего не ответил.

Все недели до отъезда Килиан не переставал сравнивать себя с рабочими-нигерийцами на плантации. Как и многие из них, он прибыл сюда субтильным юнцом, полным интереса к новой жизни, а возвращался зрелым мужчиной – рослым, сильным и мускулистым. Кроме того, у него уже набралось изрядное количество всевозможных подарков для родных и приличная сумма денег.

Единственное отличие заключалось в том, что брасерос возвращались в Нигерию, потому что у них заканчивался контракт, весьма умело составленный, чтобы работник не только не остался в Гвинее, но и вернулся на территорию Нигерии. С этой целью в контракте было специально оговорено, что пятьдесят процентов заработка выдается на месте, а остальные пятьдесят переводятся в их страну.

В случае же Килиана, между двумя концами его родины пролегали тысячи километров, так что поездка домой означала для него, прежде всего, воссоединение с прошлым, которое после шести лет, проведенных на плантации, казалось несколько размытым, но ничто не в силах стереть его из сердца и памяти.

В долину он прибыл после ночи, подведенной в Сарагосе, где многие женщины уже носили брюки, «фиат-1400» соседствовал с «сеатом-600», вытеснив «пежо-203», «остин-FX3» и «ситроен-CV», и уже прекратило свое существование кафе «Два мира». И с радостью узнал окрестности Пасолобино, когда поднялся по каменистой дороге, расчищенной от ежевики и сорняков, одетый все в то же серое пальто, о котором даже не вспоминал в последние годы, вслед за кобылой, нагруженной его вещами – ее вел под уздцы один из его кузенов. Килиан посмотрел на линию домов деревни, четко рисовавшихся на фоне ясного неба в холодный мартовский день 1959 года, и его охватила смесь противоречивых чувств.

Пасолобино и Каса-Рабальтуэ остались такими же, какими он их помнил, за исключением здания новой школы и нового, более просторного сеновала возле дома. Люди тоже почти не изменились, хотя время, конечно, наложило свой след.

Поначалу ему трудно было непринужденно беседовать с Марианой, чьи поседевшие волосы были, как прежде, стянуты в тугой плотный узел на затылке, тяжело было видеть множество новых морщинок на ее лице. Он даже не смог выдержать ее долгого, пристального, любящего взгляда. Килиан предпочитал говорить на общие отвлеченные темы, выстроив своего рода барьер, помогающий держать под контролем неудержимые чувства.

Мариана изо всех сил старалась его развлечь, но ни на минуту не позволяла себе ни жалоб, ни ностальгических воспоминаний, которые, как прекрасно знал сын, переполняли ее сердце.

Килиан даже завидовал ее выдержке, которой так не хватало другим женщинам, когда она поддерживала измученную, убитую горем Каталину, постоянно напоминая, чтобы не пренебрегала своими домашними обязанностями и больше внимания уделяла своему мужу Карлосу, ведь жизнь проходит очень быстро, и сама Мариана потеряла троих детей и мужа, но не опустила руки и продолжала бороться ради будущих детей, которые, как она знала, непременно родятся. Насколько она помнит, ни один дом надолго не остается пустым.

Килиан привез подарки для всей деревни. Самые дорогие, купленные в магазине «Думбо» в Санта-Исабель, для матери и сестры: дорогие хлопковые и шелковые ткани, две манильские шали, сумочки, богато расшитая скатерть и новые покрывала на кровати. Для родных и соседей он привез блоки сигарет «Кравен А» и множество бутылок лучшего шотландского и ирландского виски – настоящее сокровище для этого Богом забытого уголка – а также не виданные в Пасолобино ананасы и кокосы. На глазах изумленных соседей он взял в левую руку кокос, в правую – мачете, одним точным ударом отсек верхушку и предложил всем присутствующим попробовать таившуюся внутри жидкость и хрусткую мякоть.

Соседские дочки, превратившиеся за эти годы во взрослых женщин, кокетливо улыбались, по любому поводу забегали к ним и спрашивали, среди прочего, помнит ли он их. Килиан терпеливо отвечал на одни и те же вопросы, курил свои любимые сигареты «Румбо», слушал несколько подзабытое звучание пасолобинского диалекта, а они шептались и пересмеивались, когда он рассказывал, как говорят нигерийцы с плантации: слишком уж странно звучали в устах красивого молодого человека эти простые короткие фразы и странные незнакомые словечки.

Вызванный его возвращением ажиотаж быстро улегся, и жизнь в Пасолобино вошла в свою колею. Килиан занялся ремонтом стойл, обрезкой деревьев, заготовкой дров, очисткой стен ограды от лишайников, заготовкой сена и силоса для скота и копал огород для летних посадок.

Так он проводил долгие часы на свежем воздухе, дыша ветрами заснеженных лугов, еще спавших в ожидании робкого дуновения холодной горной весны.

Да, очевидно, здесь и впрямь мало что изменилось. Стойла времен его детства все так же обогревались теплом животных, которые уже беспокойно рвались на волю, чувствуя приближение весны. Те же струи дыма выползали из дымоходов, огибая прикрывавшие их сверху камни, положенные для защиты от ведьм.

Но теперь Килиану приходилось то и дело одергивать себя, чтобы не сравнивать привычный мир Пасолобино с островом Фернандо-По. Пусть даже сравнение будет в пользу его родной деревни – все равно он не мог не видеть, что улицы кривы и грязны; что кожа людей, пусть и белая, бледна и анемична, а тела обрюзгшие и дряблые; что покрытые черепицей крыши имеют унылый и тусклый вид; солнце здесь холодное и мертвенно-бледное, в пейзажах слишком много зеленого, климат чересчур мягкий, а Каса-Рабальтуэ – холодный и неприветливый дом, словно покрытая трещинами скала.

И теперь, когда он понял, что проведенные на острове годы оставили в душе и теле более глубокий след, чем он думал, кровь быстрее побежала по жилам. Килиан закрывал глаза, и перед ним являлся целый вихрь видений, немилосердно бросавших его к подножию колоссального пика потухшего вулкана в Санта-Исабель, овитому туманами, поросшему лесом до самой вершины и изборожденному шрамами множества ручьев.

И здесь, в этом безмолвном видении, Килиан чувствовал себя в раю, полном солнца и ливней, в раю, где день за днем пышно растут и цветут тысячи дивных растений, вновь и вновь являя собой могучий круговорот жизни.

Повторяющейся, непрестанной.

Неудержимой.

VIII

Дорога королевских пальм

2003 год

Наконец-то она в Санта-Исабель!

И Кларенс тут же мысленно поправилась: наконец-то она в Малабо!

Как же ей было трудно привыкнуть к новому названию города! А еще труднее было называть остров Биоко вместо Фернандо-По из рассказов отца и дяди.

Кларенс открыла глаза и несколько минут рассеянно смотрела, как движутся лопасти вентилятора на потолке. Стояла душная и липкая жара. Пот лился ручьями, пока она разбирала вещи, и даже прохладный душ не слишком помог.

«И что теперь?» – подумала она.

Она поднялась с постели и вышла на балкон. Ее охватила все та же вязкая духота и неистребимый запах, что преследовал ее в Малабо с первых минут, после комфортного путешествия в «Аэробусе-А-139». Еще тогда, ошеломленная мгновенной сменой декораций, она почувствовала этот запах. Она попыталась представить, что чувствовал ее отец, когда впервые сошел на этот берег, но ведь и обстоятельства тогда были совершенно другими. Кларенс была уверена, что тогда его никто так не дергал: ведь когда он прибыл в страну, в ней не свирепствовал военный режим, как сейчас.

Она фыркнула, вспомнив, как долго и с каким трудом выбиралась из современного здания аэропорта из стекла и стали: пришлось несколько раз показывать паспорт, свидетельство о благонадежности, справку о сделанных прививках и пригласительное письмо из Национального университета Экваториальной Гвинеи, и это уже не говоря о таможенном контроле, где ее заставляли открывать чемодан и просматривали его содержимое. И в довершение всех этих радостей, пришлось несколько часов таскать в руках кипу бумаг на случай, если очередной полицейский контроль потребует документы; ее предупреждали, что полиция здесь повсюду.

Она закурила и глубоко затянулась, любуясь игрой солнечных бликов на листьях пальм и других деревьев, что высились тут и там среди обшарпанных домишек, слушала крики птиц и громкие возгласы детей, игравших в футбол в соседнем переулке, и пыталась разобрать хоть что-то в болтовне мужчин и женщин в живописных одеяниях всевозможных цветов и оттенков, бродивших по улицам среди автомобилей самых разных марок и степени обшарпанности.

Какое же это особенное место! На маленьком острове, немногим больше ее долины, жили самые разные люди из самых разных стран. Здесь говорили по меньшей мере на десяти языках: португальском, английском, буби, англо-африканском, фанг, ндове, бисио, аннобонесе, французском, испанском...

Возможно, что-то уже забылось, но через несколько часов стало ясно: испанское влияние здесь по-прежнему сильно, хоть ему и приходится отчаянно бороться за жизнь.

Да, безусловно, пребывание испанцев, среди которых были и члены ее семьи, оставило на этой земле глубокий след, но никто не мог предсказать, как встретит маленький остров человека вроде нее, который никогда здесь не жил.

Она подумала о своих странных взаимоотношениях с Фернандо-По, то есть Биоко. Маленький кусочек бумаги и несколько слов, сказанных Хулией, стали единственным и бесповоротным толчком к исполнению заветной мечты ее жизни: отправиться на остров и посетить все места, что толпились в воображении с самого детства.

Наконец-то она получила возможность подняться по тропинке, по которой столько лет поднимались ее предки. Подышать тем же воздухом, которым дышали они. Полюбоваться тем же пестрым многоцветьем. Потанцевать под ту же музыку. И – прикоснуться к земле, где покоится дедушка Антон.

Кларенс мысленно поблагодарила остров за то, что он есть. Уже одно то, что она сюда добралась, стало величайшей победой, ведь это был самый смелый поступок в ее жизни, прежде посвященной исключительно учебе. У нее хватило смелости откликнуться на слабый зов, который давно звучал в ее сердце отдаленным боем барабанов.

Итак, человек старше ее, родившийся в Сампаке...

Ее совершенно захватили поиски таинственного незнакомца; она мечтала узнать его полное имя, увидеть лицо.

С той самой минуты, когда Хулия рассказала ей о Фернандо, Кларенс не давало покоя подозрение, что на острове могут жить люди одной с ней крови. А если Фернандо – ее брат? А иначе с чего бы Хулии его помнить? Кларенс боялась даже думать об этом и тем более говорить вслух. Сколько раз ее подмывало поделиться своими тревогами с кузиной Даниэлой, но всякий раз Кларенс решала еще подождать, пока не получит окончательных подтверждений – если они, конечно, есть.

Но что, если это все-таки правда?

Как ее отец мог жить, зная, что на острове растет его ребенок? И дядя... он ведь должен был знать об этом! Просто не может быть, чтобы он этого не знал... А что, если она ошиблась, и теперь вместо брата ищет кузена?

Она встряхнула головой.

Письмо было адресовано ее отцу, да и Хулия предложила поговорить именно с ним. А кроме того, она не верила, что Килиан мог так поступить. Ведь он самый прямой и серьезный человек, которого она знала. Ее дядя был человеком слова, способным бросить вызов общественному мнению ради правды и справедливости – как в конфликтных ситуациях, касающихся фермы, так и в личных отношениях с соседями и родными.

На миг она поразилась, с какой легкостью оправдывает дядю и обвиняет собственного отца. Но она уже не ребенок. Кларенс прекрасно знала, что отец вполне мог оказаться замешанным в нелицеприятной, мягко говоря, истории, и не исключено, что в итоге родился темнокожий младенец. Она сама неоднократно слышала, как у отца прорывались откровенно расистские высказывания. Видя негодование дочери, он всегда затыкал ей рот одними и теми же словами: «Я жил с ними и знаю, что говорю». На что Килиан отвечал: «Я тоже с ними жил, и не согласен с тобой». Даниэла победно улыбалась, что ее отец такой умный, рассудительный и справедливый. Так что где уж отцу признать своего черного ребенка! Да еще из Испании, спустя три или четыре десятилетия!

Кларенс поспешила унять разбушевавшееся воображение: в конце концов, из доказательств у нее были лишь клочок бумаги, не слишком понятные слова Хулии и четыре даты, которые она пересматривала снова и снова.

В первых письмах дяди Килиана не было ничего, что могло бы пролить свет на слова Хулии об интересующем ее письме. В одном письме подробно описывалось состояние здоровья дедушки Антона, упоминалось также о медсестре-туземке и тех, кто принимал участие в похоронах и поминках. Помимо Мануэля и Хулии, встретилось еще несколько знакомых имен.

После смерти Антона дядя стал писать реже, и в письмах повторялось одно и то же: в основном, речь шла о финансовом положении Каса-Рабальтуэ.

Лишь в одном письме было хоть что-то личное. Несколькими скупыми фразами Килиан старался утешить тетю Каталину, только что похоронившую ребенка, и сообщал, что скоро приедет домой, а в последующих письмах описывал во всех подробностях свое будущее путешествие: на каком корабле он поплывет, через какие города им предстоит пройти, сколько дней продлится плавание.

Он оставался в Испании до 1960 года, после чего вернулся на остров, чтобы отработать еще два цикла, каждый из которых длится два года. Таким образом, он собирался окончательно вернуться в Пасолобино в 1964 году, в возрасте тридцати пяти лет. Возможно, дядя, как и Хакобо, и многие другие, намеревался расстаться с плантациями в достаточно молодом возрасте, чтобы создать семью у себя на родине.

Однако кое-что никак не укладывалось в общую картину.

Из нескольким писем, написанных после 1964 года, можно было сделать вывод, что положение на острове стало более тревожным, чем ожидалось.

Что-то случилось в 1965 году, после смерти тети Каталины.

По времени это совпало с упоминанием о какой-то ссоре между Килианом и Хакобо, которое встретилось в другом письме. Не по этой ли причине отец оставил работу на плантации? Из-за ссоры с братом?..

Кларенс цокнула языком. Это просто немыслимо! Дружба братьев прошла сквозь долгие годы, ничего прочнее даже представить нельзя. Так что же тогда случилось?

Она посмотрела на часы. До ужина оставалась еще пара часов, и она решила пройтись. Через пару минут она уже прогуливалась по проспекту Свободы.

По приезде ей было трудно выбрать гостиницу, поскольку выбор в городе был весьма ограничен. Она сразу же исключила знаменитые кварталы Лос-Анхелес и Эла-Нгуэма, чтобы не зависеть от движения автобусов. Исторический четырехзвездочный отель «Залив» в новом порту показался неплохой идеей, но в конце концов она решила остановиться на отеле «Банту», поскольку он был намного ближе к тем местам в городе, которые она собиралась посетить, а также потому, что о нем хорошо отзывались пользователи Интернета.

Она направилась в старый город, который, хоть и не слишком походил на привычные европейские города, выглядел все же приличнее, чем грязные окраины с полуразрушенными домами и грудами мусора, которыми ей довелось полюбоваться из окна такси по пути из аэропорта в отель.

Помимо ватаг ребятишек, несколько раз окружавших странную незнакомку, чтобы получше рассмотреть, ее внимание привлекли две вещи, вызвавшие улыбку.

Во-первых – электрические провода, провисшие и опутанные лианами, переплетались друг с другом, создавая в воздухе сложные конструкции, соединяющие одну улицу с другой.

А во-вторых – странное сочетание всевозможных автомобилей, беспорядочно круживших по асфальтированным улицам. Благодаря отцовской страсти к автомобилям, которую он питал с детства, она узнала совсем дряхлые «ладу-самару», «фольксваген-пассат», «форд-сьерра», «опель-манту», «рено-21», «БМВ-С30» и несколько «джипов-ларедо», соседствующих с новенькими «мерседесами» и пикапами «тойота».

Тем не менее, Кларенс решила постараться увидеть в городе лучшее и стала рассматривать наиболее интересные здания.

Мало-помалу под слоем грязи и разрухи она разглядела совсем другой город. Малабо казался похожим на антильские или андалузские города. Здесь было множество зданий эпохи английского и испанского колониализма. Очевидно, сменявшие друг друга португальцы, британцы, испанцы и прибывшие с Антильских островов торговцы наложили на его архитектуру весьма своеобразный отпечаток. Среди покосившихся лачуг неожиданно вздымался старинный деревянный дом с галереей, напоминающий испанскую асьенду с балконами и коваными решетками.

И пальмы, множество пальм.

Наконец, она остановилась, совершенно измученная; к тому же, ей очень хотелось пить. Она услышала музыку, доносившуюся из маленького голубого здания под шиферной крышей. Повернув голову, она увидела, что это бар, такой же простецкий, как бары в их долине, которые она помнила с детства.

Внутри было два или три обитых резиной столика, венские стулья и маленькая стойка, а позади на стене висело несколько перекидных календарей, чьи страницы шевелил ветерок из вентилятора. Игравшая в баре музыка не в силах была заглушить утомительного пыхтения генератора.

Едва Кларенс переступила порог, как четверо или пятеро посетителей, сидевших за столиками, тут же замолчали и удивленно посмотрели ей в лицо. Кларенс покраснела от такого внимания и засомневалась, остаться ли ей в баре или лучше быстренько удалиться, но под конец решила вести себя, как ни в чем не бывало, и попросила бутылочку воды. Какая-то толстая женщина средних лет тут же принялась визгливым голосом задавать иностранке вопросы. Кларенс решила вести себя благоразумно и не рассказывать во всех подробностях о причинах своего пребывания на острове, тем более в этой части города. Двое молодых людей в пропотевших насквозь рубашках, сидевшие за столиком у двери, не сводили с нее глаз.

Она не спеша, но и без промедления выпила воду и со всей видимой непринужденностью вышла из бара, стараясь держаться так, словно прекрасно знает, где находится и куда направляется.

Она огляделась, и ее сердце замерло. Но... как такое возможно?

Она вежливо, хоть и поспешно простилась с хозяевами и вышла на улицу, где, к ее удивлению, уже царила ночь.

Не веря своим глазам, Кларенс встряхнула головой. Она ведь не пробыла в баре и нескольких минут. Когда же успело стемнеть?

Она двинулась по пустырной улице, пытаясь по виду знакомых зданий найти обратную дорогу. Куда же подевались все люди? И почему горят лишь некоторые фонари? Она почувствовала проступающие на лбу и шее капли холодного пота.

Ей мерещится, или она в самом деле слышит шаги за спиной? А если это кто-то из тех парней из бара?

Она ускорила шаг. Возможно, она и страдает паранойей, но Кларенс могла поклясться, что кто-то ее преследует. Она поспешно оглянулась, не сбавляя шага, и увидела двоих полицейских в форме. Она невольно выругалась. Черт побери, она как раз оставила в отеле все документы!

Она услышала, как ее окликнули, но не обратила внимания, продолжая идти быстрым шагом, с трудом сдерживаясь, чтобы не пуститься бежать. Свернув за угол, она столкнулась с группой подростков, которые тут же с хохотом обступили ее. Воспользовавшись их минутным замешательством, она свернула направо и пустилась бежать, петляя по улицам, лишь бы оторваться от полицейских.

Когда сердце, казалось, было готово выскочить из груди, она наконец остановилась, задыхаясь и обливаясь потом, и привалилась к стене какого-то дома, устало прикрыв глаза.

Тихое журчание дало ей понять, что где-то рядом река. Она открыла глаза и поняла, что, вместо того, чтобы идти на юг, забрела на северо-восток. Перед глазами возникла огромная зеленая стена. Но что же случилось? В самолете город казался таким простым! Кларенс даже представила незримую руку художника, расчертившего город по линейке, с безупречными параллелями улиц, разграничив ровные кварталы и решительно очертив все эти пересечения перпендикуляров полукругом набережной, отгородив от моря.

Виной столь неадекватной реакции были книги, прочитанные в самолете.

Ее охватил трепет, когда она представила себя на месте героев. Несомненно, она была храброй девушкой. Будь она трусихой – разве отважилась бы на пятимесячное путешествие на корабле, подверженном капризам штормов, зная, что впереди ждет остров, где ей грозит гибель если не от рук жестоких свирепых туземцев, которые отравляют воду, убивают мореходов и отрубают им головы, то от лихорадки?

Чтобы успокоиться, Кларенс попыталась представить себе тех людей, что на протяжении двух столетий отправлялись экспедиции, чтобы освоить эти земли – задолго до Антона, Хакобо и Килиана, которым посчастливилось прибыть на остров в самый блистательный и комфортный период колониальной эпохи.

И тут ее охватил новый приступ трепета.

Она читала, что первопроходцы спали одетыми, в обнимку с ружьем – из страха перед внезапным ночным нападением; порой членов экспедиции даже не ставили в известность об истинной цели, чтобы они не взбунтовались: многие были политзаключенными, которым обещали свободу, если они проживут два года на Фернандо-По... Словно наяву, она видела всех этих людей: предпринимателей, которым предоставляли бесплатные земли; заключенных, мечтавших о свободе; миссионеров – сначала иезуитов, затем – кларетинцев, убежденных в божественном предназначении своей проповеднической деятельности; бесстрашных исследователей, которых порой сопровождали столь же отчаянные жены...