Текст книги "(де) Фиктивный алхимик для лаборантки (СИ)"

Автор книги: Лора Импульс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

61. Подвижки в деле

Я боялась увидеть Каэра израненным, изломанным или, что хуже, другим... Когда я зашла в камеру, сердце у меня дрогнуло: он был жив, и выглядел он одновременно и лучше, и хуже, чем вечером. Ожоги исчезли, одежду ему дали новую, не арестантскую, просто какую-то поношенную рабочую. Сам он лежал на узкой койке и уныло смотрел в потолок. Но лишь только заметил меня, вмиг встрепенулся, и глаза его вновь загорелись мягким огнём.

– Ир'на… – его голос был хриплый, но уверенный. – Ты пришла.

Я кинулась к нему, и никто не остановил. Дверь закрылась, оставив нас вдвоём. Я коснулась его лица, едва сдерживая слёзы.

– Господи, я думала, ты… – я не смогла договорить.

Он осторожно обнял меня.

– Не так-то просто меня сжечь, – попытался он усмехнуться, но улыбка вышла мрачной. – Вот только теперь всё это будет иметь последствия.

Меня пробрала дрожь.

– И к чему это может привести?

Он кивнул.

– Обвинение в убийстве Фтодопсиса. Возможно, в умышленном. А если их «доброжелатели» подсуетятся – ещё и в порче муниципального имущества и в том, что я угроза для города.

Вчера я уж начиталась законов и понимала, что кроме смертной казни тут вряд ли светит что-то иное. Я уткнулась ему в плечо и зарыдала.

– Ты же помнишь,

что

я такое? – тихо сказал он. – Меня нельзя убить окончательно, я вернусь.

– Только это будешь уже не ты! – всхлипывая, возразила я.

– Я постараюсь запомнить тебя, сохранить не только образ, но мои чувства к тебе, – он погладил меня по спине и легонько поцеловал макушку. – Многие меркурии продолжали работу предшественников, может, получится и жизнь так продолжить.

Он замолчал, словно задумался, а после заговорил бодрее:

– В каком-то плане Телегон мне в этом помог. В университете я был уверен, что умираю. Чувствовал, что растратил весь свой запас огня. Хоть я и выжил, но с этим я не ошибся, а это значит, что следующая моя вспышка, даже менее серьёзная, вроде той, когда я сарай спалил, будет для меня последней…

– Ты так легко об этом говоришь.

– Прости, наверное, тяжело это слушать. Но я хочу немного обнадёжить тебя. Если я уйду подготовленным, то смогу как можно больше забрать от этой личности. Правда, надо сделать это до окончания процесса.

– Почему?

– Смерть в огне болезненна, но не травмирует следующую личность. На мою беду, казнить они так уже давно перестали, – он вновь нехорошо усмехнулся. – А вот иные способы всегда оставляют следы. Аэлу размозжили череп, переломали кости, оттого Меркурий был слаб телесно, страдал мигренями и, судя по дневникам, был не самым приятным человеком… А, например, отделение головы приносит следующему проблемы с шеей и с памятью…

– Каэр, прошу тебя, прекрати! Я не собираюсь дальше обсуждать твою смерть! Мы вызволим тебя! И не только отсюда, из лап стихии тоже! Ты же знаешь, я не остановлю исследование!

– Спасибо, упрямая моя, – чуть улыбнулся он. – Только будь осторожна, в университете наверняка найдутся люди, которые захотят прибрать нашу работу.

Вдруг в дверь громко постучали и, не дожидаясь ответа, к нам вошёл человек в тяжёлом мундире полицейского, явно более старшего чина чем те, с которыми я имела дело в приёмной.

– Час! – воскликнула я, возмущённо. – Ещё не прошло и двадцати минут! Ваши коллеги обещали час – нам оставили время!

Полицейский медленно поднял глаза; в них не было ни жестокости, ни злорадства – только усталое официальное спокойствие, которое в таких делах обычно означает плохие новости.

– Слушайте меня внимательно, – сказал он ровно. – В деле произошли изменения.

Мы оба замолкли. Каэр чуть повернул голову – в его взгляде промелькнула усталость, как у человека, что знает: слухи о переменах редко несут облегчение.

– Какие? – спросила я ровно, с тоном, в котором стучало недоверие.

– Говорите при супруге, – добавил Каэр, – она в любом случае, мой представитель и должна знать, что бы там ни было…

Полицейский вынул из внутреннего кармана листок бумаги и расправил его, как будто это была неприятная, но необходимая формальность.

– Господин Телегон Фтодопсис… – начал он, и голос его почему-то сжался в горле при этом имени, – жив.

– Вы ошиблись, – выдавила я, ещё не осознав, но уже паникуя. – Он… он был в тамбуре! Я видела его… сидела рядом… – слова путались.

Полицейский покачал головой.

– Он не подавал признаков жизни, потому многие решили, что он мёртв. Однако один из его людей убедил медиков в обратном. И он оказался прав, господин Фтодопсис получил тяжелейшие ожоги и ранения, но выжил.

Каэр произнёс моё имя беззвучно. Я почувствовала, как глухо стучит сердце.

– Значит, дело… – пробормотала я.

– Дело перестаёт быть муниципальным, – продолжил полицейский, – теперь всё зависит от претензий самого господина Фтодопсиса – и прокуратура, и Совет будут двигаться в соответствии с его иском. А уже остальные обвинения вторичны.

В ушах у меня звенело. «Претензии», «иск», «перестаёт быть муниципальным» – слова, которые переводили наше спасение в новый язык угроз. В убийстве Каэра обвинить уже не могли, но присутствие в деле самого Телегона явно не сулило нам ничего хорошего.

– Только сперва я подам заявление на этого мерзавца! – выпалила я, прежде чем успела придумать более вежливую формулировку. Тот самый гнев, что горел во мне весь день, вырвался наружу и уже не собирался гаснуть.

Каэр хрипло усмехнулся и сжал мою руку; в его взгляде был и страх, и жалость, и – почему-то – лёгкая гордость.

– Спасибо, – прошептал он. – Только будь аккуратна… не рискуй сама.

Я целовала его на прощание. Слова «скоро вернусь» звучали гордо, но внутри всё дрожало от неизвестности. Мне обещали следующее свидание через неделю – или раньше, если будут подвижки в деле. Этого было мало.

Бумаги, показания, формулировки – всё это превратилось в рутинный, болезненный обряд. Я подробно описала попытку похищения, избиение, роль Леона и приказы Телека; перечислила, что видел зал, кто мог подтвердить – и требовала официальной регистрации жалобы. Сотрудники разговаривали со мной ровно, делали пометки, ограниченно соглашались – в сумме бумажка в их руках весила теперь больше любой угрозы. Я уложила в неё не только факты, но и решимость: пусть кто-то попытается заткнуть рот – я буду бить в ответ.

Когда документы были приняты, и мне вручили талон с пометкой о процессе, я вышла на улицу уже не той хаотической скандалисткой, что ворвалась в участок несколько часов назад, а кем-то, кто нащупал план действий.

Дома по-прежнему было слишком пусто, слишком тихо. Но я знала – спокойствие обманчиво. Вспомнив слова Каэра, я не стала терять времени: лаборатория – наши записи, пробирки с серебристо-алой кровью, томаизл, их надо было как минимум надёжно спрятать, чтобы лишнее любопытство не привело к катастрофе.

Я приняла решения быстро и без сомнений, как делают люди, у которых горит дом. Я перенесла часть материалов в безопасное место, где их сложно обнаружить случайно, но для меня было бы легко вывезти в случае необходимости. Убрала дневники и чертежи, сожгла некоторые свои записи, часть архивов Каэра перепрятала. На всякий случай я подготовила два комплекта «фальшивых» записей – стерильных и бесполезных, которые могли бы удовлетворить поверхностный интерес и запутать тех, кто будет копаться по указанию инвестора.

Я знала одно: нельзя было ждать милостей от судьбы. Нельзя было просто сидеть и надеяться, что правосудие, вежливо потрепав бумагами, встанет на нашу сторону. Мой план раньше был про аккуратный эксперимент и расчёты; теперь это была война – и я собиралась вести её по своим правилам.

62. Приходи – поговорим

Лаборатория снова стала моим домом. Дни и ночи – тусклый свет лампы, ряд пробирок с алым мерцанием Каэровой крови и дрожащие тельца в крысиных клетках.

Я сидела за стойкой так долго, что сгибы локтей затекали; стол под пальцами был липок от растворителя, а в носу всё еще стоял запах металла и озона – тот самый, который появлялся, когда томаизл отзывался на кровь. На полу под столом – две клетки с измученными подопытными, которые уже не смотрели на меня любопытно, а жалобно щёлкали зубами и прятались в углы.

Эксперимент за экспериментом. Я инъецировала микродозы, варьировала скорость введения, настраивала силу разрядов, отслеживала изменение вязкости и цвета – и каждый раз сердце сжималось при виде тех же результатов: либо реакция была слишком вялая и ничего не происходило, либо летучее вещество вырывалось слишком резко и крыса умирала от шока. Когда связанный томаизл становился «газом», он ускользал – и вместе с ним ускользали наши надежды.

Вечером я стояла над одной из клеток и считала пульс крошечного существа через тонкую кожу. Его сердце дрожало в ровном ритме, и я мысленно называла частоты, чтобы не дать себе сорваться. Каждый щелчок прибора отзывался внутри меня, как удар молота: мы близки – но не настолько.

Усталость пробирала до костей. Усталость сидела в плечах и в голосе, делала руки неповоротливыми и провоцировала на ошибки – те мелкие неточности, которые в лаборатории смертельны. Тогда мне всё же приходилось останавливаться и давать себе отдых.

Через день, как и прежде, приходила Вестия. Она уже не суетилась у плиты – мне и банки бобов было бы достаточно – так что кухарка больше помогала по хозяйству и просто составляла мне хоть какую-то компанию. Она не говорила прямо о Каэре; её поддержка была тихой, в жестах: чашка тёплого чая на столе, плед на моих плечах, взгляд, который говорил больше, чем слова. Иногда она просто садилась в углу и молча вышивала, и в её молчании было столько же участия, сколько в самых длинных речи.

Я вела счёт дням. Каждый миг, когда часы отбивали неумолимо медленную дробь, я записывала – карандашом на краю блокнота – цифры, шаги до очередной встречи. Следующее свидание обещали через неделю, и эта неделя растягивалась как резина: я боялась спать, чтобы не проспать знак, и боялась бодрствовать, потому что тогда мысли крутились быстрей, чем надежда.

Иногда, вечерами я брала одну из пробирок с его кровью и шептала обещания, заверяла его в том, что помогу, спасу его, не остановлюсь ни за что. И заклинание это звучало громче любой лампы и любого прибора, и оно держало меня, когда руки дрожали от усталости, а крысы молчали в своих клетках, ожидая следующего укола.

Я сама не заметила, что заснула прямо в лаборатории. Утро вошло холодным ровным светом – через пыльные сетчатые окна у самого потолка под истошный механический скрежет телеграфного аппарата, выплёвывающего ленту.

«ПРИХОДИ ПОГОВОРИМ ТЕЛЕК» – гласило послание.

Свет стал резче, а воздух – тяжелее. Всё сразу всплыло перед глазами: его спокойный голос, его хитрая улыбка, та пугающая уверенность, что он умеет ставить сцены… и его недвижимое, почти обуглившееся тело. Я почувствовала, как внутри всё напряглось и сжалось – страх, который скребёт по горлу… Но в каком-то уголке сознания жила мысль проще и глупее всяких страхов: а вдруг можно договориться?

«Музейный танк» ревел и стонал по дороге в город, будто чувствовал моё настроение.

Телегон не указал адрес. Просто пригласил без подписи, без объяснений, даже без намёка, где он теперь. Если бы он действительно был в больнице, сообщение пришло бы официально, через регистратуру или секретаря. Значит, скорее всего он дома. Под присмотром врачей – но дома. У него ведь хватит связей, чтобы позволить себе лечение без свидетелей.

Я нервно прикусила губу, ловя ритм машины – он помогал не думать.

Каждый метр дороги к жилищу Телегона будто становился метром к чему-то большему – к разговору, от которого зависело всё: и судьба Каэра, и моё собственное спокойствие.

«Если он догадывается, что контейнер у меня… – мысль ударила холодом. – Тогда это не приглашение. Это вызов».

Но я всё равно ехала.

Потому что иначе – он сам нашёл бы меня.

А я хотя бы хотела быть готовой.

Но страх подступал, как туман.

В голове всё снова и снова прокручивалась сцена в тамбуре – огонь, крик, вспышка света. Его инфернальный смех перед тем, как всё исчезло. И теперь я еду к нему. К тому, кто, быть может, чудом выбрался из пламени. Или не чудом вовсе.

63. Красная шапочка

Дверь открыла Марта – та самая приветливая экономка, что по-матерински успокаивала меня после аварии. Теперь же от прежней мягкости не осталось и следа. Она говорила всё так же вежливо, но её голос был натянут, как струна. В каждом слове – холодная, выверенная дистанция.

– Господин Фтодопсис ждёт вас, мадам, – произнесла она, не делая ни шага в сторону, пока я сама не прошла мимо.

Я вдруг поймала себя на странной мысли:

а вдруг Телегон говорил правду?

Что если Марта действительно не человек? Что если эта идеально ровная интонация, стеклянный взгляд, безупречные движения – не результат воспитания, а программирования… или что там с гомункулами делают?

Я тут же отогнала эту бредовую мысль, раздражённо мотнув головой. Нечего поддаваться его ядам.

Марта провела меня по знакомому коридору, и я, против воли, вспомнила тот вечер – разговоры, вино, этот идиотский поцелуй, от которого я едва не растаяла, и беспросветную ложь, тонны лжи. Каждый шаг отдавался тревогой – слишком уж тихо было в доме.

Когда Марта распахнула дверь в гостиную, я замерла.

Я ожидала, готовилась, увидеть нечто... совсем иное – человека, лежащего в постели, страдающего, с ног до головы обмотанного бинтами… с беспробудно дежурящими рядом медсёстрами. А тут…

Телегон сидел в кресле у камина, в мягком халате с лазурными завитками, с чашкой кофе в руке – живой, спокойный, ухоженный. На коже – лишь лёгкая красноватая тень, едва напоминавшая о тех ожогах. Только волосы и брови не успели отрасти, отчего его лицо выглядело чуть детским, даже более милым, чем обычно... если бы не одно «но».

На голове красовалась нелепая, вязаная

красная шапочка

.

Я едва не рассмеялась – слишком дико выглядело это сочетание: чудом переживший пожар – и в дурацкой шапке, словно карикатура на самого себя.

Но он улыбался.

Улыбался спокойно, уверенно – именно я была здесь бесправным просителем, овечкой в волчьем логове.

– Рад, что вы всё-таки пришли, мадам тал Вэл, – произнёс он мягко, с едва заметной насмешкой в голосе.

– А у меня был выбор? Вдруг, если бы я отказалась, ты бы опять попытался меня похитить. Или придумал бы иную проказу лишь ради того, чтобы снова выставить себя судьёй и жертвой сразу.

Он вежливо вздохнул, как человек, которого обидели пустяковым упрёком:

– Ну, прости, я должен был тебе и всем доказать, что твой муж опасен.

– Мне ты доказал лишь обратное. Я видела, что он успел на миг сдержать бурю. Он бы сумел и вовсе прекратить её, если бы ты меня не выпихнул. Так что

это ты

тут общественно опасный психопат. Подумать только даже сам едва не сгорел, лишь бы только выставить себя героем и борцом за правду!

– Незначительный сопутствующий ущерб, – усмехнулся Телегон, – просто царапина.

– И это тоже в тебе пугает. Я же была там, видела твоё тело, почти обуглившееся, как в фильме ужасов… я была уверена, что ты мёртв. Но ты не только ожил, ты сидишь сейчас такой красивый, и из отличий только эта дурацкая шапочка. Может, вы с Леоном сумели как-то провернуть подмену, и тот труп был кем-то иным. А башку ты побрил, чтоб хоть в чём-то соответствовать.

– Нет, это был я. Доктора видели меня и после пожара, и в промежутке, можешь у них спросить. Да, и ожоги ещё не все зажили, – он задрал рукав: предплечье действительно было покрыто рыхловатыми розовыми отметинами, только не походили эти шрамы на недельные, скорее на полученные полгода-год назад. – На мне просто заживает, как на собаке. Вырос в средиземноморском климате… знаете ли, море, солнце, хорошая еда, витаминки.

– Амброзией заблаговременно намазался, только на кудряшки не хватило?

– Вроде того.

– Либо ты такой же бессмертный, как и он. Тогда я вообще не понимаю, почему ты к Каэру привязался. Служи своей вечной батарейкой сам!

– К счастью или к сожалению, я не такой.

– А меркантильный белопальтовый гад! Что тебе сейчас-то от меня надо? Хочешь поторговаться, чтобы я своё заявление отозвала?

– Пфф, вот насмешила! Что мне твоё заявление? Тебя избил Леон, он сам подтвердит, что переусердствовал, защищая меня. А я лишь неправильно понял женщину, с которой у меня была когда-то интрижка… Вероятно, заставят меня перед тобой публично извиниться и какую-нибудь сумму за ущерб выплатить. И то, и другое мне сделать несложно. И репутацию мою это сильно не запятнает.

– Зачем ты тогда вообще меня позвал?

– Мне нужна твоя помощь, чтобы понять природу Каэра.

– Да, как ты смеешь?!

– Послушай, давай начистоту, ты ведь прекрасно знаешь, что у меня есть копии дневников первых меркуриев. Рано или поздно я разберусь, что к чему, и сам. Но тогда уж я не буду сильно задумываться о судьбе твоего муженька. Но, если ты мне поможешь понять, какие из этих записей настоящее, а какие подделка для отвода глаз, я сделаю так, что он не будет страдать. Найду способ погасить его сознание прежде, чем тело войдёт в бесконечный цикл перерождений.

Слова упали, как лед. Я ощутила, как под ногами у меня отступает земля.

«Погасить сознание» – он сказал это так спокойно, будто предлагал мне кофе с бурцельками. В моём воображении вмиг возникли все кошмары немого фильма: «погасить» – значит смерть, значит стереть то, что делает человека человеком.

Я услышала, как сердце стучит у меня в ушах. Глаза его не дрогнули. Он считал, что сделал милосердное предложение.

– Ты… – слова застряли у меня в горле. – Ты называешь это по-человечески?! Это убийство! Это моральная уродливость! Ты хочешь – убить его «по-добру»?

Он пожал плечами, как будто не слышит всего этого ужаса, – или слышит, но считает это прагматикой:

– Называй как хочешь. Я называю это избавлением. Он – угроза для многих, и для тебя, и для самого себя. Я предлагаю облегчение.

В горле у меня застрял смех – нечеловеческий, горький. Я шагнула к нему и вцепилась пальцами в край стола, удерживая себя от того, чтобы не схватить его за ворот и не расцарапать это наглое лицо. Я не слышала себя, а слышала только внутренний голос, вопивший:

Как ты смеешь?

– Насколько же ты бессердечная скотина! – выкрикнула я. – Ты смеешь решать, кто достоин жить, а кто – нет. Ты хочешь сделать из него батарейку, а не человека! Почему ты решил, что можешь взять на себя такое право?!

Телегон наклонился, глаза его блеснули, и, смакуя уверенность, он проговорил:

– Ира, я просто предлагаю сделку: ты – мне знания; я – ему избавление.

– Сколько тебе говорить, я не буду в этом участвовать, – выдохнула я. – А все переводы я уже уничтожила, так что можешь меня и крадеными дневниками не пугать. Ты всё равно их не прочтёшь!

– Ошибаешься, уже прочёл. Я доработал токсин с твоего комбината. Теперь он стабилен, не швыряется дикими порталами, а просто подбирает доминантный лингвистический паттерн и перестраивает нейронные сети под него.

– Со мной ты считывал за основу весь Грейвенхольд, а сейчас… – голос осёкся.

– Правильно! Мы с твоим мужем были изолированы в тамбуре, я практически умирал… паттерн считать можно было только с него.

Я почувствовала, как под ногами исчезает паркет. Всё, что я знала о защите дневников, о недоступности языка – вдруг оказалось треснувшим стеклом.

– Ты специально это устроил, – прошипела я, – чтобы вещество впитало в себя то, что нужно тебе!

– Именно, – сказал он ровно. – Не думала же ты, что я бы согласился пойти на такой риск только ради того, чтобы, как ты выражаешься, своё белое пальто продемонстрировать. Нет! Теперь у меня есть доступ к тому, что вы считали самым надёжным из секретов.

– Телек, ты чудовище! Когда я ехала сюда во мне всё ещё жила капля надежды, что с тобой можно будет о чём-то договориться… но это… это война!

Он расхохотался, тихо, почти печально:

– Да я и не отрицаю… Но всё же, если,

мадам тал Вэл

, вы таки решитесь согласиться на мои условия мира или просто захотите сменить сторону, вы знаете, где меня найти, – проговорил он и чуть слышно добавил: – Ты мне не враг, Ира.

Я взглянула на него в упор, и в моих глазах больше не было ни робости, ни сомнений – только холодная решимость:

– Иди ты к чёрту!

Я вышла, не дожидаясь ответа. На крыльце самоходка словно дрожала в дождливом свете, а сердце моё колотилось – уже не только от гнева, но и от того, насколько близко подобрался к нам этот человек.

64. Последнее свидание

На следующий день я пришла в участок как на исповедь – с тяжёлым сердцем и с пустыми руками, в которых горела только одна мысль: я должна делать что-то, чтобы он жил.

Но Каэра там не оказалось.

Дежурные переглядывались, кто-то пожимал плечами, кто-то отводил взгляд, словно я спрашивала о покойнике.

«Переведён в безопасное место»,

– наконец процедил сержант у окна, не глядя в мою сторону. Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Безопасное – для кого? Для них или для него?

Ответ нашёлся через час беготни по кабинетам, печатям, подписям и унизительным объяснениям.

Каэра перевели не в тюрьму, не в какое-нибудь досудебное отделение, а в старый университетский корпус – в лабораторию, где когда-то испытывали нестабильные источники энергии.

Теперь там, как сказали мне сухим голосом,

соорудили новую сдерживающую камеру

.

Из фрагментов разрушенного зала – из тех самых обгоревших дверей со спиральными завитками.

Я представила, как он там – один, под светом ламп, окружённый холодным камнем и этим запахом гари и копоти. Сердце стянуло так, что стало трудно дышать.

Когда мне наконец разрешили пройти к нему, я почти бежала по университетским коридорам. Чем ближе я подходила к лаборатории, тем ощутимее становился жар, будто сама энергия, всё ещё дрожала в воздухе.

Я вошла.

Он сидел средь этих завитушек в крошечной келье (наверное, раньше это был стенной шкаф) на узкой скамье, освещённый мягким, почти янтарным светом лампы.

Когда он поднял глаза, я забыла как дышать.

Я пересказала разговор с Телегоном – всё: от его шапочки до его угроз. Как он предлагал сотрудничество, как объяснял, что понял язык меркуриев, что вознамерился «погасить» его сознание.

Каэр слушал внимательно, но по мере рассказа его лицо темнело, словно над ним сгущались внутренние тучи.

– Поздно, Ир'на, – произнёс он тихо. – Фтодопсис выдвинул обвинения ещё до того, как ты к нему пошла.

Я вздрогнула.

– Что?..

– Официально – покушение на убийство общественно опасным способом. Все свидетели уже опрошены, – он провёл рукой по виску, словно хотел стереть усталость. – Процесс начнётся через неделю. Возможно, тебя вызовут на допрос повторно. Но… увидеться нам снова позволят лишь за сутки до суда.

– За сутки? – голос предательски дрогнул.

Он кивнул.

– Таковы правила.

Я смотрела на него, на его руки – всё ещё сильные, но усталые; на глаза, в которых таился жар и бесконечная печаль.

– Правила? Почему же тебя тогда ещё до суда запихнули в этот несгораемый чулан?!

– Ты и сама знаешь. Они уже всё решили. Осталось лишь официально объявить меня угрозой… и тогда меня можно будет устранить.

Эти слова накрыли меня, как стихия. Секунды растянулись. Я почувствовала, как во всём теле поднимается ледяной поток – не столько от страха, сколько от гнева: у нас оставался один шанс – не в зале суда, а в лаборатории.

– Ну, нет! Они вряд ли поверят моему свидетельству, что ты научился и сам останавливать бурю. Но если мы докажем, что проклятие обратимо; что мы можем навсегда избавить тебя от способностей; если мы превратим это из метафизики в лабораторный факт – тогда содержание обвинений потеряет смысл.

Я втянула воздух и почувствовала, как слова обжигают язык: нам нужно было ускорить эксперимент. Нам нужен был живой результат – не предположения и обещания, а вещество, стабильно связывающееся с философским камнем в контролируемых условиях и выводимое при этом из крови.

– Я безмерно благодарен тебе и горд, Ир'на, – воспряв духом, проговорил он с жаром и взял меня за руки. – Ты уже сделала невозможное. И если нам не удастся спасти мою жизнь, то знай, что душу ты мою уже воскресила!

– Каэр… – у меня перехватило горло. Он держал мои ладони, словно якорь, и смотрел в глаза так, что внутри всё переворачивалось: страх, усталость, отчаяние. – Не говори так. Не смей. Мы успеем. Мы докажем. Мы сделаем.

Он чуть улыбнулся – не своей обычной улыбкой, а какой-то новой, усталой, но ясной и мягкой, будто свет, что пробивается сквозь рваную ткань.

– Ты сама не понимаешь, как это – слышать от тебя «мы». Все жизни, что помню, я жил с этим клеймом, с этим камнем внутри, с мыслью, что я один. А теперь ты говоришь «мы» – и даже если всё это закончится, я не уйду из мира таким, каким вошёл.

Слова его стали шёпотом, почти дыханием. Он поднял мои руки к губам, прижался к ним горячими губами. И от этого прикосновения у меня зазвенело в висках – вся эта безумная, смертельная, грязная история вдруг стала хрупкой и чистой.

– Каэр, – прошептала я, – не смей сдаваться. Не смей умирать, пока я рядом.

Он хотел что-то ответить, но я уже не слушала – просто потянулась к нему, и он встретил меня посередине.

Поцелуй вышел неосторожным, почти отчаянным – с привкусом железа и соли, как гроза. Каэр обнял меня, притянул ближе – так, будто хотел впитать в себя, раствориться в этом прикосновении. Его руки дрожали, и от этого дрожала я сама.

– Я вытащу тебя, слышишь? – выдохнула я, когда губы разошлись, но дыхание всё ещё путалось. – Из этой тюрьмы, из проклятия, из любого пекла.

Он улыбнулся – устало, нежно, как человек, вновь вспомнивший, что такое свет.

– Тогда мне уже есть за что жить, Ир'на, – прошептал он, коснувшись губами моей щеки. – И ради чего гореть.