Текст книги "(де) Фиктивный алхимик для лаборантки (СИ)"

Автор книги: Лора Импульс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

42. В моих жилах огонь

Вечером, когда дом погрузился в мягкий полумрак, я снова поймала себя на том, что хожу по кабинету туда-сюда, перебираю бумаги, переставляю стулья в гостинной только ради того, чтобы занять руки.

– Ты чем-то обеспокоена, – заметил Каэр, едва вошёл. Он остановился в дверях, чуть прищурившись, и я почувствовала, что он видит насквозь.

– Я… – выдохнула и заставила себя улыбнуться. – Всё нормально. Я заказала платье.

– Платье? – он подошёл ближе, его взгляд стал мягче. – Хорошо. Уверен, тебе пойдёт.

– А ещё… я встретила Телегона. – Слова прозвучали неожиданно громко в тишине комнаты.

Брови Каэра чуть дрогнули, в голосе скользнула тень тревоги:

– И?

– Отдала ему часы, – поспешила я пояснить, – и он уговорил меня выпить с ним кофе.

Он нахмурился:

– Что выпить? Опять что-то не слишком уместное?

– Ничего такого. Это просто тонизирующий напиток из моего мира, ну, вроде чая, но вкус совсем другой. Более горький, жареный… – я села на край кресла, будто оправдываясь.

Каэр молчал, а я опустила взгляд на огонь в камине. Пламя медленно облизывало поленья, потрескивало, будто поддакивая моим мыслям, и в груди становилось теплее – но и тревожнее. Вновь заиграла в голове песня. Словно сама мелодия вытягивала наружу то, о чём я пыталась не думать. Я и не заметила, как стала тихо насвистывать её, почти шёпотом, будто для себя.

– А вот теперь я понимаю, – вдруг сказал Каэр, и в его голосе что-то насторожило.

Я вскинула голову.

– Каэр?..

– Ответ – «да», – он чуть скривил губы в нелепой усмешке. – Впрочем, «нет» тоже подходит.

– Теперь

я

вообще ничего не понимаю! – воскликнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Он вздохнул и шагнул, медленно, будто собираясь с мыслями:

– Это старая песня. Очень старая. И то, что ты её услышала – не случайность, я уверен. Фтодопсис прекрасно знал, что она сыграет.

– Ты хочешь сказать, она про тебя? – слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать.

– Ты ведь именно это не решалась спросить?

Я неловко кивнула.

Каэр задержал на мне взгляд, и в нём на миг мелькнула тень боли.

– В её основе история Аэла, самого первого меркурия. Один из моих предшественников был слишком откровенен с менестрелем, и теперь эта история кочует из века в век.

– Но ты сначала сказал и «да»! – я не могла остановить нарастающую дрожь в голосе.

– Пойдём наверх, – тихо сказал он, обернувшись к лестнице. – Если собираемся говорить об этом, лучше без лишних ушей. А сюда могут и слуги ненароком заглянуть.

Электрический свет мы включать не стали. Каэр взял высокий бронзовый подсвечник, и одно движение его ладони воспламенило свечи золотым светом – напоминание о том, кто он есть. Мы молча поднялись наверх, шаги гулко отдавались в тишине. Галерея встретила нас длинным рядом портретов, и даже в полумраке я чувствовала их пристальные взгляды.

– Вы ведь не сыновья друг другу, – вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык.

– Ни один, – тихо ответил он, не оборачиваясь.

– Но как… как тогда передаётся ваш дар? – я сжала ладони, будто пытаясь удержать реальность на месте. – В вашей семье дети случайно рождаются с ним? Или он проявляется позже уже у взрослых?

– Нет никаких детей, никаких других членов семьи. – Его голос стал глухим. – Меркурий может быть только один, всегда один.

Я замерла на месте.

– Ты меня пугаешь… – прошептала я. – То есть Аэл действительно стал бессмертным? – дыхание сбилось, и слова вышли почти шёпотом. – И ты… ты – это он?

Каэр резко обернулся, пламя свечей дрогнуло от его движения.

– Нет… да… – он сжал кулаки, явно борясь сам с собой. – Не совсем… Проклятье! – в голосе прозвучала боль, не злость. – Погоди, Ир'на, не задавай пока столько вопросов. Я… я не знаю, какой из ответов будет правдой, а ты видела, что бывает, когда я лгу.

– Как когда я спросила, сколько тебе лет? – шёпотом озвучила догадку я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Именно. – Он отвернулся, будто боялся, что я увижу что-то лишнее в его глазах.

Мы дошли до библиотеки. Каэр молча поставил подсвечник на стол, усадил меня в кресло в дальнем углу, сам же не сел, а принялся расхаживать по комнате, то и дело бросая на меня быстрые взгляды. Пламя свечей ритмично колыхалось, как будто вторило его шагам, и в этой полутьме он казался почти нереальным – не человеком, а тенью того самого Аэла из песни.

– Аэл был мечтателем, – медленно произнёс Каэр, и голос его странно дрогнул. – Наивным идиотом. Но, – он горько усмехнулся, – весьма неглупым идиотом, к сожалению... Песня не врёт: его напугало, как быстро зачахли его родители… Я не помню всех деталей… наверное, это была болезнь, какая-то древняя зараза, сгинувшая во тьме веков. Но, что могу сказать точно, сам Аэл был тогда совсем юн. Он не хотел повторить судьбу родителей, и потому, развеяв их пепел, он поклялся обмануть смерть. Не смириться. Не стать очередной горсткой праха.

Он резко поднял голову, глядя на меня с каким-то почти безумным блеском:

– Есть в вашем мире легенды про вещество, дающее вечную жизнь?

– У нас это называют философским камнем, – ответила я, чувствуя, что голос звучит слабее, чем хотелось бы. – Многие алхимики в прошлом стремились его получить. Но потом наука доказала, что это невозможно.

– Ошибается ваша наука! – Каэр почти рассмеялся, но в этом смехе было столько горечи, что мне стало не по себе. – Аэл потратил годы, провёл тысячи опытов, в которых гибли люди и рушились города. Но он добился успеха. Он вырвал у самой смерти её секрет, познав, как заключить в себе чистый источник неиссякаемой энергии. Он прожил больше сотни лет, совсем не постарев. Он понял, что огонь в его крови не просто даёт жизнь, но может быть использован и по-другому… Чтобы подогреть ванну… или сжечь врага заживо.

– И что же он делал чаще?

Каэр усмехнулся, но в этой усмешке слышался холод, а не шутка.

– Думаю, всё же первое. Хоть вторым, – он опустил взгляд, – точно не брезговал.

– Но он… всё же умер?

– Его убили. – Каэр сказал это тихо, почти шёпотом, и от этого стало ещё страшнее. – Попытались убить. Сбросили на него валун, раскроив череп, переломав каждую кость. Любой другой умер бы мгновенно. А Аэл… – Каэр прикрыл глаза, словно прочувствовал это, – мёртвый Аэл загорелся… Не только сам валун, оплавились и ближайшие скалы, а средь них возник новый человек, на вид примерно того же возраста, помнящий всю жизнь предшественника… но уже не он. Это он взял себе имя Меркурий… И если Аэл не всегда считался со средствами, то его последователь был, действительно, жесток. Меркурий научился управлять огнём и грозой по собственному желанию, но через годы он понял, что с каждым ударом стихии он контролирует свои действия всё хуже и хуже. И наконец, в этом пожаре он сгорел сам… И тоже воскрес, переменившись. То был Трид, он пытался разобраться, чем же теперь он… чем

мы,

отличаемся от людей. Он придумал легенду про демоническую расу меркуриев, но относительно нашей природы пришёл к выводу, что некоторые факторы усиливают наши способности, но ослабляют контроль. А ещё, что в отличие от зажигания свечей и подогрева воды, мощные разряды молний приближают тот самый день самовозгорания… Он прожил век, почти не растеряв сил, и проверил эту теорию на себе, растратив свой ресурс за пару месяцев. Следующие несколько, пользуясь его исследованиями прожили довольно тихую почти нормальную жизнь, каждая последующая была не по-человечески длинна, но всё ж чуть короче предыдущей.

Я ощущала, как кожа покрывается мурашками.

– Сколько же их было… до тебя? – едва слышно спросила я.

– Десятки. Может, сотня. – Он пожал плечами, как человек, привыкший к этой мысли, но в его голосе было что-то ломкое. – Я мог бы поискать точнее по старым бумагам, но сам уже не помню. И про возраст я тебе ответить не мог, я понятия не имею, сколько прошло лет.

– Но ты помнишь их жизни?

– Нет. – Каэр резко покачал головой. – Только своего предшественника. И не так, будто это был я сам, а скорее будто я десять лет играл его роль в театре, прожил его жизнь на сцене. Парочку, что были до него, я знаю, будто читал о них книгу или рассматривал галерею фотопластин с эпизодами их жизни.

– Или смотрел кино.

– Кино?

– Это как фото, только движется и со звуком.

– Да, как кино. Так что, наверное, тебе я не сильно соврал про тридцать пять… именно помню я где-то около сорока лет. Остальные жизни я знаю лишь по обрывкам снов и дневникам моих предшественников, правда, их чувства, боль, их эмоции – они сохраняются, переходят к следующей личности… видимо, это и есть душа. Впрочем, из песни выходит, что души у меня нет, а это что-то другое.

– А если это всё же душа? – тихо спросила я. – Получается, ты её носишь в себе, но каждый раз, когда рождается новый «ты», всё, что было раньше, умирает…

– Не просто умирает. – Каэр сел на край стола, сцепив пальцы, и я заметила, как побелели костяшки. – Оно гниёт. Чужие сожаления, ошибки, боль… – он замолчал, подбирая слова, – они не исчезают, они прожигают тебя изнутри, пока не остаётся ничего, кроме огня.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я почувствовала, что это молчание страшнее любых его слов.

– Что будет, когда срок существования личности начнёт исчисляться не годами, а месяцами? – продолжил он, наконец. – Или днями. А если дойдёт до минут? Представь: ты что-то начал, моргнул – и всё, ты уже другой, а тот, кто был до тебя, умер. Но умер не полностью – его вина, его страхи остаются с тобой, накапливаются.

У меня похолодели ладони.

– Но пока ты всё ещё ты, – я, поднялась и взяла его за руку.

– Пока да. – Он усмехнулся, но эта усмешка была как осколок стекла. – Но каждый раз, когда я вижу грозу, я думаю: вдруг это последняя. Сейчас я спалю очередной сарай и вновь запущу этот цикл. Цикл, из которого некоторые уже пытались выйти… но ведь для нас нет окончательной смерти... Аэл был уверен, что он обманул её, однако он сам оказался обманут. Он открыл не вечную жизнь, а вечную агонию! И я к ней уже близок.

– Сколько у тебя времени? – выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает холодный ком.

– У этой личности… – он замолчал, будто взвешивая каждое слово, – пара лет. В лучшем случае. А всего… пока этот процесс перерождения не станет постоянным, не знаю. Может, тридцать, может, сорок лет. Но вряд ли больше… Но ты-то не переживай, новый я буду помнить о наших договорённостях.

У меня в груди что-то хрустнуло. На миг стало трудно дышать, будто воздух сгорел, не долетев до лёгких.

– Нет! – голос сорвался на шёпот, но в нём звучала почти ярость. – Нет, в бездну кого-то нового, в бездну другие личности! Мы отделим от стихии тебя, именно тебя! Не какую-то абстрактную «следующую версию», а того, кто стоит здесь сейчас! Мы успеем. Мы должны успеть.

Каэр медленно поднял на меня глаза. Взгляд его был таким тяжёлым, что мне на секунду показалось – сейчас он оттолкнёт меня или уйдёт. Но нет: где-то в глубине этого взгляда мелькнул слабый, осторожный, почти неловкий отблеск благодарности.

– Ты серьёзно? – тихо спросил он.

– Серьёзнее не бывает, – выдохнула я, чувствуя, как от сердца отрывается кусок, но не свожу с него взгляда. – Ты не должен исчезнуть!

Он тихо усмехнулся, но улыбка была такой хрупкой, будто могла рассыпаться от малейшего слова.

– Тогда, может быть… у нас и правда есть шанс.

Он тихо обнял меня, и в этот миг казалось, что весь мир замер. Время растянулось, ночь обволокла нас, а мы просто стояли, молча, чувствуя дыхание друг друга. Каждое мгновение тянулось бесконечно долго, и в этом молчании сквозило то, чего словами не выразишь – доверие, страх, надежда.

Наконец, он отпустил меня. Ни слова, ни взгляда – и всё же я почувствовала, что в этом уходе было больше, чем простая привычка. Он проводил меня до комнаты, ступая тихо, почти невесомо, будто боясь разбудить что-то важное в доме. И только закрыв дверь, я осталась одна.

В темноте комнаты мысли будто раскочегарились, перемешались с воспоминаниями о песне, портретах, грозе и огне. Я села на край кровати и поняла, что ни одна гроза, ни один огонь, ни одна буря никогда не казались мне такими страшными, как возможность… увидеть вместо него кого-то чужого.

43. Пока у нас есть утро и чай

Утро выдалось на редкость тихим. Солнце только-только поднялось, расцветив туман золотом. Когда я спустилась в столовую, Каэр уже был там – и, к моему удивлению, выглядел не как человек, который полночи напролёт раздумывал о судьбе собственной души.

Он сидел за столом, что-то чертил в блокноте и насвистывал мелодию, которую я вчера пыталась выгнать из головы. Улыбка то и дело трогала уголки его губ, и на лице не было ни тени вчерашней мрачности.

– Доброе утро, Ир'на, – сказал он с неожиданной лёгкостью, поднимая голову. – Сегодня завтрак подадут сюда, я попросил. Решил, что нам с тобой положен маленький праздник.

– Праздник? – осторожно уточнила я, усаживаясь напротив.

– Да. Во-первых, потому что ты теперь мой официальный научный ассистент, – он подмигнул, – а во-вторых, потому что вчера был… тяжёлый вечер. К чему уносить тягости в новый день.

Я моргнула, пытаясь привыкнуть к его неожиданно лёгкому тону. Вчерашняя ночь до сих пор стояла у меня перед глазами – тёмная галерея, пламя свечи в его руке, тяжёлый разговор о смерти и перерождении.

– Ты сегодня странный, – не удержалась я.

– Не странный, – мягко возразил он, – а практичный. Если всё время думать о том, сколько осталось, можно и с ума сойти. А пока у нас есть утро, чай и булочки с брусникой, я предлагаю их не упускать.

Я улыбнулась, тень тревоги промелькнула на душе, но как и Каэр, я постаралась её отогнать. На подоконник вспорхнула синичка, громко чирикнула.

– Вот, твои неофициальные ассистенты пожаловали, – сказала я.

– Можем прогуляться, – отозвался он. – И с ними познакомиться.

Синица снова чирикнула, словно соглашаясь.

– Каэр, – возразила я, – всё же нам надо работать... заняться исследованиями.

– Надо. Но… я уже столько веков этим занимаюсь. Я устал от тайн, от этих вечных исканий. Мне хочется просто пожить, раз уж появилась та, от кого можно не прятаться.

– И которая хочет тебя исцелить. Надеюсь, ты не думаешь, что я пошутила?

– Нет, но я не хочу зацикливаться на этом… – он вздохнул, и взгляд его чуть потух. – Я верю, что ты сделаешь всё, что в твоих силах. Но если вдруг не получится, я хочу, чтобы у меня было что-то нормальное, человеческое, чтобы вспомнить, за что зацепиться. Так что, ты со мной?

Мы вышли в сад. Земля под ногами была ещё по-утреннему влажной, туманный воздух пах мокрой травой и чем-то свежим, пронзительно чистым. Синичка снова вспорхнула на ближайшую ветку, будто специально подождала, пока мы выйдем, и теперь проверяла, идём ли за ней.

Каэр шёл рядом, шагал неторопливо, руки держал в карманах. И от этой обычности, от отсутствия его привычной напряжённости внутри у меня будто что-то щёлкнуло.

Мы молчали, иногда он показывал какой-то куст или дерево, говорил, что через пару недель там распустятся цветы. Его голос звучал мягче, чем обычно, спокойнее, и я вдруг подумала, что эта прогулка – честнее всех моих прошлых «свиданий». Сколько же раз я сидела напротив «подходящих» людей, пытаясь понравиться, выбирая слова, улыбаясь так, чтобы не слишком, но и не слишком мало? И вот теперь я иду по саду с человеком, который прожил десятки жизней, и чувствую себя настоящей – без масок, без этого вечного давления быть удобной.

Мы сделали круг, вернулись к дому. Синичка чирикнула напоследок и улетела в сторону деревьев.

– Хорошая прогулка, – сказал Каэр, открывая передо мной дверь.

– Очень, – ответила я и поняла, что улыбаюсь не из вежливости или чтобы быть милой, а по-настоящему.

Мы вошли в дом, в прихожей пахло сухими травами – Вестия, видимо, развесила новый пучок в углу. Каэр молча помог мне снять плащ, аккуратно стряхнул с него капли и повесил сушиться. Всё это было так буднично, но оттого тепло, что я снова почувствовала это странное, почти непривычное для себя чувство – уют.

– Ты пойдёшь в лабораторию? – спросила я.

– Да, – кивнул он. – Но сначала посмотрю кое-какие записи в библиотеке. Если хочешь – заходи потом.

Я только кивнула. Не хотелось отпускать это ощущение простоты и тихой радости, что было со мной в саду.

Когда он ушёл, я осталась одна в гостиной, села в кресло и, подперев щёку рукой, смотрела, как в камине горят поленья. В голове снова всплыла мысль – о честности. С Каэром было странно, иногда трудно, иногда даже страшно, но теперь рядом с ним я чувствовала, что мне не нужно притворяться.

После я долго бродила по дому, словно примеряя на себя это новое ощущение лёгкости. Вестия колдовала на кухне, и я заглянула к ней – та, как всегда, радостно отчиталась, что обед будет готов вовремя. Ригги с Энид тоже справлялись на славу: в саду стало заметно чище, а из окон гаража больше не торчали обугленные балки – Ригги обещал скоро поставить новые ворота.

За обедом было тихо, почти уютно. Каэр шутил редко, но сегодня как будто был в необычайно хорошем расположении духа. Я старалась не думать о том, сколько ещё продлится эта идиллия. Вдруг всё это хрупкое равновесие снова разрушится, если буря придёт слишком рано или если мы не успеем сделать всё, что задумали?

44. Алый металл

Вечером мы спустились вниз. Каменная лестница, ведущая в лабораторию, была прохладной, но я уже привыкла к этому полумраку и запаху озона, который словно пропитал здесь всё. На столах лежали аккуратно разложенные схемы, графики и заметки.

Я остановилась перед длинной стойкой, на которой стоял аккуратный ряд пробирок. Их содержимое переливалось – алое, но с ярким металлическим блеском, какой бывает у ртути.

– Что это? – спросила я тихо, не отводя взгляда.

Каэр подошёл ближе, плечи чуть напряжены, и спокойно, почти без эмоций, ответил:

– Моя кровь. Теперь можно и не прятать.

Я невольно отшатнулась, сердце сжалось. Столько лет он скрывал это, а теперь я вижу перед собой доказательство его силы и… тяжести, которую он несет.

– Но… это… – слова застряли у меня в горле. Алое сверкало под светом, и казалось, что внутри каждой пробирки заключена энергия, которую я едва могу осознать.

– Она особая, – продолжил Каэр, словно читая мои мысли. – За многие годы я пришёл к выводу, что именно кровь вобрала в себя материальную часть «философского камня», именно она теперь отличает меня от обычных людей.

Я протянула руку, неуверенно, словно боясь нарушить какую-то невидимую границу. Кончики пальцев коснулись холодного стекла одной из пробирок, и на мгновение в воздухе пронеслось ощущение легкой вибрации – словно жидкость внутри откликнулась на моё присутствие.

– Чувствуешь? – тихо спросил Каэр. – Она реагирует на силу и внимание, на то, как ты к ней относишься.

Я вздрогнула, но удержала взгляд на алом блеске. Каждый проблеск цвета казался живым, пульсирующим, почти человеческим.

– То вещество, философский камень… ты пытался его как-то выделить? – спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Меня тревожила мысль, что Каэр занимался этим когда-то всерьёз.

– Пытался… не слишком успешно, – вздохнул он, глаза ненадолго потемнели. – Давно, не в этой жизни. – Он опустил взгляд на стол, словно вспоминая что-то, что хотелось забыть. – Я покажу тебе записи.

Я кивнула, с трудом сдерживая любопытство.

– А сам философский камень… что он такое? Ты понимаешь его природу?

– Нет… – его голос стал тихим, почти шёпотом. – Аэл должен был понимать. Я принёс дневники его, Меркурия и Трина.

Я почувствовала, как внутри меня щемит, словно эти слова открывали дверь в чужую, опасную историю.

– Дашь посмотреть? – спросила я осторожно.

– Это древний мёртвый язык, на нём никто не говорит, кроме меня, – покачал он головой, но в глазах мелькнула усталость и тревога. – Займись пока чем-то менее пыльным, а я попробую перевести, если найду что полезное.

Я смотрела на него, чувствуя одновременно уважение и лёгкое беспокойство. Каэр в этих стенах, с этими пробирками и почти истлевшими от времени дневниками – почти как хранитель тайн, которые людям не дано понимать. И в то же время я понимала: доверие, которое он проявляет, ценнее любых открытий.

Я устроилась за столом с пробирками и колбами, осторожно переливая алые жидкости с металлическим блеском. Каждое движение вызывало легкий трепет – не столько из-за опасности, сколько от осознания того, что это не просто химия, а частица жизни Каэра, его сила, которую он контролирует с такой редкой точностью.

Каэр тем временем сидел рядом за массивным столом, заваленным древними манускриптами и дневниками. Он погружённо переводил строки, морщил лоб, иногда поглядывал на меня с тихой благодарностью: казалось, что даже в своих сложнейших делах ему важно, чтобы я была рядом.

– Ты аккуратна, – тихо сказал он, словно больше себе, чем мне, заметив, как я обращаюсь с пробиркой. – Слишком аккуратна. Иногда слишком аккуратная работа мешает почувствовать процесс.

– А я… не хочу всё испортить, – ответила я, улыбаясь неловко. – Всё-таки это твоя жизнь, твоя кровь.

Он лишь кивнул, не вмешиваясь, но взгляд его был мягким, доверчивым. В такие моменты мне казалось, что между нами нет титулов, ролей, прошлых обид – только чистое взаимодействие двух людей, которые, несмотря на опасности и тайны, умеют понимать друг друга.

Я пробовала небольшие эксперименты с веществом: наблюдала, как оно меняет оттенок при нагреве, реагирует на разные примеси. Каэр иногда подсказывал, мягко корректируя движение руки или угол наклона колбы, но никогда не брал контроль полностью. Чувство, что он доверяет мне настолько, что готов показывать свою силу в самой чистой форме, согревало душу.

И постепенно, почти незаметно, мы вошли в ритм: я – с пробирками и реакциями веществ, он – с текстами и рукописями. Иногда наши взгляды встречались, и в этих мгновениях ощущалась та редкая, почти невозможная гармония: как будто мы вместе поддерживаем баланс между прошлым, настоящим и тем, что еще предстоит открыть.