Текст книги "Красивая ложь"

Автор книги: Лиза Ангер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

– О Ридли, – произнесла мама, увидев меня, словно она и позабыла, что я должна прийти из школы.

Мама была маленькой, как птичка. У нее были тонкие черты лица и блестящие каштановые волосы. Она двигалась с грацией танцовщицы. Моя мама выглядела на десять лет моложе мам моих подруг, хотя я точно знала, что она на десять лет их старше.

– Иди к себе наверх, хорошо, детка? – обратился ко мне отец, поднимаясь. – Мы позовем тебя к столу немного позже.

Отец был похож на Эрнеста Хемингуэя, но только без пристрастия к алкоголю, как он сам любил говорить. Он отрастил бороду, которая красиво серебрилась сединой, и небольшой (становившийся, впрочем, все более заметным) живот. Он был исполинского роста, более шести футов. У него были сильные руки и широкие плечи. Когда он обнимал меня, все мои детские невзгоды исчезали сами собой. Но в тот вечер он не обнял меня, а лишь слегка похлопал по плечу и подтолкнул к лестнице.

Когда я вошла в дом и застала родителей в кухне в таких напряженных позах, я решила, что меня ждет большой нагоняй из-за моего легкомысленного поведения с Фрэнком Альварезом. Однако вглядевшись в их лица, я поняла, что вряд ли они были бы так расстроены из-за такого незначительного проступка с моей стороны.

– А что случилось? – спросила я их.

Еще до того как мой отец успел ответить, на ступеньках появился Эйс, который, громко топая, спускался вниз. За его спиной я заметила большой рюкзак.

Мой брат и я были воспитаны в одном и том же доме одними и теми же родителями, но мы отличались друг от друга, как небо и земля. Эйс был старше меня на три года. Он был своенравным и неуступчивым, а я отличалась покладистым характером. Эйс все время восставал против правил, а я охотно им подчинялась. Он был склонен к грусти и злости. Я легче переживала драмы и была по натуре оптимисткой. Мой брат долгое время казался мне воплощением неординарности. У него была внешность киноактера: черные, как смоль, волосы, ярко-голубые глаза с холодными льдинками на дне, волевой подбородок и фигура Аполлона. Все мои подруги были тайно влюблены в Эйса. Если бы мне сказали, что он способен достать звезду с неба, я бы без колебаний в это поверила.

– Куда ты? – обратилась я к брату. Из-за рюкзака у него за спиной я не могла отделаться от ощущения, что он уйдет и не вернется. Он уже не раз ссорился с родителями и грозился уйти. И каждый раз я с ужасом ждала, что он исполнит свою угрозу и исчезнет. Он прошел мимо меня, и в моей душе поселился холод и липкий страх.

– Какого черта я стану здесь оставаться?! – ответил он мне вопросом на вопрос, с вызовом глядя на отца.

– Ридли, – вмешалась моя мать, – поднимись к себе.

Я услышала в ее голосе отчаяние. Я медленно стала на первую ступеньку, держась за перила. Оглянувшись на трех людей, столь любимых мной, я не могла поверить, что они не в силах понять друг друга. Они были сами на себя не похожи. Родители и Эйс казались рассерженными, даже взбешенными, а их лица были словно высечены из камня.

Я не могла вспомнить ни одного вечера, когда Эйс и отец не закончили бы разговор ссорой. За несколько месяцев до ухода моего брата ситуация обострилась до предела.

– Ты никуда не пойдешь, сынок, – произнес отец. – Мы обязательно тебе поможем.

– Мне не нужна твоя помощь. Слишком поздно. И ты мне не отец, поэтому не смей называть меня сыном!

– Не надо так говорить, Эйс, – произнесла моя мать. Она говорила тихим голосом, а в ее глазах были слезы.

– Ридли! – прорычал отец. – Поднимайся к себе наверх!

Я побежала по лестнице. Сердце в моей груди бешено стучало. Оказавшись в своей комнате, я легла на кровать и стала прислушиваться к крикам внизу. Я была далеко от них, поэтому не слышала, о чем они говорили, и в глубине души была рада этому. Когда Эйс хлопнул дверью, мне показалось, что в моей комнате задрожали стены. Вслед за этим наступила тишина, нарушаемая только рыданиями матери. Позже я услышала, как отец прошел в свою комнату. Эйс больше никогда не переступал порога нашего дома. В ту ночь мне суждено было узнать, что не все истории имеют счастливый конец.

В моей памяти стерлись слова Эйса, брошенные им в гневе, под кайфом, от злости, но теперь они снова прозвучали у меня в ушах: «Ты мне не отец». Когда я позже спросила у отца, что имел в виду Эйс, он мне ответил: «Эйс хотел сказать, что он не желает иметь такого отца, как я. Но я его отец, нравится ему это или нет. Не имеет значения, как он к этому относится, но факт остается фактом, и его нельзя изменить».

– Я рада, что ты мой отец, папочка, – сказала я, желая утешить его и убедить себя в том, что все поправимо.

Теперь, когда я держала в руках эту странную фотографию, я отчетливо слышала слова Эйса. Я не могла их заглушить. Они, как ключ к волшебной шкатулке, открыли мне, как много вопросов у меня накопилось. На них можно было дать вполне приемлемые ответы, но вопросы все равно не исчезали. Почему моя мать не сохранила ни одной фотографии со времени своей беременности? Почему у меня не было фотографий, на которых мне меньше двух лет? Почему я не похожа ни на кого из родственников? Словно мотыльки, слетевшиеся на огонь, эти вопросы кружили в моем мозгу.

Я ощутила панику, но в то же время не могла не признать, что я преувеличиваю важность этого письма. Я вдруг вспомнила свой разговор с Заком. Он предупреждал меня, что психопаты теперь начнут донимать меня из-за того, что моя фотография появилась в прессе.

Конечно, он был прав. Это же Нью-Йорк. Психически неуравновешенным личностям здесь полно работы. Я держала в руках старую фотографию. Может, мне всего лишь померещилось, что эта женщина похожа на меня?

Я поступила так, как всегда поступаю в момент кризиса. Я сняла трубку, чтобы позвонить отцу. Мне показалось, что телефонная трубка обжигает мне руку. Я уже готова была набрать знакомый номер, но вдруг меня охватили сомнения. Я смотрела на телефон, не понимая причины своих колебаний. Разве не глупо звонить по такому поводу? Кровь прилила к моим вискам. Прислушиваясь к мерно звучащему в трубке зуммеру, я вдруг поняла, что в дверь кто-то настойчиво стучит.

Стук как будто вернул меня к реальности. Я не сразу осознала, что барабанят именно в мою дверь. Я пересекла комнату и посмотрела в глазок. В коридоре стоял молодой незнакомый мужчина, но я открыла дверь. Я знаю, что вы подумали. Как можно назвать жительницу Нью-Йорка, которая готова открыть дверь незнакомцу после получения такого письма?

Дело даже не в том, что в Нью-Йорке живут какие-то особенные люди. Просто наше существование сопряжено с постоянной паранойей. Я была слишком растеряна, чтобы всерьез предположить, что мне грозит опасность. Кроме того, молодой незнакомец, стоявший за дверью, заинтересовал меня. О, он был горячей штучкой! Я открыла дверь и посмотрела на него. Он нахмурился, положив руки на бедра и застыв в позе явного недовольства.

В таких случаях говорят, что это флюиды. Какое-то неуловимое движение, и вам совершенно точно известно – секс будет потрясающим. Это ощущение охватывает все ваше тело. Внешние данные здесь ни при чем, но я все же опишу моего незнакомца, ради собственного удовольствия: темно-каштановые волосы, почти черные, настолько коротко остриженные, что они напоминали щетину. Глубоко посаженные карие глаза и чувственные губы, которые мне захотелось представить целующими мою шею. Наверное, он почувствовал то же, что и я, потому что его лицо на мгновение утратило гневное выражение.

– Послушай, – сказал он приятным голосом, – если тебя беспокоит шум, то это не повод бежать к управдому. Можно было просто постучать в дверь и сказать мне об этом.

Он был очень хорош собой: крепкого телосложения, сильный и уверенный в себе. Из-под правого рукава его футболки змеилась татуировка.

– Ты ошибся дверью, – сказала я, сдерживая улыбку и предвкушая его смущение. – Я не бегала к управдому.

Он на секунду задумался, переваривая информацию, а затем из его уст раздался только один звук, подходящий для данной ситуации.

– О, – выдохнул он и неловко переступил с ноги на ногу. – Я прошу прощения.

– Без проблем.

Я закрыла дверь и наблюдала в глазок, как незнакомец уходит. Затем я прислонилась к стене и застыла в ожидании чего-то. Мне казалось, что меня окружают невесомые предметы. У меня в голове и во всем теле поселилась необыкновенная легкость. Очевидно, я пережила шок. Я даже не могла бы сказать точно, сколько времени я провела в такой позе.

Да, он был горячей штучкой. Но я снова вернулась к полученному письму. Я словно раздвоилась. Та Ридли, которая отличалась благоразумием, понимала, что все дело в чьем-то больном воображении. Но другая Ридли, немного напуганная, была взволнована и настаивала на том, что необходимо тщательно все проверить, так как в этой ситуации оказывалось слишком много вопросов.

Я снова взяла в руки фотографию. Появление незнакомца заставило меня повременить со звонком отцу. Я положила фото на стол, а сама легла на диван, который вдруг показался мне слишком большим для такой маленькой комнаты. Но он мне нравился, потому что каждый раз словно принимал меня в вон объятия. Вдруг мной овладела страшная грусть. Я не смогла сдержать слез. Я боялась только того, что мои рыдания услышат соседи, потому что стены в доме были ужасно тонкими. Я не могла допустить, чтобы мой красавчик сосед с забавной татуировкой узнал о моем настроении.

Глава пятая

Всем известно, что родители похожи на супергероев. Они умеют всего несколькими волшебными словами прогнать демонов сомнения и тревоги. Они могут заставить тебя почувствовать себя сказочным великаном, которому любые горы по плечу. Но, конечно, они способны на все эти чудеса только до тех пор, пока ты остаешься ребенком. Когда ты превращаешься во взрослого человека и начинаешь жить в собственной вселенной, ты платишь высокую цену за расставание с детством – твои родители утрачивают былую сказочную власть. Может быть, именно поэтому многие не торопятся взрослеть.

После беспокойной ночи и абсолютно непродуктивного дня в среду, который я посвятила посещению ландромата^[1], расположенного на нижнем этаже, и приготовлению сандвича с тунцом, я вышла из квартиры и направилась на Кристофер-стрит. Каждую среду, с тех самых пор как я поступила в колледж, я отправляюсь к родителям на ужин. Я часто приезжаю к ним и на выходные. Но среда – это совсем другое. Это наш день. Раньше к нам часто присоединялись Эсме и Зак, но эта традиция оборвалась после нашего с Заком разрыва. Это было очень грустно, но какая-то часть моей души все же ликовала, потому что мне хотелось, чтобы мои родители в этот день принадлежали исключительно мне.

– Рид, как твои дела, дорогуша? – спросила у меня Эсме накануне, когда мы разговаривали с ней по телефону.

Мы все еще часто перезванивались, и это меня радовало. Эсме работала медсестрой в клинике моего отца еще тогда, когда меня и на свете не было. Для меня она была скорее обожаемой тетей и близкой подругой, чем медсестрой и коллегой моего папы или матерью моего бойфренда. Честно говоря, больше всего я опасалась расстаться с Заком именно из-за возможности разрыва всех «дипломатических отношений» с Эсме.

– Зак мне сказал, что ты подавлена, – почти шепотом произнесла она, словно обсуждала со мной какую-то деликатную женскую проблему. – Он беспокоится о тебе.

Я знала, что Эсме желает мне добра и говорит это из лучших побуждений, но я была уверена, что не выглядела подавленной во время нашей встречи с Заком. Разве не странно, что кто-то говорит тебе о тебе же, да еще и такие вещи? Чем тщательнее ты начнешь отнекиваться в подобной ситуации, тем больше убедишь их в правоте высказанных предположений.

– Нет, Эз, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно и уверенно. – Со мной все в порядке.

– Неужели? – спросила она, как будто имела дело с неуравновешенным пациентом. – Это хорошо. Я очень рада, что он ошибся.

Она не поверила мне, а просто решила спустить тему на тормозах. Я немедленно начала прокручивать в голове следующую мысль: «Может, я действительно подавлена? Может, я не замечаю этого, ведь со стороны виднее?»

Я по-настоящему ненавижу себя за эту свою привычку. Я легко поддаюсь влиянию чужого мнения о себе. Возможно, вы и сами с таким сталкивались. Во время разговора с Эсме я действительно почувствовала себя подавленной. А еще я терпеть не могу, когда обо мне говорят за моей спиной, решают, что я подавлена или подвержена стрессу, жалеют меня, а потом мне же это и высказывают в лицо. Это сродни манипуляции. Как будто бедняжка Ридли не может справиться с напряжением, потому что она слабенькая и чувствительная, но мы-то сильны в своем единстве, и мы ей обязательно поможем.

Позже мы перешли к нейтральным темам: поговорили о моей последней статье, о ревматоидном артрите, о том, какие подарки лучше купить по случаю приближающегося дня рождения моей матери. Может, это говорило во мне чувство вины, но даже спустя шесть месяцев я ощущала, что мы с Эсме старательно обходим одну и ту же тему, похожую на шило в мешке, которое, как известно, не утаишь. Мне казалось, что Эсме все время хочет сказать мне о том, что я разбила сердце ее сыну и не оправдала всеобщих ожиданий. Ни свадьбы, ни внуков.

В Хобокене я пересела на другую электричку и через полчаса была в городе, где провела свои детские годы. От вокзала до дома моих родителей было пятнадцать минут ходьбы. Дом был построен в 1919 году, но в конце восьмидесятых его модернизировали. Вокруг здания высились дубы и вязы. Общая картина была воплощением американской мечты: дом как бастион, как крепость, как оплот семьи. В этой части города все ходили в один большой магазин, дома размещались посреди миниатюрных ухоженных лужаек, улицы извивались замысловатыми маршрутами, а вдоль них тянулись ряды уличных фонарей. Так изображают тихий провинциальный город-мечту на рождественских открытках. Когда я перешагнула порог, на часах было четыре. В воздухе пахло мясным пирогом.

– Мама! – крикнула я вместо приветствия, захлопывая за собой входную дверь.

– О Ридли, – ответила мне мама с улыбкой, появляясь из кухни. – Как твои дела, дорогая моя?

Она легонько обняла меня, а затем отстранилась на расстояние вытянутой руки, чтобы получше меня рассмотреть. Она словно искала тревожные сигналы: шрам на подбородке, темные круги под глазами, резкое похудение или наоборот, кто знает?

– Что-то случилось? – спросила она меня, сузив глаза.

Это, как правило, был ее дежурный вопрос, когда я звонила или приезжала. Словно я исчезаю на долгое время. Отцу я вообще звоню каждый день. Маме я звоню реже. Справедливости ради следует сказать, что я разговариваю с мамой не так уж часто.

– Нет, – ответила я, обнимая ее. – Конечно нет.

Она кивнула, но посмотрела так, словно хотела напомнить мне: она знает о моих проблемах лучше, чем я знаю о них сама. Я вынуждена с ней согласиться: ложь в отношении родителей бесполезна. Я не понимаю, неужели все видят, что я подавлена?

Мама казалась мне очень маленькой. Она была худенькой, с выпирающими косточками на руках, а я отличалась округлостью форм. У нее была мальчишеская фигура, а я казалась по сравнению с ней этакой женственной матроной. У нее были мелкие черты лица. Мама походила на миниатюрную статуэтку. Я всмотрелась в ее лицо и вдруг вспомнила ту женщину на фотографии, которую я получила вчера по почте. Я совершенно не была похожа на мать и, напротив, казалась копией той незнакомки.

– Что случилось, Ридли? – снова спросила мама, склонив голову набок и буравя меня своими холодноватыми глазами.

– Когда папа приходит с работы? – поинтересовалась я, направляясь в кухню и открывая дверь духового шкафа.

Мясной пирог в томатном соусе аппетитно шипел, а жар духовки приятно согрел мои щеки. Я была рада возможности не встречаться с матерью взглядом.

– Он будет с минуты на минуту, – ответила она.

Поскольку я ничего не сказала, она решила сменить тему.

– Итак, ты выскочила на трассу и спасла малыша? Вошла в охваченное пламенем задние, что-нибудь еще?

– Нет. На моем счету только один ребенок.

– Это меня радует. Наверное, тебе не стоит превращать подвиги в свою повседневную обязанность. Иначе удача может от тебя отвернуться, – сказала мать, с любовью похлопывая меня по спине.

Я села у стола, и мы немного поболтали о ее работе в начальной школе, которую она выполняла как волонтер. Потом разговор перешел на работу отца в клинике для детей из неблагополучных семей. Я не слышала ни одного слова из того, что говорила мне мама, потому что меня все это сейчас мало интересовало. Я все время прислушивалась к звукам за окном, ожидая, когда во дворе появится машина отца.

– Ты меня слушаешь?

– Конечно, мама.

– Что я только что сказала?

– О, неужели к нам пожаловала наша маленькая сердцеедка? – колоколом прогудел голос отца в прихожей.

Он стал называть меня так с тех пор, как я порвала с Заком.

Я встала и пошла ему навстречу, желая ощутить знакомые объятия.

– Как у тебя дела? – спросил он, крепко прижимая меня к себе.

– Хорошо, – ответила я, уткнувшись ему в плечо.

– Вот и славно, – с улыбкой произнес он и потрепал меня по щеке. – Ты очень хорошо выглядишь.

Мне было очень важно знать, что хотя бы отец не считает, что со мной что-то не в порядке.

Но несмотря на это я и сама понимала, что далеко не все благополучно. Я привезла с собой фотографию и записку. Сначала я хотела выбросить их в мусорный бак, надеясь, что это поможет мне забыть обо всем. Но я не сумела заставить себя сделать это. Я сама не могла бы объяснить причину. Когда я выходила из квартиры, я оставила конверт на столе, но через некоторое время вернулась за ним. Наверное, я хотела, чтобы родители развеяли мои страхи и мы вместе посмеялись бы над чьей-то неудачной шуткой. Ха-ха-ха.

* * *

После ужина мы сидели, сытые и спокойные, при тусклом свете лампы, нависавшей над столом.

– Со мной произошло кое-что странное, – нарушила я тишину.

– Я знала, что что-то случилось, – с удовлетворением заметила моя мать.

– Мама, – произнесла я тоном, не оставлявшим сомнений в том, какой предсказуемой и скучной я иногда ее считаю.

– Что такое, Рид? – спросил меня отец, лицо которого излучало открытость и искреннее беспокойство.

Я вытащила фото и записку. Я внимательно следила за лицами родителей, надеясь прочесть в них разгадку той истории, которая, возможно, скрывалась от меня долгие годы. Но выражение их лиц не сказало мне ровным счетом ничего. Мои родители склонились над фотографией. Отец потянулся за очками, которые лежали в его нагрудном кармане. Я слышала шум мотора холодильника. У меня в висках ритмично стучало. Чайник на плите вскипел, но мама, похоже, этого не заметила. Часы над раковиной в кухне мерно тикали, нарушая воцарившуюся тишину.

– Что это? – обратился ко мне отец с растерянной улыбкой. – Какая-то шутка?

– Я не понимаю, – покачав головой, быстро проговорила мать. – Кто эти люди?

Я посмотрела на родителей, но не заметила ничего подозрительного. Это была именно та реакция, на которую я рассчитывала. Я ожидала, что почувствую облегчение, когда увижу, как глупо я поступила, когда привезла это фото, но вместо этого я ощутила необъяснимую злость.

– Я не знаю, кто эти люди, – ответила я чуть надломленным голосом. – Это пришло вчера по почте.

– И что?

– Посмотрите внимательно, – сказала я, стуча пальцем по фотокарточке. – Эта женщина удивительно похожа на меня.

Мой отец еще раз внимательно посмотрел на фото.

– Да, теперь, когда ты это сказала, я вижу некоторое сходство. Но о чем это говорит?

Моя мать, как я заметила, не потрудилась посмотреть на карточку во второй раз. Вместо этого она откинулась на спинку стула и уставилась на меня. Я не могла понять, что она хочет выразить своим взглядом.

– Этот человек полагает, что я его дочь.

– Откуда ты знаешь, что речь идет о «нем»? – жестко отозвалась моя мать.

– Я не знаю. Я так решила из-за почерка, и мне кажется, что я права, – тихим голосом ответила я.

В этот момент мой отец сделал то, чего я от него никак не ожидала. Он от души рассмеялся. Каким-то утробным добродушным смехом.

– Дорогая моя, – произнес он наконец. – Но это же просто чья-то шутка.

– Я бы не сказала, что это смешно, – заметила мать.

Я посмотрела на них и расправила плечи.

– Я и не хочу сказать, что это смешно. Вчера я получила это по почте, и это меня задело. У меня возникли вопросы, мама.

– Ну что ж, задай эти вопросы, и я на них отвечу, – обратился ко мне отец. Его смех оборвался так же внезапно, как начался. – Я не верю в то, что ты сомневаешься в моем отцовстве, Ридли. Мне кажется, что кто-то решил поживиться за наш счет.

– Ты же умнее, чем они предполагают, да? – Быстро кивая головой, мать произнесла эти слова едва ли не обвинительным тоном. – Я хочу сказать, что твое фото целую неделю или более того показывали по телевизору и печатали в газетах. Какой-то сумасшедший решил, что ты напоминаешь ему кого-то из прошлого. Он либо безумец, который хочет внушить тебе, что ты его дочь, либо у него какие-то свои планы. Это так глупо.

Я молчала, но мои сомнения по-прежнему не давали мне покоя.

– Но как так вышло, что у меня нет фотографий до двухлетнего возраста? – наконец спросила я и сама поняла, что мой вопрос прозвучал как-то по-детски.

– О боже ты мой, – устало произнесла мать. – Ты сейчас напомнила мне Эйса.

Я ненавидела, когда родители сравнивали меня с братом. Он был ребенком, который принес им одни страдания, одни разочарования. Он выбрал улицу, растоптал все, что было для них свято. Ему было плевать на их любовь, и он на протяжении многих лет стал для них источником горя и боли. Я внутренне сжалась, но старалась этого не показывать. Я продолжала смотреть на мать, и она ответила.

– Я уже рассказывала тебе, что мы хранили фотографии в подвале. Подвальное помещение однажды затопило, и все фотографии испортились. Если я не ошибаюсь, там были снимки из роддома и все фото, на которых ты запечатлена в младенческом возрасте.

Она действительно говорила мне об этом, но я почему-то забыла. Мне было страшно неловко, словно меня уличили в каком-то недостойном поступке. Но какая-то неведомая сила заставила меня продолжить допрос.

– Наверное, там были и фото периода твоей беременности?

– Нет, – протяжно ответила она, как будто разговаривала с маленьким ребенком. – Во время беременности я очень сильно изменилась. Я была такой огромной, что стеснялась фотографироваться. Я знаю, что это звучит глупо, но я была тогда еще очень молода.

Моя мать была красавицей с миндалевидным глазами и молочно-белой кожей. У нее был красивые губы, которые могли растянуться в жизнерадостной улыбке, способной зажечь звезды на небосклоне. Но когда она сердилась, то превращалась в каменное изваяние. Она была из тех матерей, которым не надо укорять. Одного ее взгляда было достаточно, чтобы донести до тебя всю глубину твоего проступка. Она обратила на меня как раз один из таких взглядов, и от меня потребовалась недюжинная храбрость, чтобы продолжить.

– Я не похожа ни на кого из вас.

Моя мать отвернулась и презрительно фыркнула. Она встала и прошла к плите. Мой отец нерешительно посмотрел на нее. Он всегда подчинялся вспышкам ее темперамента. Мое недоверие возросло от этого еще больше, но я хранила молчание. Отец обратил на меня свой взгляд.

– Это неправда, Ридли, – сказал он. – Ты очень сильно похожа на мою мать. Все так говорили, разве ты не помнишь?

Теперь, когда он упомянул об этом, я вспомнила, что это действительно так. Я и сама замечала, что у меня такие же выразительные глаза, темные волосы и высокие скулы, как у моей бабушки. На секунду мне показалось, что я сошла с ума. Может, у меня посттравматический синдром? Такое показывают в разных шоу. Люди думают, что, пробыв неделю героями, могут и дальше рассчитывать на всеобщее внимание, но, заметив, что их ожиданиям не суждено оправдаться, впадают в депрессию. Возможно, то же самое происходит и со мной? Я слишком драматизирую события, так как не могу смириться с потерей аудитории.

– Но Эйс сказал в тот последний вечер ужасную вещь, – настаивала я.

– Ты просишь меня объяснить поведение Эйса? – в голосе моего отца прозвучала грусть. Я поняла, что упоминание имени моего брата больно ранило отца. Внезапно атмосфера в комнате накалилась до предела. – Я ничего о нем не знаю.

Мы погрузились в молчание. Моя мать стояла у плиты, скрестив руки и опустив голову. Отец сидел напротив меня; в его взгляде читалась мольба и немой укор. Он пытался понять, зачем я принесла в дом это фото, что я хотела услышать в ответ на свои нелепые вопросы. У меня пересохло в горле, и я не знала, как объяснить свой поступок.

Мой отец отодвинул от себя снимок, и я подхватила его, чтобы еще раз рассмотреть. Но он уже не имел надо мной былой власти. Это была просто пара с ребенком. Незнакомцы. Чужие люди.

– Я прошу прощения, – сказала я, засовывая фото в карман.

Стыд зажег мне щеки, и я боролась со слезами, которые, я чувствовала, вот-вот выступят на моих глазах.

– Я не знаю, что заставило меня придать этому значение, – произнесла я.

Отец коснулся моей руки.

– Ридли, ты пережила стресс. На прошлой неделе произошло слишком много событий. Кто-то решил неудачно пошутить. Тебе надо вызвать полицию.

Я подняла брови:

– И что я им скажу? Что какой-то псих довел меня до нервного срыва, прислав мне эту фотографию?

Отец пожал плечами и посмотрел на меня с сочувствием, которого я не заслуживала. Мама вернулась к столу с чашками горячего чая. Она села, и в ее мимолетном взгляде я заметила что-то новое, но я не была до конца в этом уверена. Может, она была возмущена тем, что я проявила слабость, так охотно поверив в существование какой-то тайны и не подумав о том, что этим я могла больно ранить их?

– Мама, прости меня.

– Все в порядке, моя дорогая. Я понимаю, что ты была растеряна. Особенно если учитывать все, что тебе пришлось пережить.

По ее голосу я догадалась, что на самом деле она не понимает, как можно было так поступить.

Позже, в электричке, я сидела, прислонившись к окну, и наблюдала, как картинки городского пейзажа сменяют одна другую. Я просидела у родителей, весь вечер ощущая неловкость. Мы съели на десерт шоколадное мороженое, а потом я помогла матери убрать в кухне и поспешно покинула их дом. Моя мама вела себя холодно и отстраненно, а когда я уходила, едва обняла меня. Это было в ее характере. Ей требовалась абсолютная и безоговорочная преданность. Как только у нее появлялся повод сомневаться, она превращалась в Снежную королеву и ждала, что время окажется лучшим наказанием для провинившегося.

Нас связывали не только слова, но и жесты, малейшие движения, которые поддавались быстрой расшифровке. Моя мать могла смириться с потерей одного ребенка, обвинив в этом его пристрастие к наркотикам. Но если бы она потеряла и второго ребенка, то ей бы волей-неволей пришлось заглянуть в себя, а этого ей делать не хотелось. Когда я была маленькой, я больше всего страшилась материнского гнева. Еще больше я боялась разочаровать ее. Я очень неловко чувствовала себя из-за того, что по моей вине был испорчен вечер. Я не понимала, как анонимная записка и фотография незнакомых людей могли настолько вывести меня из равновесия.

Оказавшись в Нью-Йорке, я невольно подумала о своем брате. Я его ненавидела. Так ребенок ненавидит героя, который не оправдал его доверия. Я ненавидела Эйса за то, что он не реализовал свой потенциал и не использовал те способности, которыми так щедро наградила его природа. Он был красив, умен, обладал многочисленными талантами, но не потрудился их развить. Мне было обидно за Эйса. Но больше всего я испытывала обиду из-за того, что продолжала его любить. Я жалела его, беспокоилась о нем, обожала его и презирала в одно и то же время. Я вспоминала, как он шутливо щипал меня, гонялся за мной, когда мы были детьми, дразнил меня и утешал, если видел, что я расстроена. Вместо чувств к нему у меня в душе была открытая рана. Стоило мне подумать о моем брате, как волна эмоций, огромная, как цунами, захлестывала меня, грозя утопить.

Эйс был для родителей источником постоянной головной боли. Его арестовывали за хранение и употребление наркотиков, за мелкие кражи. Потом моим родителям пришлось пережить его уход из дома, когда ему было восемнадцать лет. По сравнению с Эйсом я была ангелом во плоти. Конечно, я тоже немножко врала, пробовала алкоголь на вечеринках, садилась за руль еще до того как получила права и покуривала. Но во всем остальном родители могли мною гордиться. Я училась на одни «пятерки», редактировала школьную газету и дружила только с хорошими мальчиками и девочками. Наверное, в глубине души я понимала, что если не оправдаю родительских ожиданий, то они не выдержат испытаний, уготованных им жизнью. Я очень тщательно следила за тем, чтобы не выходить за установленные рамки.

После того как Эйс ушел из дома, мы не возвращались к этой теме. Даже его имя оказалось под запретом. Иначе мама немедленно разражалась слезами и выбегала из комнаты. Мы притворялись, что он никогда здесь не жил. Из-за этого молчания мое сознание превратило Эйса в кого-то наподобие мифического героя. Он казался мне прекрасным бунтарем, который был слишком ярок, слишком чувствителен, слишком эмоционален для обыденной жизни. Я представляла своего брата поэтом или художником, который вращается в богемных кругах, стоически перенося лишения. Непонятый гений. Я даже допускала, что вместо того чтобы отпускать его, родители должны были принять его пороки и смириться с ними.

После той ужасной ночи, когда Эйс ушел из дому, я долгое время не видела его. Мы встретились только тогда, когда я стала первокурсницей нью-йоркского университета. Я жила в общежитии на пересечении Третьей авеню и Одиннадцатой улицы. Даже не знаю, как он нашел меня, но однажды утром, выходя из общежития, чтобы отправиться на занятия, я увидела Эйса, который стоял неподалеку. Кожа на его лице была нездорового желтого оттенка и сплошь покрыта красными пятнами. Мой брат постригся почти наголо, расставшись со своими длинными темными волосами, которые я так любила, и его череп просвечивал под черной щетиной. От него ужасно пахло. Глаза брата, напоминавшие мне глаза матери, ярко блестели. Он явно был голоден.

– Привет, детка, – сказал он.

Я, должно быть, стояла с открытым ртом, потому что он весь съежился под моим взглядом и неуверенно спросил:

– Я так плохо выгляжу?

– Нет…

Я нашла в себе силы взять себя в руки, хотя мне хотелось повернуться и броситься наутек. Но, с другой стороны, у меня было непреодолимое желание обнять моего брата, моего утраченного героя, которого мы устали оплакивать.