Текст книги "Красивая ложь"

Автор книги: Лиза Ангер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Annotation

Ридли Кью Джонс жила обычной жизнью, пока однажды не совершила героический поступок – спасла малыша, который мог попасть под колеса грузовика. Фото Ридли появилось во всех американских газетах. Она стала участницей многих ток-шоу и «почетным гражданином дня». Но слава сыграла с Ридли злую шутку. Женщина получает загадочную записку, в которой утверждается, что она вовсе не та, кем привыкла себя считать. Пытаясь выяснить правду, Ридли блуждает в лабиринте из таинственных событий и недомолвок, и каждое новое открытие все больше шокирует ее. Преодолевая множество препятствий, Ридли пытается ответить на не дающий ей покоя вопрос: неужели вся ее жизнь была лишь красивой ложью?

Лиза Ангер

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Эпилог

notes

1

2

3

4

5

6

Лиза Ангер

Красивая Ложь

И он был безвестен и безымянен… круглый сирота. Циприан К. Норвид

25 октября 1972 года

Временами она жалела, что он не мертв. Именно так, а не иначе. Она не сокрушалась о том, что их свела судьба. Она не стенала, заламывая руки и проклиная тот день, когда он появился на белый свет. Нет. Она представляла, что его сбила машина или настигла неожиданная смерть, обязательно насильственная. Например, что он погиб во время потасовки в каком-нибудь баре, или его рука попала в станок и он умер от потери крови, потому что никто не пришел ему на помощь. И она желала, чтобы в последнее мгновение своей жизни, когда душа будет покидать его бренное тело, он осознал, как подло он поступил, как глупо потратил отпущенное ему время. Она представляла его, лежащего в луже почерневшей крови и с ужасом глядящего в глаза смерти. Ей хотелось, чтобы в этот миг он понял, что платит по счетам, выставленным самой жизнью за те низкие, недостойные поступки, которые он совершал. Он пожалеет. Наступит день, когда он раскается в содеянном. Этим она и жила.

Она лежала одна, в темноте, на кровати, застланной старым порванным одеялом. Отопление было включено на полную мощность, и воздух в комнате был сухим и горячим, как в пустыне. Время от времени до нее доносился странный звук, как будто кто-то со всего маху бил по трубам. С помощью «радионяни» она следила за мерным дыханием своей дочери. За окнами завывал сильный ветер. От его порывов в комнате дребезжали стекла. Она догадывалась, что на улице сильно похолодало, но ее прошибал пот. В комнате всегда казалось слишком жарко. По ночам ее крошечка, хотя ее уже трудно было так называть в два года, часто раскрывалась. Женщина ловила малейший шорох, ожидая, что ребенок снова сбросит одеяльце. Но она готова была услышать и другие звуки.

Ее сердце постепенно перестало бешено колотиться, а ее девочка уже не вскрикивала, но женщина знала, что он придет снова. Она была одета в серый свитер, джинсы и кеды и сжимала в руке телефон. Бейсбольная бита лежала у ее ног. Если он придет снова, она вызовет полицию. Копы уже приезжали накануне вечером, но он успел уйти до их появления. У нее на руках было решение суда: он не имел права беспокоить ее. Полиции придется приезжать столько раз, сколько она будет их вызывать.

Женщина не могла поверить, что ее жизнь превратилась в кошмар. Если бы не дочь, она бы отчаялась. Она корила бы себя за то, что натворила: так много ошибок, так много несбывшихся надежд. Но, по меньшей мере, одно она знала точно: ее дочь была здорова, счастлива и любима своей матерью.

Часы у ее кровати светились зеленым тусклым светом. Женщина слышала лишь дыхание своей дочери и жужжание холодильника. Он был таким старым, что иногда казалось, будто его мотор ворчит от усталости, но женщина почти не замечала этого. Посторонний шум привлекал ее внимание лишь в абсолютной тишине, когда она думала о том, где этот человек может быть сейчас и чего следует ожидать от него завтра.

Их отношения фактически сошли на нет к тому времени, когда она сообщила ему о своей беременности. Да и назвать отношениями это было сложно. Так, гуляли пару раз. Он забирал ее на своем «монте-карло» и привозил в какую-нибудь пиццерию, где его знали. Он пододвигал для нее стул, и, бывало, говорил, какая она симпатичная. Он повторил это дважды за ужином, чтобы заполнить паузу в разговоре, который никак не клеился.

Они посмотрели вместе «Кандидата» с Робертом Редфордом и «Зов ветра» с Чарльтоном Хестоном. Она, честно говоря, не очень-то стремилась увидеть эти картины, но его это не интересовало. Наверное, на это-то и надо было обратить внимание. Если уж ты выбираешься в кино со своим кавалером, то разве он не должен спросить тебя, что ты хочешь посмотреть? Она сидела в полутемном зале с попкорном на коленях, а он поигрывал ее хвостиком и нашептывал ей на ухо любезности. Снова и снова. Во второй раз, на «Зове ветра» она разрешила ему прикоснуться к своей груди, и ей это почти понравилось. Внизу живота разлился жар, и в ту ночь она позволила ему проводить ее сначала до двери квартиры, а потом пустила его внутрь. Они переспали, но он не остался на всю ночь. После этого у них несколько раз был секс, но он уже не приглашал ее ни в пиццерию, ни в кино. И вот, когда она уже начала рассчитывать на него, на его звонки, на звук его голоса в трубке, привыкать к тому, что он небрежно обнимает ее за плечи, он исчез из ее жизни. Но они все так делают, разве нет? Первую неделю после знакомства они были неразлучны. На следующей же неделе они вдруг стали абсолютно чужими. Он звонил сначала каждый вечер, потом через день, а позже прекратил звонить совсем. Она, бывало, смотрела на телефон, сидя в кухне, и ежеминутно снимала трубку, проверяя, исправен ли он.

Никто не учил ее охотиться на мужчин, приглашать их на свидания самой или настаивать на выяснении отношений. Поэтому, когда он перестал ей звонить, она не пыталась найти его. Справедливости ради следует сказать, что никто не учил ее и обниматься с мужчиной в кинозале, а потом прыгать к нему в постель.

Так или иначе, но это увлечение не было для нее чем-то серьезным. Так, способ времяпрепровождения и попытка забыть человека, который бросил ее. Какими разными казались эти мужчины на первый взгляд! Тот, первый, был богатым, вывозил ее по вечерам в различные модные заведения их города, покупал ей подарки, платья и украшения. Он разговаривал с ней по-французски. Хотя она не понимала ни слова, на нее это производило неизгладимое впечатление. Ее ошибкой было только то, что она связалась с собственным боссом. И когда она наскучила ему, он ей прямо сказал, что было бы удобнее для них обоих, если бы она подыскала себе другую работу. Да, они были такими разными, тот и этот, но на поверку оказались одинаковыми. Они оба бросили ее, потому что она им надоела. Они оба хотели, чтобы она исчезла из их жизни. Они стали чужими и холодными. И даже жестокими, как этот.

Ее родители, оба заядлые курильщики, уже умерли. Мать ушла совсем молодой. Она умирала долго и мучительно, от эмфиземы, а через два года после ее смерти отца настиг сердечный приступ. У женщины не было ни братьев, ни сестер. Некому было пожурить ее за то, что она «нагуляла живот», но не к кому было и обратиться за помощью. Ее единственной подругой была Мария, которая жила этажом ниже. Все называли ее «мадам Мария», потому что она умела предсказывать судьбу при помощи карт Таро. Этим она и зарабатывала себе на жизнь, принимая посетителей у себя в квартире и получая, как она сама выражалась, «послания от богини». Мадам Мария сказала ей, что ее ждет сюрприз, и на этот раз она оказалась права.

Когда женщина убедилась в том, что беременна, она решила сказать ему. Он спросил, почему она пришла к нему, ведь она не может доказать, что ребенок от него. В тот момент она испытала к нему настоящую ненависть и серьезно задумалась: как могло случиться, что она так низко себя оценила, так бездумно отдалась такому недостойному типу? Она заверила его, что ей ничего от него не надо. Она лишь хотела дать ему возможность стать отцом. Он так и оставил ее на темной стоянке. Начал накрапывать мелкий дождь, когда он отъехал на своем «монте-карло». Она совершила ошибку, решив сообщить ему обо всем. Она ошибалась в нем, думая, что он поступит благородно. Она ошибалась снова и снова.

Но потом из-за чувства вины, а может, из любопытства, он начал приходить к ребенку, когда малышке исполнилось несколько месяцев. Женщине показалось даже, что он может исправиться, так как он начал проявлять интерес к крошке. Но прошло время, и их жизнь превратилась в дешевую мелодраму: громкие ссоры с вызовом полиции, извинения и примирения. Она прощала его ради ребенка. Снова и снова, до того страшного дня. Вот тогда и началась настоящая война.

Она провела много ночей, похожих на эту, когда ей приходилось лежать в темноте полностью одетой и прислушиваться к каждому шороху. Во время долгих часов ожидания она постоянно думала о том, что с ней произошло. Она анализировала каждое слово, сказанное им и ею. Она вспоминала мельчайшие подробности, пытаясь определить момент, когда все пошло не так. Но единственный вывод, к которому она приходила: еще в кино ей надо было обратить внимание на то, как он себя ведет. Ей надо было насторожиться, что он и не спрашивает ее о том, что ей хочется посмотреть. Это и было ключом к разгадке его характера. Иногда такая мелочь может выдать человека с головой.

Женщина снова вспомнила тот день. Он, как клеймо, был выдавлен у нее на коже в виде двух букв: «НМ» – «никудышная мать». Она вспомнила, как ей на работу позвонила Мария, приказав немедленно ехать домой, где малютка оставалась с ним, пока женщина заканчивала дневную смену. Она вспомнила, как услышала плач, жуткий, выбивающий из колеи, разрывающий ее сердце плач ребенка, плоти от плоти ее. Перепрыгивая через три ступеньки, она помчалась домой. Она ворвалась в квартиру и застала его на диване, съежившимся и несчастным. На его лице застыл страх. Дверь в детскую была закрыта, словно он заперся от детского плача. Женщине стало дурно от плохого предчувствия. Она с ужасом думала о том, что подстерегает ее за закрытой дверью. Девочка сидела в своей кроватке с красным, напряженным от нескончаемых слез личиком, а ее ручка была неестественно вывернута. Женщина схватила ребенка и побежала, на ходу выкрикивая: «Что ты сделал?! Что ты сделал с моим ребенком?» Он стоял здесь же, ничего не отвечая, а лишь удивленно разводя руками. Она даже не взглянула на него, а просто выбежала, прижимая кроху к груди и пытаясь хоть как-то облегчить ее боль от полученной травмы.

Женщина не стала ждать приезда «скорой». Как можно осторожнее она усадила дочку на сиденье автомобиля. Плач малышки ранил ее, словно острый нож. Глаза женщины застилали слезы, и ей казалось, что они обжигают ее щеки. Она изо всех сип пыталась успокоиться. Ровным голосом она то и дело повторяла: «Все в порядке. Моя золотая девочка, все хорошо. Мамочка здесь. Мамочка с тобой».

В приемной хирургического отделения врач забрал у нее ребенка, и женщина побежала за ним, когда он направился в кабинет педиатра. Она молилась, чтобы хирург, который работал и в клинике «Маленькие ангелы», и в больнице, сегодня оказался на месте. Ее молитвы были услышаны, и уже через мгновение ее дочь оказалась в его заботливых руках.

– О, мое солнышко! Как же это могло случиться? – тихо произнес он.

Женщине ничего не оставалось делать, как молча выслушать его вопрос.

– Мама, – мягко обратился он к ней.

Он никогда не обращался к ней по имени, когда они приходили к нему на прием.

– Я знаю, как вы напуганы. Но я все равно прошу вас оставить девочку на наше попечение на несколько минут, чтобы я мог ей помочь. Вы сильно напуганы, и это передается ей. Она ведь чувствует ваше настроение. Могу я рассчитывать на вашу выдержку?

Она кивнула, хотя и не хотела оставлять дочь одну. Медсестра тихонько подтолкнула ее к выходу. Эта девушка с ярко-голубыми глазами за толстыми стеклами очков в роговой оправе смотрела на нее с равной долей сочувствия и подозрительности. Но женщина прочла в них и явное осуждение. Холодное осуждение. Неужели они могли подумать, что это она обидела свою дочь? Сквозь туман страха, окутавший ее душу, этот вопрос настойчиво пробивался на поверхность, усиливая ее ужас от происходящего. Неужели они могли так подумать?

Когда двери кабинета закрылись, у нее в груди словно что-то оборвалось. Детский крик перешел в тихое всхлипывание, а затем наступила тишина. Женщина была как будто парализована, как будто вдавлена в оранжевый пластиковый стул, не в силах понять, что может означать эта тишина. Затем, через сотню лет, на пороге появился врач.

– С девочкой все будет в порядке, – ласково произнес он, садясь рядом с женщиной, и положил ей на колено свою ладонь. Он завел с ней разговор о том, как опасен перелом костей для ребенка та кого нежного возраста. Им потребуется решить много вопросов, прежде чем определиться с курсом лечения. Он постоянно, как мантру, повторял, что с девочкой все будет в порядке. Женщина немного успокоилась. Она снова начала дышать и думать. Врач вернул к жизни не только ее дочь, но и ее саму. Она провела страшный час, застыв на грани отчаяния, пока ей не сказали, что ее ребенок вне опасности.

– Все хорошо, – говорил ей врач, глядя прямо в глаза. – Все будет хорошо.

Но он хотел сказать ей и что-то еще. Она поняла это по выражению его лица, обычно такого доброго и спокойного, а сейчас очень взволнованного.

Они пробыли в больнице почти всю ночь. Девочке дали успокоительное, а на ее крохотную ручку наложили гипс. Врач не покидал их ни на минуту. Когда женщина уже собиралась ехать с дочерью домой, он тронул ее за руку и выразительно посмотрел на нее.

– Вы же любите своего ребенка больше всего на свете, не так ли? – В его вопросе прозвучала печаль.

– Конечно. Больше всего на свете.

– Вы в состоянии защитить ее? – Его вопрос показался ей таким странным, что она не нашлась, что ответить.

Но потом она удивилась еще больше, потому что его вопрос на самом деле отозвался эхом в ответ на ее собственные сомнения.

– Если кому-то придет в голову обидеть мою дочь, то ему сначала придется убрать с дороги меня.

Врач кивнул.

– Давайте не будем забегать вперед, и тогда мы не допустим трагедии. Я помогу вам собрать документы, чтобы выдвинуть обвинения. Увидимся в клинике в четверг, или раньше, если возникнут какие-нибудь трудности.

Его голос прозвучал строго, и женщина послушно кивнула.

– Мне жаль, – сказала она врачу, когда он отворачивался от нее, – что у моей дочери не такой отец, как вы.

Он уже собирался ей что-то ответить, бросив на нее странный и печальный взгляд, но передумал. Улыбнувшись ей теплой и сочувственной улыбкой, он примирительно произнес:

– Мне тоже. Поверьте.

Каждый раз, когда она вспоминала этот момент, ее сердце отзывалось кипучей ненавистью к мужчине, который посмел поднять руку на ее девочку. Женщина была словно кремень. Она больше не поддавалась на его уговоры и мольбы. Он бесконечное количество раз повторял, что нуждается в прощении, умолял разрешить ему увидеть ребенка хотя бы на минуточку, но когда она в миллионный раз отказывала ему, он впадал в неистовство. Он заявил, что это был несчастный случай, что у него и в мыслях не было обидеть малышку. Он казался искренним в своем намерении убедить ее, но она все время помнила слова врача: «Вы в состоянии защитить ее?» Если она хотела быть уверенной в безопасности дочери, она могла добиться этого только одним путем, – навсегда вычеркнув его из их жизни…

Наверное, она задремала, но вскоре до ее слуха донесся какой-то легкий скрип. Женщина крепче сжала телефон и потянулась к бейсбольной бите. Она лежала в тишине, чувствуя, как кровь бешено стучит у нее в висках. Девочка повернулась во сне и вздохнула. Женщина услышала какой-то легчайший скрип, как будто кто-то поворачивал ключ в дверном замке, но так тихо, чтобы ни одна живая душа этого не услышала.

Раньше он никогда не вел себя так тихо. Обычно он колотил в дверь. Она почувствовала, что у нее пересохло в горле. Женщина тихо соскользнула с кровати, забыв о телефоне и сжимая в руках биту. Она была уже у двери, ведущей в маленькую гостиную. Отсюда она видела входную дверь. Замок был таким хлипким, что она начала ругать себя за то, что не послушала совета полицейских и не установила для дополнительной безопасности засов и цепочку. Но она просто не могла себе этого позволить.

Ей показалось, что у окна рядом с дверью мелькнула чья-то тень. Или нет? Шторы были плотно задернуты, но резкий свет с парковочной площадки пробивался сквозь ткань, и женщина часто замечала тени прохожих, направлявшихся в свои квартиры. Она прислушалась, но на этот раз все было тихо… Она уже начала успокаиваться, как вдруг снова услышала какой-то шорох. Кто-то пытался открыть замок. Где стоял нарушитель ее спокойствия? Она часто задышала, и ее охватило тяжелое, гнетущее предчувствие беды.

Женщина посмотрела на телефон, который оставила на кровати, и подумала о том, что нужно вызвать полицию. Но она не могла представить, как посмотрит в глаза копам, когда они снова приедут напрасно. Он уже скрылся один раз. Хотя полицейские зафиксировали ее вызов, не сказав ни слова упрека, она казалась себе мальчиком из сказки, который просил спасти его от волка. Если они приедут снова и он опять исчезнет до их появления, ей будет очень неловко. Она двумя руками ухватилась за биту и направилась к двери.

Женщина двигалась тихо и медленно. Она напомнила себе, что до этого он всегда громко заявлял о своем приходе. Он ни разу не пытался тихо проникнуть в квартиру или затеять драку. Или (иногда она видела это в страшном сне) украсть у нее малютку. В их районе за последний год пропало три ребенка. Каждый вечер на экране телевизора она видела их маленькие лица, их открытые улыбки. Они словно преследовали ее. Пропавшие дети просто бесследно исчезли из своих домов. Никого из них не нашли. У полиции не было ни одной зацепки. Каждый раз в выпуске новостей говорили о том, что их якобы видели в крупном торговом центре, в парке или около городской стоянки, но после этого снова наступала тишина. Следствие заходило в тупик. Женщина с сочувствием думала о родителях пропавших детей, понимая, что в их жизни наступила бесконечная черная полоса. Одни вопросы без ответов и самые невероятные предположения, способные сломать даже самого сильного человека. Наверное, единственное, что поддерживало их, – это надежда на то, что однажды произойдет чудо: они откроют дверь и увидят на пороге свое дитя, целое и невредимое. Что может быть страшнее, чем знать, что твой ребенок вдали от тебя, может быть, и жив, но недосягаем? Ничего.

Женщина была уже в трех футах от двери. Она ничего не слышала, когда подкралась к ней с занесенной битой…

Когда все началось, она оказалась к этому не готова. Это произошло очень быстро, как во сне. Дверная ручка повернулась, и огромный мужчина с широкими плечами и с лицом, закрытым маской, ворвался в квартиру. Он был выше шести футов. Женщина высоко подняла биту, но он тут же остановил ее одной рукой, затянутой в перчатку. Другой рукой он ударил ее в челюсть. Она упала, ощутив во рту вкус собственной крови. Происходящее поразило ее настолько, что она не успела даже вскрикнуть.

Вслед за первой фигурой появилась еще чья-то тень. Второй человек прошел мимо женщины и направился в детскую. Она поползла следом, а затем поднялась на ноги и нашла в себе силы броситься на обидчиков. Великан схватил ее за руки, но она увернулась и изо всех сил двинула его в пах. Он отпустил ее и замычал от боли. Когда она оказалась уже у кровати ребенка, ее настиг страшный удар по затылку, и ей показалось, что у нее из глаз посыпались искры. По шее полилась горячая жидкость, но женщина постаралась удержаться на ногах. Она знала лишь одно: пока она жива, никто и пальцем не тронет ее ребенка. Внезапно ее снова схватили. Она извивалась, толкая обидчиков локтями, а затем поняла, что не может дышать, не может кричать. Она не успела вымолвить и слова, когда услышала, как ее девочка заплакала, и через мгновение все вокруг погрузилось в темноту.

Глава первая

Так темно, что можно различить только контуры предметов. Мое дыхание сбивается с ритма от напряжения и страха. Единственный человек, которому я доверяю, сейчас лежит на полу рядом со мной. Я прислоняюсь к нему и прислушиваюсь. Он все еще дышит, но редко и тяжело. Я знаю, что ему плохо. Он ранен, но мне трудно понять, насколько опасно. Я шепчу его имя, но он не отвечает. Я ощущаю его тело. Когда он минуту назад рухнул на пол, это был самый ужасный и пугающий звук, который мне доводилось слышать в своей жизни.

Я стараюсь нащупать на полу его пистолет. Наконец мои пальцы касаются холодного металла. Я готова разрыдаться от облегчения, но у меня нет времени на эмоции.

За окном идет дождь. Его тяжелые капли с громким стуком опускаются прямо на стены обгоревшего здания. Дождь попадает и сюда, сквозь дыры в крыше. Вода стекает по сломанной лестнице. Он вдруг пошевелился, и с его губ сорвался стон. Я услышала, что он произнес мое имя. Я склоняюсь над ним.

– Все в порядке. Все будет в порядке. – Я повторяю эти слова, хотя и понимаю всю тщетность своих надежд. Я знаю, что нас разыскивает человек, которого я раньше очень любила. С ним какие-то мужчины, и они собираются нас убить, чтобы страшная правда, известная мне, умерла вместе со мной. Я ранена так тяжело, что нахожусь на грани обморока, но мои силы поддерживает нежелание встретить свой последний час в этом проклятом здании в восточном Манхэттене. Что-то больно вонзилось в мое правое бедро. Возможно, это пуля, а может, деревянная щепка или острый гвоздь. Но здесь так темно, что я едва различаю дыру на джинсах, да и то только потому, что синяя ткань пропиталась кровью. У меня кружится голова, и мир словно колышется на воздушных волнах, но я держусь.

Я их слышу. Их фонари разрезают темноту резкими лучами света. Я пытаюсь контролировать свое дыхание, но оно все равно кажется мне громким. Я слышу, как один из мужчин кричит: «Думаю, что они провалились вниз! Их надо искать там, на самом дне». Ответа не последовало, но я слышу, что другие послушно направились вниз и деревянный пол под их ногами жалобно поскрипывает.

Он снова пошевелился.

– Они идут, – говорит он мне едва слышным голосом. – Выбирайся отсюда, Ридли.

Я не отвечаю ему. Нам обоим известно, что я никуда не уйду. Я прижимаюсь к нему, но он пытается встать. Боль так искажает его лицо, что это заменяет самый громкий крик. Если мы не выберемся отсюда, это место станет нашей могилой. Я тяну его, хотя и знаю, что этого не следует делать. У стены стоит какая-то старая софа. Она совсем близко, но его лицо белеет от невыносимой боли, и он теряет сознание. Я мгновенно ощущаю его вес. Но он все же продолжает двигаться, и я понимаю, что моя молитва была услышана: «Прошу тебя, Господи, прошу тебя, Господи, прошу тебя, Господи». Я повторяю заветные слова, чувствуя, как мои ноги становятся словно ватные, а силы покидают меня.

За софой достаточно места как раз для нас двоих. Я затаскиваю его туда, и сама ныряю следом, ложась на живот. К краю софы придвинута какая-то корзина, и я смотрю сквозь ее прутья на то, что происходит вокруг. Они близко, и я подозреваю, что они услышали нас, потому что прекратили разговаривать и выключили фонари. Я ни разу до этого не стреляла из пистолета. Я не знаю, сколько пуль осталось в этом. Я думаю, что мы обречены умереть здесь.

– Ридли, прошу тебя, не делай этого. – Его голос гулким эхом отзывается в темноте.

Мне кажется, что он звучит прямо у меня над головой.

– Мы что-нибудь придумаем, – добавляет он.

Я ничего не отвечаю. Я знаю, что это ловушка. Уже ничего нельзя придумать и исправить. У меня было много возможностей закрыть на все глаза и вернуться к жизни в сладком неведении, которой я жила до сих пор. Я отказалась от этого. Жалею ли я? Сейчас мне трудно это решить, тем более что привидения придвигаются к нам вплотную.

– Шесть, – шепчет он.

– Что?

– У тебя осталось шесть пуль.

Глава вторая

До недавнего времени моя жизнь была бедна событиями. Нельзя сказать, что я влачила жалкое существование, пока одно случайное происшествие не перевернуло мой мир, но доля правды в этом есть. Наверное, точнее было бы сказать, что к переменам привело не одно конкретное событие, а целый ряд происшествий. Они невольно заставили меня принимать решения, а потом все вокруг резко изменилось. Умирали люди, ломались судьбы, – так открывшаяся правда оказала свое разрушительное воздействие. Казалось, что все ждали освобождения, но вместо этого лишь рухнул долго возводимый фасад, обнажив наши души и заставив нас все начать сначала.

Меня зовут Ридли Кью Джонс. Когда все это началось, мне исполнилось тридцать два года. Я была писательницей и жила одна в съемной квартире в Ист-Виллидж. Я поселилась в ней еще с тех пор, как окончила нью-йоркский университет. Моя квартира находилась в четырехэтажном здании на углу Первой авеню и Одиннадцатой улицы, над пиццерией под названием «Пять роз». Это место мне сразу понравилось, потому что за зарешеченной черной входной дверью там был полутемный холл, а в воздухе постоянно витал аппетитный запах чеснока и оливкового масла. Квартира, которую я снимала, была фантастически дешевой. Всего восемьсот долларов в месяц. Если вы знаете Нью-Йорк, то подтвердите, что такая плата там почти не встречается. В квартире была одна комната, окна которой выходили на внутренний дворик, где целыми днями лаяла собака. Из окна мне открывался вид на окна стоящего напротив здания, и жизнь его обитателей была передо мной как на ладони. Но несмотря ни на что это было прекрасное место, и я чувствовала себя счастливой. Даже если бы я могла себе позволить что-то более роскошное, то не променяла бы скромное убранство своей квартирки и возможность лакомиться лучшей пиццей в Нью-Йорке ни на что на свете.

Возможно, у вас возник вопрос относительно моего второго имени Кью. Это не инициалы. Это мое полное второе имя. Мой отец Бенджамин Джонс, педиатр из Нью-Джерси, который живет с моей матерью в комфортабельном доме, выдержанном в викторианском стиле, всегда стеснялся своей простой фамилии. Моя мать в прошлом была танцовщицей. Они с отцом любили друг друга еще с тех пор как встретились (мой отец тогда учился в университете), с 1960 года, если придерживаться точных дат. Мой отец всегда мечтал прославить свою ординарную фамилию. Он вырос на окраине Детройта, в Мичигане, в семье простых людей, которые не стремились к тому, чтобы их сын стал каким-то необыкновенным человеком. Но он изо всех сил пытался вырваться из рамок провинциальной жизни, поэтому, когда дело дошло до того, чтобы дать имена своим детям, он превзошел сам себя. Мне он дал имя Ридли, в честь Ридли Скотта, знаменитого режиссера, а в качестве второго имени мне досталось Кью. Отцу казалось, что необычные имена дают их обладателю толчок к наполненной впечатлениями и событиями жизни, и влияние обычной фамилии уже не будет иметь значения. Он считал свою теорию доказанной, потому что, по его мнению, жизнь писателя в Нью-Йорке весьма своеобразна.

Впрочем, я согласна с ним, так как моя жизнь действительно была нескучной, даже до тех событий, о которых я намерена рассказать. Я считаю, что любить своих родителей и быть любимой ими уже дает тебе основание для радости. Я всегда чувствовала себя счастливой, мне все в себе нравилось (кроме моих бедер, пожалуй). А еще у меня была моя работа, мои друзья и моя квартира. С мужчинами у меня отношения, как правило, складывались удачно, хотя я и не могла бы похвастаться тем, что встретила любовь своей жизни. Когда живешь в Нью-Йорке, понимаешь, что именно надо ценить в первую очередь.

Однако в моем прошлом оказалось много подводных камней, о которых я и не подозревала. Теперь все изменилось. Мир стал другим, и место, столь привычное еще вчера, уже никогда не покажется мне прежним. Счастье и покой мне теперь только снятся. Та женщина, которая жила до появления меня новой, пребывала в блаженном неведении. Она была такой наивной. Как я завидую ей!

Когда я оглядываюсь на свою жизнь, я удивляюсь тому, какую важную роль сыграли незначительные события в глобальных переменах. Мелочи подготавливают смену жизненных декораций. Да вы и сами наверняка это замечали. Вспомните, какие события переворачивали ваше представление о чем-то важном. Разве не одну секунду они занимали во времени и пространстве? Вследствие этих событий, сиюминутных, навеянных интуицией ощущений и рождалось ваше решение о том, за кого выйти замуж, какую профессию выбрать. Недаром говорят, что дьявола можно распознать и по одной маленькой черте.

Что ж, к делу.

Было утро понедельника, за окном царила поздняя осень. Нью-Йорк попрощался с бабьим летом. Ударили первые морозы. Город окрасился в серый цвет, а небо, затянутое цепями белых облаков, которые просматривались сквозь здания, неизменно озарялось по утрам нежно-розовым светом. Я любила это время года больше всего, потому что гнетущая жара и сырость словно поглощались бетонными стенами домов и уступали место свежести.

Я проснулась в тот день без будильника, несмотря на тусклый свет, который просачивался в окна, и поняла, что сегодня будет пасмурно. Стекло было усеяно дождевыми каплями, и эта мелочь определила мое следующее решение. Я потянулась из-под одеяла к телефону, стоящему у кровати, и набрала номер.

– Офис доктора Рифкина, – раздался на том конце провода жесткий, как тротуар в мегаполисе, голос.

– Это Ридли Джонс, – ответила я, старательно хрипя. – У меня сильная простуда. Я могу прийти, но боюсь заразить врача. – В этот момент, для убедительности, я еще и закашлялась.

Доктор Рифкин был моим стоматологом еще с тех пор, как я стала первокурсницей нью-йоркского университета. Он походил на сказочного гнома со своей длинной белой бородой и круглым выпирающим животиком. Доктор носил клетчатую рубашку, подтяжки и ортопедические ботинки. Когда я слышала его акцент жителя Лонг-Айленда, то всегда невольно разочаровывалась. Мне казалось, что он должен быть шотландцем. Я бы не удивилась, если бы он обратился ко мне «девица» вместо «девушка».