Текст книги "Красивая ложь"

Автор книги: Лиза Ангер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Дядя Макс повторял это столько раз, что его слова потеряли для нас всякую значимость.

– Вы же не знаете, что это такое, когда ваш отец вас не любит, понимаете?

И он часто при этом смотрел на нас, как обычно смотрел на нашу маму. Как будто у него на носу выпускной вечер, и он единственный, кто идет туда без пары.

Наверное, дядя Макс был самым одиноким человеком из всех, кого мне доводилось встречать. Когда я была маленькой, то ощущала это на уровне детской интуиции. По мере того как я становилась старше, я начала понимать, что Макс и сам чувствует свое одиночество. Но я не понимала причины, ведь у него были мы с Эйсом, наши родители, у него был парад девушек в стиле Барби. Но только теперь я поняла, что одиночество не определяется обстоятельствами. Оно сродни болезни, которая отравляет человеку жизнь. Дядя Макс пытался излечиться, балуя нас, проводя время в обществе моих родителей, которые искренне его уважали, регулярно погружаясь в состояние алкогольного дурмана или меняя своих подружек, но исцеления не наступало. Его болезнь приобрела хроническую форму, и ему приходилось с ней мириться.

– Ридли, – обратился ко мне отец. – Ты заставила нас сильно поволноваться.

– Прости, – ответила я, закрывая за собой дверь.

Я очутилась в комнате для осмотра. В ней пахло… ну, вы знаете, какой обычно запах стоит в таких кабинетах – антисептиков и лекарств. Интерьер был оформлен в отвратительной цветовой гамме: горчичном, оливковом и грязно-розовом цветах. Полки с лекарствами были безукоризненно чистыми, на них стояли нераспакованные ватные шарики и бинты.

Мой отец распахнул мне свои объятия, хотя было видно, что он все еще сердится на меня. Я любила его за это. Моя мама, когда сердилась, даже не смотрела в мою сторону. Она делала вид, что не замечает твоего существования, пока не решит, что ты прощен. Я отстранилась на мгновение и направилась в сторону стола. Смятая салфетка на стуле напомнила мне о том, как сотни или тысячи раз я посещала подобные кабинеты. Может, они лишь немногим отличались один от другого. Эта комната, несмотря на стерильную чистоту, хранила следы бедности, в отличие от роскошных кабинетов частных клиник. Этот кабинет наводил на меня тоску. Он был уродливым, несовременным, а на стенах было полно мелких трещин. На потолке были видны пятна от потеков. Получалось, что бедные не заслуживают современного и красивого интерьера. К стене был приколот плакат с пожелтевшими краями, на котором была изображена мускулатура. Великолепное зрелище. Человек на плакате выглядел вполне спокойным, если не обращать внимания на тот факт, что с него предварительно содрали кожу.

– Зачем вы послали Зака? – спросила я.

Мой отец сделал невинное лицо.

– Но я этого не делал, – ответил он после долгой паузы. – Я не стал бы так поступать.

Я хранила молчание и смотрела на отца, не отрывая от него взгляда.

– Я попросил Зака позвонить, – уточнил он. – Ничего больше. Я думал, что, может быть, ты поговоришь с ним.

– Зак явился ко мне в квартиру без предупреждения, сам открыл дверь, и я бы не сказала, что меня это сильно обрадовало.

– В утешение могу сказать тебе, что он хорошо усвоил урок, – произнес отец, отводя взгляд и садясь на зеленый виниловый стул с металлическими ножками. Затем он отклонился назад, скрестил руки на животе и тяжело вздохнул.

– Бог ты мой, – сказала я, расстроенная и смущенная. – Он что, побежал к тебе с жалобами? Как маменькин сынок?

Я сознавала, что веду себя как двенадцатилетняя девчонка, и от того, что я понимала, насколько нелепо звучат мои слова, мне было еще хуже. Наконец-то я стала видеть, в чем суть проблемы: когда я имела дело со своими родителями, то вела себя, как маленький ребенок. И знаете, ужаснее всего то, что им это нравилось.

– Ты с кем-нибудь встречаешься, Ридли? – спросил меня отец, стараясь, чтобы его голос звучал легко и непринужденно.

– Папа, я здесь не для того, чтобы мы обсуждали подобные вопросы.

– Нет?

– Нет, папа. Я хотела спросить о дяде Максе.

Никто бы не смог назвать моего отца красавцем. В традиционном понимании этого слова. Но даже я, его дочь, видела, как неотразимо он действует на женщин. Я еще ни разу не встречала женщину, которая бы не ответила улыбкой на его внимательный и доброжелательный взгляд. Привлекательность моего отца ощущалась не на уровне внешности. На его лице отражалась тысяча оттенков его внутренних переживаний. У него была сломана переносица – напоминание о детстве, проведенном на рабочих окраинах Детройта. Волевой подбородок не оставлял сомнений в том, что его обладатель не замедлит проявить силу своего характера, если того потребуют обстоятельства. У отца были светло-голубые глаза, в которых отражалось его настроение; как правило, в них светилось сочувствие или нежность. Я видела, как меняются его глаза, когда он охвачен заботами и волнением. Я видела, как они превращаются в две узкие щелочки, когда отца постигало разочарование или же он ощущал обиду или гнев. Но ни разу до этого я не видела, чтобы его глаза выражали пустоту, которую невозможно было разгадать. В ответ на свой вопрос я столкнулась со стеной безмолвия, словно в комнате появилось привидение погибшего дяди Макса.

– Ридли, разве мы не показали тебе всю силу нашей любви? – спросил меня отец. – Разве мы не отдавали тебе все, что требовалось, на уровне эмоций, чувств? Разве мы тебе хоть в чем-то отказывали? Разве ты не ощущаешь себя успешной женщиной, которая нашла свое место во взрослом мире?

– Да, папа, конечно, – ответила я, и тяжелое чувство вины затопило мое сердце.

– Что же тогда происходит? Ты решила переложить на нас все грехи за то, что не получилось? Я не думал, что мне придется столкнуться с этим. Я никак не ожидал этого от тебя. От Эйса, но не от тебя.

Снова меня сравнивали с братом. С тех самых пор как Эйс ушел из дома, он превратился в постоянное напоминание о семейном позоре. Он стал воплощением неблагодарности и коварства. Каждый раз, когда меня сравнивали с братом, я чувствовала себя так, словно меня окунают в ведро с холодной водой. Мою душу переполняла целая гамма эмоций: стыд, несогласие, злость, и я ощутила, как густой румянец заливает мои щеки.

– Но при чем здесь все это? – тихо спросила я.

Лицо отца осветилось искренним недоумением, так как он не ожидал, что его замечание вызовет такую реакцию.

– Ты хочешь сказать, что твой вопрос не имеет отношения к тому, о чем мы беседовали на днях? – Он говорил с негодованием, которое показалось мне не вполне искренним. – Твоя мать все еще сильно расстроена.

– Папа, – сказала я.

Он задержал на мне взгляд, отвернулся, а затем посмотрел на меня снова.

– Что же ты хочешь узнать?

Действительно, а что я хотела узнать? Эйс сказал, что мне стоит спросить о дяде Максе и его «благотворительности». Но мне казалось, что такой вопрос прозвучал бы по меньшей мере дико.

– Есть ли что-то, что я должна знать о дяде Максе?

Отец покачал головой и посмотрел на меня довольно хмуро.

– Почему ты мне задаешь все эти вопросы? Откуда это настроение?

Я не ответила ему, а просто прислонилась к стене и уставилась в пол. Я услышала, как мой отец вздохнул, а затем взглянула на него и увидела, что он повернулся к окну.

– Сколько времени уже ты поддерживаешь связь с Эйсом?

Я смотрела на отца во все глаза. Его лицо по-прежнему хранило печальное выражение. Но теперь в его взгляде хотя бы появились какие-то эмоции. Я все еще не могла забыть о том, как отец отреагировал на упоминание о дяде Максе.

– Довольно долгое время, но я полагаю, что ты об этом знаешь.

Лампы заливали комнату резким светом. Я слышала в коридоре шаги медсестер, заглушаемые коврами. Кто-то остановился поболтать, а вот кто-то рассмеялся. До меня только теперь дошло, что Зак все это время передавал отцу все, что касалось моей жизни. От этой мысли мне стало противно и горько.

Отец пожал плечами.

– Лучше пусть Эйс поддерживает связь с тобой, чем живет в полной изоляции. Я не мог достучаться до него в течение многих лет. Но почему ты мне ничего не рассказала?

Я ощутила приступ гнева.

– Рассказала? Мне же не разрешалось даже имя его произносить после того, как он ушел из дому! – ответила я, срываясь на крик. Я заметила, что у меня дрожат руки.

Отец кивнул. Он подошел ко мне, положил мне руки на плечи, и я снова почувствовала знакомый запах «Олд Спайс». Я вспомнила и о том, что этот аромат всегда ассоциировался у меня с запахом дождя и вечерним часом – временем прихода отца с работы.

– Мне так жаль, Ридли, – сказал он, настойчиво заглядывая мне в глаза. – Мы неправильно решили этот вопрос. Я знаю, что мы должны были поступить по-другому.

– Теперь это не имеет значения, папа, – произнесла я, отодвигаясь от него. – Я хотела сказать, что все в порядке. Я все понимаю.

Я ощутила, что этот неожиданный поворот уводит меня от темы нашей беседы.

– Мы чувствовали себя такими несчастными, Ридли, такими обиженными. Особенно твоя мама. Мы не знали, как поступить. Я понимаю, что с нашей стороны это было проявлением эгоизма. Нам жаль, что все обернулось такой драмой, честно.

Я снова ощутила себя виноватой. Я села на стул, который отец занимал за минуту до этого, опустила голову на руки и посмотрела на колени. У меня внезапно разболелась голова, и я почувствовала себя сбитой с толку. Я не ожидала, что разговор примет такой оборот.

– Я рад, что Эйс вышел с тобой на связь, Ридли. Мне приятно думать, что вы общаетесь друг с другом, но я все же настаиваю, чтобы ты избирательно подходила к тому, что он говорит.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Эйс всегда имел странное представление о нашей семье. Наверное, с тех самых пор как он начал употреблять наркотики. Он с враждебностью относился к Максу. Он всегда завидовал тому, что Макс любил тебя. Не позволяй злобному настроению своего брата разрушать то представление, которое ты сохранила о Максе. Дядя Макс души в тебе не чаял, поверь мне.

– Почему ты считаешь, что это Эйс внушил мне такие чувства? Я же показывала тебе фотографию. – Я могла бы добавить, что я получила еще один конверт и узнала о человеке, который спрашивал обо мне у хозяйки пиццерии, но не стала этого делать.

– Я помню, помню. Я думал, что мы все уже выяснили. Но мне кажется, что многое ты узнала от Эйса. И он с удовольствием воспользовался случаем, чтобы немного испортить тебе жизнь.

– Но с какой стати ему считать, что Макс имеет к этому отношение? Зачем ему было настаивать, чтобы я спросила тебя о дяде Максе и его «благотворительности»? Он так и сказал.

Мой отец театрально пожал плечами и развел руками для пущего эффекта.

– Откуда мне знать, что заставляет Эйса говорить то или это? Он ведь болен, Ридли. Нельзя верить всему, что он говорит.

В словах отца была доля истины, я не могла этого не признать. Конечно, разве можно слушать наркомана? Но я все равно доверяла Эйсу, несмотря на его пагубные пристрастия. Я думаю, что человек существо сложное. Я знала, что и отец придерживается такого же мнения. Однако Эйс уже давным-давно был потерян для него как сын.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать, папа?

Он вздохнул.

– Я не знаю. Макс много работал. Единственное, с чем он был связан, – это благотворительные проекты по защите прав женщин и детей, подвергшихся насилию в семье. Он помогал пострадавшим быстрее стать на ноги.

– Ты говоришь о его благотворительном фонде?

– Так ты об этом помнишь?

Отец открыл ящик стола и вытащил оттуда пару буклетов. Он протянул их мне, и я прочитала на одном из них:

Помогите в принятии законопроекта «Безопасность и защита женщин в семье» в штате Нью-Йорк

Ваши доллары работают на спасение человеческих жизней

Благотворительный фонд Макса Аллена Общественная организация по защите прав женщин и детей, которые стали жертвами насилия в семье

Воспоминания снова нахлынули на меня. Когда мне исполнилось шестнадцать, родители взяли меня с собой на благотворительный бал. Бал состоялся в отеле «Уолдорф-Астория». Мероприятие претендовало на уровень большого торжества. В главный зал отеля явился весь высший свет. Женщины были в немыслимо роскошных нарядах, а мужчины – в изысканных костюмах и фраках. Украшения из цветов создавали торжественную атмосферу, а тысячи фужеров с шампанским делали ее более непринужденной. Играл джазовый оркестр. Я помню и себя, в платье из розовой органзы. Тогда же я в первый раз примерила высокие каблуки. В ушах у меня блестели сережки с бриллиантами – подарок на шестнадцатилетие (я старалась поймать свое отражение во всех зеркалах), а браслет, украшенный бриллиантами, который принадлежал моей матери, небрежно свисал с моего запястья. Конечно, в таком наряде я ощущала себя рок-звездой, принцессой и супермоделью одновременно. Я в прямом смысле почувствовала головокружение от успеха и возбуждения.

Моим кавалером был дядя Макс. Он вел меня по залу под руку. Я помню, что он представлял меня как свою «очаровательную племянницу» Эдду Коху, Тому Брокау и Лесли Шталь. Я здоровалась за руку с Дональдом Трампом, Мэри МакФеден и Верой Ванг. Бал был посвящен сбору средств, необходимых для основания фонда «Максвелл Аллен». В тот вечер дяде Максу действительно удалось собрать немыслимое количество денег, которые были пущены на финансирование его многочисленных благотворительных проектов.

– Твой дядя Макс инициировал основание этого фонда. Он же выступил в поддержку законопроекта «Безопасность и защита женщин в семье». Благодаря этому законопроекту многие женщины получили возможность оставлять детей в домах малютки, больницах или в полицейских участках. Они знали, что детей не обидят и в самом скором времени передадут на усыновление.

Я посмотрела на буклет, который все еще держала в руках. На обложке были две фотографии – мусорной свалки и медсестры, которая укачивала на руках младенца, завернутого в пеленки. Далее шел текст: «Сделайте правильный выбор для своего ребенка. Вам не зададут ни одного лишнего вопроса». Авторы законопроекта объясняли, что матери, которые решили избавиться от новорожденного малютки, не должны поддаваться панике и бросать его в туалетах или возле мусорных баков, как это часто происходит. Им следует принести ребенка туда, где его примут, где обеспечат его безопасность, и никто не станет высказывать матери слов осуждения. Мать сможет вернуться за своим ребенком в течение трех дней. Если по истечении этого срока она решит отказаться от младенца, его передадут на усыновление тем людям, которые мечтают о ребенке, а значит, будут любить его.

– Я ни разу не слышала, чтобы дядя Макс говорил об этом.

– Это была довольно противоречивая затея, – ответил отец, снова садясь. Он выглядел уставшим. – Противники утверждали, что проект только поощряет распущенность нравов. Если молодая девушка знает, что может со спокойной душой оставить дитя, то она это сделает без угрызений совести. При других обстоятельствах она все же попыталась бы сохранить связь с ребенком. Но те, кто выразил поддержку этому законопроекту, как Макс и я, считали, что если уж мать решила бросить свое дитя, то она это сделает, и тогда ребенку лучше всего будет в безопасном месте переждать кризисный период, ведь малыши нуждаются в заботе и любви. Лучше уж пусть у испуганной и растерянной женщины будет альтернатива, иначе она может избавиться от младенца жестоким способом. В 2000 году законопроект прошел. Теперь этот фонд действует. Работает круглосуточная «горячая линия» и отдел по связям с общественностью.

Теперь, когда отец рассказал об этом, я вспомнила, что все электрички были в то время оклеены рекламными листовками, а городские автобусы разукрашены агитационными изображениями. Я помню и рекламу на радио: на фоне детского плача раздавался глубокий спокойный голос: «Вы утомлены? Не знаете, как решить ворох накопившихся проблем? Груз родительской ответственности непосилен для вас? Пусть это не отражается на ваших детях. Позвоните нам. Мы поможем». Но я никогда не имела понятия о том, что к этому имеет отношение мой отец или дядя Макс. Это казалось мне довольно странным, потому что мы с отцом часто разговаривали о его работе. Мы ведь постоянно поддерживали связь, и я была в курсе всех основных событий.

– Но почему ты ни разу об этом не упоминал? – спросила я у отца.

– Разве? Не знаю. Ты, наверное, не слушала меня, Ридли. Не так уж интересно порой вслушиваться в то, о чем говорит старенький отец, не так ли?

Он попытался сгладить ситуацию, но я не ответила на его улыбку. Я смотрела на буклет, решая про себя, это ли имел в виду Эйс.

– Как прошло детство дяди Макса, для тебя не составляет секрета. Его самого сильно обижал отец. Я даже передать тебе не могу, насколько редко такое встречается, а я повидал всякое. Но Макс вопреки всему сумел стать на ноги и добился успеха. И он искренне хотел помочь детям, которые оказались в такой же ситуации, как и он сам, и женщинам, которые страдают так же, как когда-то страдала его мать.

Я уже неоднократно слышала эту речь. Я не знала, зачем отец повторяет мне все это снова, но решила не перебивать его.

– Этот законопроект был важен лично для Макса, так как он верил, что дети в такой ситуации должны быть защищены. Лучше пусть ребенок воспитывается не биологическими родителями, зато получит возможность расти в нормальных условиях. Если же обстановка в семье неблагополучная, то рано или поздно она может спровоцировать трагедию. Такое часто происходит. Это было особенно важно для Макса и потому, что он так и не пришел в себя после некоторых событий. До самого дня своей смерти.

Я подумала о дяде Максе, о той печали, которая постоянно таилась в его взгляде.

– Ты об этом хотела узнать, Ридли? – спросил мой отец.

Я пожала плечами. Я не знала, что ответить.

– Поверь мне, детка, в его жизни не было каких-то темных страниц. Он любил тебя больше, чем ты можешь себе представить.

Мне почудилось что-то странное в голосе отца, но когда я взглянула на него, то увидела знакомую добрую улыбку.

– Но дядя Макс и Эйса любил, – сказала я, ощущая обиду за брата.

Почему отец не считал нужным упоминать об этом?

– Да, конечно, – с готовностью кивнул он. – Но у тебя с Максом была особая связь. Скорее всего, Эйс это чувствовал. Может быть, это вызывало его зависть. – Отец посмотрел в окно, задумался на секунду, а потом шумно выдохнул сквозь сжатые губы. Когда он снова заговорил, создалось впечатление, что он обращается скорее к себе самому, чем ко мне.

– Не знаю. Ни ты, ни Эйс не могли пожаловаться на недостаток любви или внимания. Всего было более чем достаточно. Для вас обоих.

Я кивнула.

– Это правда, папа.

– Но остается еще один вопрос. Деньги. Наверное, Эйса это очень расстроило.

– Деньги?

– Да, деньги, которые вам достались по завещанию Макса.

– Я не понимаю.

– Макс, – начал со вздохом отец, – оставил деньги тебе и Эйсу на разных условиях.

Я покачала головой, показывая, что все еще не могу понять, о чем он говорит. Я всегда думала, что Эйс и я получили равные суммы, хотя я ни разу не задумывалась над тем, какие цели преследовал дядя Макс. Когда он погиб, Эйс уже долгое время не жил с родителями. Эйс тоже встречался с адвокатом Макса, но мы с братом не обсуждали вопрос о его наследстве. Честно говоря, у меня и не было особой возможности обсудить с братом хоть какой-то вопрос, потому что он пропадал месяцами. Все, что я слышала от него, касалось, как правило, наших родителей, его жалоб на их отношение и на то, как несправедливо с ним обходится судьба.

– Деньги, выделенные тебе, поступали в твое распоряжение напрямую, – заметил отец. – Ты их получала сразу после смерти Макса. Деньги, предназначенные для Эйса, передавались ему на определенных условиях: он должен был доказать, что вылечился от наркомании и прожил пять лет, не употребляя наркотиков. Наверное, Эйс до сих пор злится.

В этой ситуации я была на стороне Макса. Он действовал в интересах Эйса. Мне показалось, что его условие было вполне оправданным.

– Но при чем здесь я?

Отец пожал плечами.

– Злые, рассерженные люди часто поступают необъяснимо жестоко.

– Ты намекаешь на то, что Эйс имеет какое-то отношение к тем письмам и фотографиям?

– Я ни на что не намекаю. Я говорю о том, что это не исключено.

– Нет, этого не может быть, – твердо сказала я.

Отец посмотрел на меня грустными глазами, как на ребенка, который все еще верит в существование Санта-Клауса.

– Не может быть, – повторила я.

Отец положил руку мне на плечо.

– Я дал тебе пищу для размышлений?

Я быстро закивала.

– Мне пора, – сказала я, поднимаясь.

Мне показалось, что он хотел остановить меня, обнять, но потом передумал.

– Позвони мне сегодня вечером, – сказал отец. – Мы можем продолжить с тобой этот разговор.

– Разве в этом есть необходимость? – глядя ему в глаза, произнесла я.

– Я не знаю. Ты сама должна решить.

Я быстро обняла его, не желая поддаваться грустным мыслям. Я понимала, что должна была сама найти выход из сложившейся ситуации, поэтому быстро выбежала из кабинета. Я уходила еще более растерянная, чем пришла. Ответы, которые дал мне отец на мои вопросы, посеяли в моей душе новые сомнения. Я вышла из клиники на улицу, где зима постепенно вступала в свои права.

– Ридли, подожди.

Я оглянулась и у входа в здание увидела Зака.

– Подожди, – повторил он. – Мы можем поговорить?

Я посмотрела на него и покачала головой. Увидев его, я снова ощутила приступ гнева. Когда я представила, что все это время он выдавал мои секреты отцу, я вспыхнула от негодования. Последний же случай, который произошел утром в моей квартире, вообще привел меня в бешенство… Я не хотела его видеть.

– Прошу тебя, Рид, – сказал Зак, направляясь ко мне.

За ним мелькнуло лицо Эсме, которая держала в руках папку с изображением медвежонка. Эсме была миниатюрной женщиной с розоватым оттенком кожи и со светлыми, уложенными в стильную прическу, волосами. Она прижала к себе папку, бросила в нашу сторону взволнованный взгляд и исчезла в здании, грустно улыбнувшись мне на прощание.

Я молча смотрела на Зака.

– Мне очень жаль, что все так вышло, – сказал он. – Я знаю, что не должен был так поступать.

Я кивнула, но все еще молчала. Его глаза казались небесно-голубыми, а на его мощном подбородке уже пробивалась дневная щетина. Тепло его руки отдавалась на моей ладони. И я вспомнила, как я любила его. В его объятиях я всегда ощущала, что жизнь безопасна и предсказуема, что он будет меня лелеять и беречь. Но только в том случае, если я не стану разочаровывать его и обманывать его ожидания. Я должна была всегда оставаться той Ридли Кью, которую он создал в своем воображении.

– Все в порядке, – ответила я.

Это было неправдой. Я сказала это, чтобы не обострять и без того осложнившиеся отношения.

– Увидимся. Пока.

Я отвернулась и зашагала прочь. Зак не стал окликать меня снова. Небо в просвете двух зданий казалось темной серебристой полоской. Машины ехали и сигналили одна другой, какофония уличной суеты звучала, как обычно, но я вдруг сильнее, чем когда-либо, ощутила, как меня заполняет одиночество. Оно словно хотело пронзить меня вместе с резким порывом ветра.

Глава двенадцатая

Я нажала на кнопку у красной двери, но мне никто не ответил. За то время, пока я ждала, я успела дать доллар бездомному мужчине, который толкал перед собой тележку с консервными банками и куклами, и поприветствовать копа и его напарника, которых я знала благодаря тому, что они, так же как и я, были частыми посетителями пиццерии «Пять роз». С игровой площадки в парке на площади Томпкинса доносились крики детей. Я вспомнила о Джастине Вилере и подумала о том, где он сейчас может быть. Я снова позвонила, а потом дернула за ручку. Я очень удивилась, когда она подалась и дверь открылась.

– Здесь есть кто-нибудь? – крикнула я в темноту, в которую вела крутая лестница. Когда мне никто не ответил, я снова вышла на улицу, чтобы посмотреть, есть ли в здании еще один вход. Нет, эта дверь была единственной. Я снова заглянула внутрь.

– Джейк?

В этот момент я услышала мерный стук металла о металл. Я снова зашла в дом. Дверь за мной закрылась. На ощупь я поднялась по темной лестнице. Она была такой узкой, что если бы я расставила локти, то могла бы упереться в стены. Наверху я остановилась: передо мной открылась огромная студия. Там царил полумрак, кроме дальнего угла, ярко освещенного прожекторами. Джейк стоял здесь же, но он не слышал, как я вошла. Большим молотком он обрабатывал металлический лист, который был в два раза выше его.

Писатели относятся к категории самых внимательных наблюдателей. Они выжидают, и только потом, на основании своих впечатлений от увиденного, делают выводы. Впечатления рождаются из мелочей. Именно здесь и проявляется художественная натура. Писатели отдаются наблюдению со страстью, а потом с такой же страстью стараются передать свои ощущения миру. Я наблюдала: передо мной был незнакомец, который накануне ночью оказался для меня самым близким человеком. Мускулы на его спине напрягались и извивались под гладкой упругой кожей. С каждым ударом молотка его тело все сильнее блестело от капель выступившего пота, который напоминал росу в ярком свете ламп. Пальцы Джейка крепко сжимали деревянную рукоятку молотка. Я еще раньше заметила, что у Джейка натруженные ладони, а вены на руках были толстыми, словно веревки. Каждый раз, когда молоток опускался вниз, в воздухе ощущалась вибрация. Я осмотрелась. В углу студии я заметила готовые формы: они были рождены таким же жестоким способом. Джейк словно наказывал металл, наказывал себя. В нем ощущался гнев, подавленная эмоция, которая оставалась нерасшифрованной. Меня пронзил страх, но вместе с тем и волна желания.

Джейк снова поднял молоток, но не опустил его с привычной резкостью. Он оглянулся. Его лицо пылало от напряжения. Оно хранило такое выражение, как будто я застала Джейка во время секса.

– Ридли, – произнес он, хотя трудно было представить, как ему удалось рассмотреть меня.

На мгновение я застыла. Мне показалось, что он уличил меня в подглядывании.

– Привет, – наконец вымолвила я и двинулась ему навстречу.

Мои шаги гулким эхом раздались в студии.

Джейк вытер пот со лба тыльной стороной руки и отложил молоток в сторону.

– Все в порядке? – спросил он.

– Конечно, – ответила я, шагнув в полосу света.

– Забыл тебе сказать, что звонок не работает, – произнес он, глядя на меня. – Я оставил дверь открытой, надеясь, что ты догадаешься войти.

Я кивнула.

– Я так и сделала.

– А я на это и рассчитывал.

Джейк казался мне другим. Что-то в его лице выражало перемену. В ярком обличающем свете ламп все его шрамы словно кричали о какой-то опасности. Шрам от пулевого ранения придавал ему еще более яростный вид, хотя я не могла бы точно сказать, как выглядит пулевое ранение. Кем был этот парень? Почему я так доверилась этому незнакомцу?

Я невольно отступила на шаг, но Джейк успел дотянуться до меня рукой и мягко обхватить мою кисть.

– Все хорошо, – сказал он, как будто прочитал мои мысли и почувствовал мою неуверенность. – Когда я погружаюсь в работу, я забываю обо всем на свете.

Я снова кивнула. Я поняла его.

Я коснулась шрама на его шее, и он вздрогнул. Я остановилась, но потом снова протянула к нему руку. Мои пальцы тронули белую полосу, которая показалась мне на ощупь мягче остального тела. От моего прикосновения по коже Джейка пробежала дрожь. Он закрыл глаза. Я прикоснулась к шраму на его плече, к толстому, похожему на мячик уплотнению. В моем сознании звучало только одно слово: боль.

Я прильнула к Джейку, и мне было все равно, что он покрыт многочисленными капельками пота. Я не стала спрашивать его, откуда у него шрамы. Я не хотела об этом знать, потому что не могла бы ответить точно, кто он для меня. Задавать вопросы означало вмешиваться в чужую жизнь. Мне казалось, что этим я нарушила бы равновесие, которое установилось в наших отношениях. Джейк и сам со временем расскажет мне все, что посчитает нужным. Можно ли бояться и любить человека одновременно? Он еще крепче прижал меня к себе, а затем отпустил меня и начал яростно срывать с меня одежду. Он целовал меня в шею, и я ощущала головокружение.

Нестерпимо яркий свет словно лишил меня сил. Но я и не думала сопротивляться. Я тоже потянулась к его джинсам, но в моих движениях было меньше отчаяния. Джейк хотел прильнуть к моей коже. От этого света нельзя было скрыться. Все недостатки, все несовершенства будут выставлены напоказ. Но разве желание не связано со страхом? Мы хотим открыться, но боимся обнажиться. Нам требуется любовь, но страшат последствия. Джейк свалил меня на пол на кипу одежды, и застежка на моем пальто больно впилась мне в спину. Все, что последовало за этим, было подобно землетрясению.

* * *

Некоторое время мы лежали на полу и смотрели друг на друга, не отводя глаз, не нарушая тишины. До моего слуха доносился гул уличного движения. В маленькой комнате, которая, как я поняла, служила Джейку кабинетом, светился голубой экран компьютера. Я начинала ощущать холод, хотя присутствие Джейка и согревало меня. После близости на его лице вновь появилось выражение мягкости, и меня это обрадовало. Я снова увидела, как он добр.

– Послушай, – сказал он, – есть кое-что, что мы должны обсудить.

Я очень не люблю, когда люди произносят подобные фразы. Это не сулит ничего хорошего.

– Что? – Я засмеялась, но несколько напряженно. – Подожди, я сама попробую догадаться. Ты мормон^[3], поэтому выбрал меня в качестве третьей духовной жены.

– О нет.

– Ты работаешь на ЦРУ, и вскоре тебе предстоит выполнить сверхсекретную миссию, поэтому мы можем больше никогда не увидеться.

– Опять мимо.

– Так ты все-таки танцуешь в кабаре?

– Ридли, прошу тебя, – сказал Джейк, приподнимаясь на локте. – Я хочу вернуться к твоим делам. Помнишь, я говорил тебе, что знаю парня, который может тебе помочь.

Я кивнула.

– Я собирался сразу тебе сказать, но…

– Но я закрыла тебе рот поцелуем?

– Точно, так все и было, – рассмеялся он.

Джейк убрал прядь волос с моего лица. Он делал это и раньше, и мне нравилось, как он это делает. В этом жесте было выражение интимности. Я отвернулась. Я с успехом избавилась от навязчивого кошмара, страха и печали, а теперь все вернулось, как волна. Меня охватил панический страх.

– Хорошо, расскажи мне.

– Нет, я лучше покажу. Давай оденемся и пойдем ко мне.

Глава тринадцатая

«Нью-Джерси Рекорд»

Одинокая мать убита; ребенок исчез без следа

Маргария Поупик

26 октября 1972 года – Хекеттаун, Нью-Джерси

Тереза Элизабет Стоун, 25 лет, была найдена сегодня мертвой в своей квартире в жилом комплексе «Дубовая роща» на Джефферсон-авеню. Полицию вызвали соседи, которые были обеспокоены тем, что телевизор в квартире убитой работал на полную мощность почти двадцать четыре часа. Это не было похоже на молодую одинокую мать, которая почти все время находилась на работе (она работала администратором в агентстве недвижимости на Манхэттене, чтобы обеспечить свою полуторагодовалую дочь, Джесси Амелию Стоун). Джесси исчезла.