Текст книги "Красивая ложь"

Автор книги: Лиза Ангер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Я очнулась на авеню С. Это не город, а азбука для взрослых. Авеню А было сплошь застроено роскошными бутиками, модными кафе и величественными домами. После пересечения парковой зоны вы словно попадали на другую планету. Город менялся на глазах, превращаясь в заброшенный пустырь, в территорию, где царят свои законы. Кое-где оставались намеки на существование цивилизации: я заметила известное богемное кафе, которое напоминало цветок, пробившийся сквозь асфальт. Неказистые здания были похожи на солдат-повстанцев, смирившихся с несправедливой судьбой. На дороге валялся мусор, а машины казались какими-то ободранными. Эту часть города заселяли люди, которых отвергло общество: бездомные, наркоманы, совершившие побег и преступившие закон – все, кто сбился с пути, но не спешил вернуться к прежней жизни. Я двигалась вперед, внимательно глядя под ноги. Это не то место, где хочется привлечь к себе внимание. Тебе надо просто идти, словно ты имеешь право здесь появляться. И сегодня судьба давала мне такое право. Я искала своего брата Эйса.

На пересечении авеню Д и Пятой улицы я увидела здание, которое он упоминал во время нашей последней встречи. Я должна сказать, что оно выглядело лучше остальных. После окончания Второй мировой войны начался строительный бум. Все хотели достойно встретить мальчиков, возвращающихся с фронта, и предоставить им хотя бы крышу над головой. В результате в Ист-Виллидж и по всему Нью-Йорку, где позволяла территория, появилось огромное количество дешевых низкопробных домов, как тот, в котором жила я, с проваливающимся полом, крошащимися фасадами и неисправной проводкой. Но этот дом выглядел надежнее своих соседей. Белые ступеньки вели на некое подобие террасы, украшенное доисторическими колоннами. У входа восседал чернокожий мужчина размером с хороший холодильник. Он полностью скрывал стул, на котором сидел, отчего создавалось впечатление, будто он висит в воздухе. На мужчине был свитер с надписью «Нью-Йоркские рейнджеры» и красная бейсбольная кепка, надетая козырьком назад. Его выцветшие джинсы отличались опрятностью и чистотой, а на ногах красовались кеды, доходившие ему до щиколоток. Мужчина притопывал ногой в такт неслышной мне музыке. Я стояла на нижней ступеньке и смотрела на него. Он уже давно наблюдал за мной. Я заметила, что он оценивает меня, словно спрашивая, кто я. Он кивнул мне, и три его черных подбородка колыхнулись в такт. Желтые глаза буравили меня, но ничего не выражали.

Было время, когда я с готовностью осудила бы этого человека. Я назвала бы его хранителем ключей от ворот, ведущих в ад. Наверное, его карманы набиты пакетами с кокаином, или что он там продает? Я бы бросилась прочь, чтобы моя ненависть не задушила меня. Но отношения между наркоманами и наркодилерами кажутся мне теперь слишком сложными, чтобы судить так поспешно. Откуда они взялись? От нищеты, от жестокого обращения, от расизма, от внутренней неуверенности, от боли. И наркоманами, и поставщиками наркотиков становятся по одним и тем же причинам. Даже я занимала в этой цепи определенное место. Разве не я давала Эйсу деньги? Я принадлежала сегодня этой улице.

– Чего тебе надо, девонька? – спросил чернокожий мужчина, и в его голосе послышались доброжелательные нотки. Его глаза превратились в щелки, а уголки губ невольно дернулись вверх.

– Я ищу брата. Его зовут Эйс.

Я и сама понимала, что мои слова звучат по-идиотски наивно.

Мужчина ухмыльнулся, и все его тело заколыхалось в такт тихому смеху.

– Если он здесь, то он тебе уже не брат.

Его слова прозвучали неожиданно мудро, и я внезапно ощутила смертельную обиду. У меня по щекам разлился густой румянец. Я прошла по ступенькам, и мужчина провел меня удивленным взглядом, словно он ожидал, что я убегу после его замечания. Поднявшись на самую верхнюю ступеньку, я оглянулась, и он равнодушно пожал плечами.

Это не первый раз, когда я пересекала порог подобного здания в поисках брата. Однажды, когда я была охвачена приступом беспокойства, я решила проехаться до Гарлема, до Испанского квартала. За Девяносто шестой улицей начинался новый мир, полный злости и отчаяния. Мимо с ревом мчались машины, в которых на полную громкость была включена музыка, везде слышался крик. Опасность там разливалась в воздухе, и небо грозило взрывом. Воздух Ист-Сайда не был наполнен такой жестокостью. Люди здесь двигались с ленцой, и, как мне показалось, гнев не переполнял их с такой силой, грозя вот-вот выплеснуться наружу. Но все равно, входя в дом, я испытывала страх. В темном вестибюле меня встретил запах немытых тел, плохо проветриваемого помещения и химической лаборатории. Я вдыхала настоящий яд. Отовсюду слышалось ворчание, тихие стоны, и вдруг где-то заработало радио или включили телевизор, – в этом охваченном лихорадочным сном доме голос диктора звучал, словно голос космического пришельца. Я нащупала путь к ступенькам, которые были освещены ненамного лучше, чем коридор.

Когда мы с Эйсом были детьми, наши спальни располагались в соседних комнатах. Стена между ними была такой тонкой, что я слышала малейший вздох брата, каждый шорох в его спальне. В доме до перестройки была одна большая детская, но мои родители решили разделить ее пополам при помощи общей ванной. Нам предоставили во владение целую галактику, которая была надежно изолирована от остальной части дома. Мои родители занимали большую спальню на первом этаже. Она выходила окнами в сад, который так любила мама. С младенческих лет у меня на прикроватной тумбочке стояла «радионяня», служившая средством внутренней связи, если бы мне вдруг понадобились родители. Если мне снился страшный сон или хотелось услышать их голос, то достаточно было бы включить ее и позвать их. Но если такое и случалось, если мне было одиноко или хотелось пить, или меня напугал кошмар, привидевшийся во сне, я бежала в комнату Эйса.

Я выскальзывала из кровати (мои шаги заглушал мягкий ковер на полу), а потом пересекала разделявшую нас ванную и оказывалась в спальне брата. В его окне всегда плясала тень от огромного дуба. Я помню его мерное дыхание, фигурки из «Звездных войн» на его полке над столом, запах детского шампуня «Джонсонс бэби», которым мы продолжали пользоваться даже после того как вышли из детского возраста. Я подталкивала Эйса ближе к стене и ложилась рядом, и он всегда просыпался.

– Ридли, – говорил он, и в его голосе я слышала и раздражение, и любовь, и согласие уступить, – иди в свою кровать.

– Да, да, сейчас я уйду, – неизменно отвечала я ему.

Он обнимал меня и проваливался в сон.

Я, наверное, никогда больше не спала так крепко, как в те ночи. Но все проходит, и мы вырастаем. Постепенно мы перестаем быть похожими на щенков, которые тычутся мордочками в поисках тепла другого тела. Взросление имеет свою цену: мы начинаем понимать свое тело и контролировать свои прикосновения к другим людям. Когда Эйс закрыл на замок свою дверь в ванную, я поняла, что не смогу больше приходить к нему и просить защиты от ночных чудовищ и страхов. В тот вечер мы утратили былую невинность наших детских отношений.

На втором этаже под моими ногами скрипнули половицы, и я поняла, насколько опасное предприятие я затеяла. Каждый следующий шаг давался мне с трудом, и я с ужасом ждала, что в любую минуту провалюсь вниз с грохотом и неприятными последствиями для собственного здоровья. Эйс упоминал, что его квартира находится на втором этаже и ее окна выходят на улицу. Он поселился с девушкой. Я нашла ближайшую дверь на той стороне дома, окна которой выходили на улицу, и постучала.

– Эйс, – позвала я тихо. – Это Ридли.

В ответ я услышала лишь тишину. Солнце осветило коридор, и мне показалось, что все здесь покрыто ржавчиной и пылью. В этот момент мимо здания промчалась машина, и я ощутила, как звуки музыки, резонирующие в колонках, пронзили кончики моих пальцев. У меня начало бешено колотиться сердце. Звуки голосов, которые я слышала при входе в здание, немедленно умолкли. Мне показалось, что стены и двери как будто затаили дыхание в ожидании моих дальнейших действий. За дверью кто-то шевельнулся. Кто-то прислушивался к звукам в коридоре точно так же, как я прислушивалась к звукам в комнате. В другом конце коридора я заметила шевелящуюся кучу мусора и безошибочно узнала раздающийся там писк. Я решила не обращать на него внимания, но тут крысы врассыпную бросились вдоль стен. Я снова постучала, на этот раз громче и настойчивее.

– Эйс! – отчаянно крикнула я, чувствуя, что нервное напряжение мешает мне дышать. – Прошу тебя!

Внезапно дверь открылась, и я вздрогнула от неожиданности. Один большой голубой глаз выглянул в щель, которую позволяла длина цепочки. На глаз свисали длинные космы немытых белых волос. Передо мной была женщина, которая в прошлой жизни, возможно, даже считалась хорошенькой. Сейчас ее серое лицо казалось покрытым смертельной усталостью, а глаз налился кровью.

– Он ушел, – ответила она на мой крик.

– Куда?

– Я похожа на его жену?

Я пожала плечами, не зная, что ответить. Глаз медленно моргнул.

– Я тебя знаю? – спросила незнакомка. – Мне кажется, что я тебя где-то видела.

Я снова пожала плечами. Затем я отрицательно покачала головой, чтобы она поняла, – наши с ней пути нигде не могли пересекаться. Глаз оглядывал меня снизу вверх. Вдруг что-то мелькнуло под ресницами. Сквозь голодный блеск проступило оживление.

– Ты та, которая спасла ребенка.

– Да, точно. Послушай, ты не знаешь, где может быть мой брат?

– Ты Ридли. Этот подонок даже не сказал мне, что ты и есть его сестра.

Я снова пожала плечами. Какой универсальный жест!

– Он только о тебе и говорит, – сказала женщина. Я услышала в ее голосе нотки зависти и ощутила, как мою душу наполняет детская гордость за то, что мне дали знать, – Эйс любит меня. Он рассказывал обо мне этой незнакомке.

Она закрыла дверь, чтобы распахнуть ее пошире, но затем снова остановилась на полпути. Теперь моему взору предстала половина ее тела: худая, можно сказать тощая, нога, затянутая в короткие шорты, одна плоская грудь, половина лица, серого и голодного, с квадратной челюстью, и все тот же один глаз, голубой и большой. Незнакомка была одета в кофту лавандового цвета, под которой угадывались все угловатости ее тела. Мне показалось, что она нарочно стала так, чтобы я видела лишь половинку ее фигуры. Как будто она хотела, чтобы я попыталась догадаться, как выглядит вторая ее часть. По сравнению с ней я выглядела краснощекой и полной сил, здоровой женщиной, которая хорошо питается и не знает в жизни никаких проблем. На ее лице, а также в шрамах и следах от уколов на руках была написана ее история: страх и желание убежать от реальности. Я пыталась вспомнить, говорил ли мне Эйс, как ее зовут?

– Я не видела его уже целую неделю, – сказала женщина.

Я вслушивалась в ее голос, надеясь, что она расстроена или взволнована. Но в нем не было никаких эмоций. Он звучал ровно, равнодушно. Ее лицо казалось мне маской недоверия, причудливо разрезанной пополам. Любой, кто бы ни встретился на ее пути, был намерен обидеть ее или оскорбить. Дело было только в том, кто сделает это сильнее и больнее.

– Как тебя зовут? – спросила я.

Она заколебалась, а потом ответила:

– Руби.

Когда она произнесла свое имя, в ней что-то смягчилось. Руби открыла дверь еще шире. Я заглянула в квартиру, но увидела только темноту.

– Рада с тобой познакомиться, – сказала я, понимая, как нелепо это звучит.

– Да, взаимно.

Мы секунду постояли в тишине, испытывая неловкость.

– Если ты увидишь Эйса…

– Я скажу ему, что ты его искала.

Я раздумывала, не предложить ли ей денег. У меня в кармане лежали две свернутые двадцатки, но что-то мне подсказывало, что этим поступком я могу обидеть Руби, хотя деньги были ей явно необходимы. Я кивнула и отвернулась.

Я уходила с непонятным чувством вины, как будто пыталась скрыться с места, где только что произошел несчастный случай. Я услышала, как Руби закрыла дверь, и поспешно спустилась по ступенькам вниз, к свету. Толстяк у входа был уже не один. Он разговаривал с двумя парнями, которые при моем появлении замолчали и уставились на меня. Толстый чернокожий мужчина улыбнулся мне хищной улыбкой, обнажив белые зубы, словно я подтвердила его предположения. Я отвернулась от него и направилась домой. Меня ослепило яркое солнце, и всю дорогу я видела перед собой только одно: глаз Руби, в котором читались голод и усталость.

Глава девятая

Я шагнула из холода в жарко натопленное помещение «Пяти роз». Моя раскрасневшаяся, покалывающая от пронизывающего ветра кожа словно начала оттаивать. За угловым столиком сидели двое копов, занятые сандвичами с мясными шариками и пармезаном. На бумажные тарелки щедро капал соус и расплавленный сыр. Увидев их, я вспомнила, что не ела целый день. Я провела на улице много часов, а день уже клонился к закату.

Это место казалось простым, без излишеств и украшений, но благодаря ароматам, доносящимся из кухни Розы, оно преображалось. Стены были обиты уродливыми деревянными панелями с темными дырами. Яркие лампочки еще больше подчеркивали неровности потолка, провисшего от многочисленных подтоплений. В пиццерии были шаткие столики, накрытые скатертями в краснобелую клетку, и неровно расставленные вокруг них коричневые пластиковые стулья. Над входной дверью криво висели часы с надписью «Пепси-Кола». На стене за старым кассовым аппаратом можно было увидеть сотни фотографий, пожелтевших от времени. Моя любимая фотография изображала Розу, с обожанием смотревшую на Роберта де Ниро, который лениво обнимал ее за плечи. На его лице была такая же улыбка, как в «Мысе страха», а в руке он держал кусочек пиццы, позируя для камеры. «Лучшая пицца в Нью-Йорке», – нацарапал он над своим автографом. Роза выглядела на фотографии молодой и счастливой. На ней была красная блуза, отсвет от которой падал на ее щеки. На ее лице сияла широкая, но нерешительная улыбка, как будто Роза ждала от жизни какого-то подвоха. За семь лет я ни разу не видела, чтобы она улыбалась или носила что-то яркое. Ее униформой были черные брюки и черная водолазка, постоянно присыпанные мукой.

Я прошла к прилавку, но Роза не подала виду, что заметила меня. Она вытащила из духовки пиццу на гигантском деревянном подносе и без усилий переложила ее на готовую форму. Таким же уверенным движением она отрезала два куска сицилийской пиццы, которая хранилась под стеклянным колпаком, и забросила их в печку. Я была такой предсказуемой, что мне уже даже не приходилось озвучивать свой заказ. Сделав это, Роза наконец подняла на меня взгляд.

– Так? – спросила она.

– Да, спасибо, – ответила я и протянула ей пять долларов. Роза нажала на кнопки своей скрипучей кассы. Ящик выскочил с громким и радостным треньканьем: «Дзинь! Я жду ваших денег».

Роза была миниатюрной женщиной, хрупкой, сутулой, с мелкими ястребиными чертами лица. Все краски, которые сохранила та старая фотография, казалось, исчезли без следа, и Розе ничего не оставалось делать, кроме как превращаться в серые руины. Она производила впечатление человека, который полностью положился на судьбу и не хочет предпринимать никаких усилий, чтобы что-то изменить. Будь ее воля, она взвалила бы себе на плечи десятитонную глыбу и несла ее. Есть такая порода людей, которые воспринимают жизнь как темницу, зная при этом, что ключ от нее привязан к цепочке, висящей у них на шее.

Раньше я пыталась завести с Розой разговор, но вскоре отказалась от всяких попыток сделать это. Но я не испытывала из-за этого никакой обиды. И сейчас я молча ждала, когда она разогреет пиццу, как вдруг Роза первой нарушила молчание и заговорила:

– Мужчина, – произнесла она, взглянув на меня карими, окруженными миллионом морщин, похожими на бусинки глазами, с голубым налетом усталости на белках. Губы у Розы были сжаты в одну прямую линию. – Он тебя искал.

– Кто? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как обычно, хотя у меня сразу начало противно сосать под ложечкой.

Роза пожала плечами.

– Я не знаю.

– Что он сказал?

– Он просил позвонить. Говорил, что у тебя есть его номер.

Я подавила острое желание оглянуться и внимательно осмотреть лица людей на улице. В моей душе поселилось чувство страха. Я заметила, что копы уже ушли. В этот момент Роза вручила мне пиццу в белом бумажном пакете.

– Бесполезный мужчина, – сказала она мне, решительно покачав головой. – Он не принесет тебе добра.

Ее слова заставили меня похолодеть от ужаса. Когда я вышла из пиццерии на улицу, я ощущала себя невероятно уязвимой. Мне казалось, что я отличаюсь от остальных людей, как пришелец отличается от землян. Мимо меня шли люди. Некоторые несли в руках портфели с бумагами, другие спешили мимо, закинув за спину рюкзаки. Вот кто-то прокатился мимо на роликовых коньках. Какой-то бездомный парень уселся на обочине дороги на другой стороне улицы. На Первой авеню было полно машин. Повсюду раздавались автомобильные гудки. Сигнал светофора показывал: «Хода нет». Все вокруг казалось нормальным и обыденным. Только я изменилась навсегда.

Всего полторы недели назад я стояла на углу этой улицы, потом я заметила Джастина, который мог попасть под машину, и все в моей жизни перевернулось с ног на голову. Я прошла несколько шагов от пиццерии до дома, и этот знакомый маршрут вдруг показался мне многокилометровым, потому что по пути я отмечала каждую деталь. Я смотрела на лица незнакомых людей, и меня охватывала зависть: ведь они могли ни о чем не задумываться. Они точно знали, кто они и откуда родом… Вдруг даже в шуме улицы мне почудился рев надвигающейся опасности, словно что-то темное подстерегало меня за углом, скрытое фасадами однотипных зданий. Я поняла, что за мной следят. Я быстро направилась к входной двери, открыла ее своим ключом, а затем поспешно проскользнула внутрь. Мне в затылок смотрели чьи-то глаза. С грохотам захлопнув дверь, я пошатнулась, потому что меня охватила дрожь. Словно кто-то копал мне могилу.

* * *

Гораздо позже, уже ночью, меня разбудил телефон. Я знала, что это Эйс, еще до того как подняла трубку.

– Я слышал, что ты меня искала. – Его голос звучал как голос незнакомца, который звонит мне из-за океана. – Это не самое лучшее из того, что ты могла сделать, Ридли.

Я ничего не стала отвечать, подумав, как смешно это выглядит со стороны: мой брат-наркоман дает советы, как мне себя вести. Конечно, это не смешно, а скорее грустно.

– Что случилось? – Эйс первым нарушил молчание, когда оно затянулось дольше чем на минуту.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Ну, говори.

Нет, мне надо было увидеть его лицо, заглянуть в его глаза. Он так ужасно говорил по телефону. Я не ощущала его присутствия, его мыслей, его настроения. Хотя, должна признать, что и с глазу на глаз нам редко удавалось добиться понимания.

– Нет, Эйс, мне необходимо увидеть тебя.

Снова тишина в ответ. Наши разговоры с братом, как правило, состояли из пауз и неловкого обмена какими-то общими фразами. Я слышала дыхание Эйса, шум улицы, и догадалась, что он говорит из таксофона. Я посмотрела на дисплей с определителем номера и прочла: «недоступен». Это слово так больно полоснуло меня, как будто речь шла о жизненно важном событии. Я поняла, что обречена на бесконечное одиночество.

– Встретимся на Западной Четвертой, – наконец выдавил из себя Эйс, словно его благородная половина одержала нелегкую победу над темной стороной его натуры.

– Когда? – Я посмотрела на часы, которые показывали половину второго ночи.

– Приезжай прямо сейчас.

– Хорошо.

Уже через десять минут я была одета и готова к выходу. На Первой авеню я поймала такси, и водитель довез меня до Двенадцатой авеню. Мы ехали в южном направлении. Все вокруг дышало тишиной и покоем. Вторая авеню отличалась тем, что давала вам ощущение одиночества и заброшенности, и я не могла не признать справедливость такого определения. Мы миновали церковь Святого Марка, бар… Люди, не имеющие представления о Нью-Йорке, часто называют его городом, который не спит. Но это не так. Нью-Йорк спит, но только по-особому. Он впадает в легкую дрему. Шторы на окнах задергиваются, а ворота закрываются.

Я заметила мужчину в твидовом пиджаке, который шел по улице. Он плотно закутался, словно хотел укрыться от ветра, хотя погода стояла безветренная. Он шагал очень быстро, на его лице застыло отсутствующее выражение, и все его тело было немного наклонено вперед. Он смотрел прямо перед собой. Одинокие люди, идущие в поздний час по улице, всегда кажутся странными, уставшими, пьяными или потерянными. Они движутся, окутанные аурой беспокойства. Наверное, я могла бы объяснить появление одинокой фигуры на улице, только если бы речь шла о загулявших студентах, а остальные казались мне либо объятыми наркотическим дурманом, либо перегруженными жизненными заботами и проблемами настолько, что обстоятельства безжалостно выгоняют их из дому в неурочный час. Мне всегда не давала покоя мысль о том, что может стать причиной ночных прогулок одиноких людей. И вот я стала одной из них. За исключением того, что я передвигалась в такси и меня донимала легкая головная боль. Глазам было больно смотреть, но я списывала свое состояние на бутылку вина, выпитую накануне.

Я никому не рассказывала о фотографиях и записках, кроме Джейка и родителей. Но после того как Роза сообщила мне, что меня искали, я больше не могла нести эту ношу в одиночестве. Мое сознание отказывалось принимать реальность. Мужчина на лестничной клетке вчера вечером… Был ли это тот же самый человек, который разыскивал меня позже? Я вспомнила о записке, подброшенной мне под дверь утром: «Они соврали». Означало ли это, что он знал о моей встрече с родителями? Но если так, то как ему удалось догадаться о предмете разговора, который проходил за закрытой дверью? Или это означало нечто другое, скрытое от моего понимания? Я думала, что нужно поговорить с Джейком, рассказать ему о том, что кто-то разыскивал меня в пиццерии. Но потом я решила не делать этого. Мне необходимо было побыть одной. Побыть в знакомом пространстве, в окружении знакомых вещей и привычных лиц.

Погрузившись в невеселые размышления о будущем, я даже не заметила, как мы доехали. Водитель остановился возле кафе. Стук в окошко заставил меня очнуться. Я заметила Эйса, который склонился возле дверцы машины. Он открыл дверь, придерживая ее, пока я не выйду, а я в это время заплатила шоферу и выскользнула на улицу.

Эйс выглядел молодцом, почти здоровым, если не считать землистого оттенка кожи и худобы. Джинсы на нем висели, но были чистыми. Поверх черной водолазки он надел куртку байкера. Мой брат поцеловал меня, и меня кольнула его отросшая щетина. От него пахло перечной мятой. Я приняла это внимание к личной гигиене за хороший знак, потому что, поверьте мне, от моего брата не всегда пахло «духами и туманами».

В самом кафе было полно народу, который возвращался из клубов. Было много и таких, кто просто желал подкрепиться блинчиками или чизбургерами. Мы прошли в отдельную кабинку. Меню предлагало попробовать пирог с лаймом, пирожные и сырные шарики. В воздухе пахло сигаретным дымом, растопленным маслом, сбежавшим кофе и кленовым сиропом. Все посетители кафе оживленно переговаривались, и столовые приборы весело позвякивали о тарелки.

Эйсу не нравилось, когда я смотрела на него в упор. Он говорил, что тогда у него создавалось впечатление, будто я изучаю его, и он по-своему был прав. Я искала знаки, которые подтверждали бы, что его состояние улучшилось, или же, наоборот, он окончательно потерял вкус к жизни. Я хотела увидеть, что он готов вернуться к нормальной жизни, что его тайное существование в какой-то жалкой дыре, скрытой от посторонних глаз, подходит к концу и он вот-вот выберется на свет божий. Мне казалось, что Эйс бродит по темным коридорам и тщетно зовет меня. Поэтому я постоянно бросала на него взгляды, старательно замечая новые следы от уколов, синяки, раны, что угодно… Я хотела получить ответ на вопрос: «Сколько еще он протянет?» Я хочу сказать, что не имею ни малейшего представления, сколько составляет средняя продолжительность жизни наркомана. Я действительно этого не знаю.

– Что случилось, Ридли? Ты выглядишь уставшей.

Я рассказала своему брату обо всем, что со мной произошло, и только пару раз меня прерывало появление официантки, которая приняла наш заказ, а потом принесла чизбургеры, картофель фри и шоколадные коктейли. Эйс на протяжении всего этого времени не сказал ни единого слова. Он сосредоточил свой взгляд на скатерти с золотыми нитями, а потом уставился на тарелку, стоявшую перед ним. У него явно не было аппетита, потому что он едва прикоснулся к принесенным блюдам.

– Но что тебе сказали мама и папа? – спросил он, осторожно подбирая слова.

Я пересказала наш разговор, насколько я его помнила.

– Я уехала, поверив им. При этом я чувствовала себя очень глупо. У меня было ощущение, что они считают меня неуравновешенной.

Эйс хмыкнул и кивнул.

– У них талант внушать людям такое ощущение. – Он не скрывал горечи. – Что же изменилось?

Я рассказала ему о том, что получила вторую записку и вырезку из газеты. Мой брат лишь покачал головой, когда я вновь посмотрела на него.

– Что?

– Ридли… – Он взглянул в окно на Шестую авеню, где поток машин становился все реже. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Потому что… Я не знаю. Я испугалась.

Эйс тяжело вздохнул и взглянул на свои ладони. Я старалась не смотреть на следы от уколов на его руках. Я боялась представить, на что будет похоже его тело, если он решит использовать вены там.

– Тебе не понравятся ответы на эти вопросы. Поверь мне.

Несмотря на отчаяние последних двух дней, я по-прежнему верила, что все это какая-то чудовищная ошибка. Так после аварии иногда кажется, что произошедшее было не наяву, а во сне. Я все еще висела над пропастью. Я отправилась на поиски своего брата, надеясь, что он развеет мои сомнения, что он скажет: «Я понятия не имею, о чем ты говоришь». Я хотела, чтобы он назвал меня сумасшедшей и попросил денег. Это стало бы моим последним связующим звеном с моим иллюзорным прошлым.

– Эйс, – начала было я, но он остановил меня движением руки.

– Спроси папу о нашем дяде Максе, – с ударением на «нашем» произнес Эйс. Он говорил с горечью. Я никогда не могла объяснить этой странной вражды между Эйсом и Максом. Мой брат испытывал ревность из-за отношения дяди Макса ко мне. – Спроси его, Ридли. Так и попроси: «Папа, расскажи мне о дяде Максе и всех его проектах». Больше мне нечего тебе сказать.

– Но…

– Мне пора уходить, малышка, – сказал Эйс, поднимаясь.

Моя жизнь превратилась в сплошной хаос. Меня охватил страх, что я никогда больше не увижу своего брата. Но самыми сильными чувствами, которые я испытала, были злость и гнев. За то, что он готов был бросить меня вот так, посреди ночи, в таком состоянии.

– Эйс, – с отчаянием произнесла я, и мой голос показался детским даже мне самой, – ты не должен бросать меня! Ты не можешь так поступить!

Эйс посмотрел на меня и покачал головой. В его глазах была пустота, усталость и, хоть я и боялась это признать, апатия.

– Ридли, я призрак. Меня здесь нет, я не существую.

Две девушки, сидевшие рядом с нами, прекратили свой разговор. Я догадалась, что они внимательно прислушиваются к тому, о чем мы говорим. Я почувствовала облегчение из-за того, что не видела их лиц, скрытых перегородкой. Я не могла остановить поток слез. Снова и снова меня охватывало знакомое ощущение восхищения и ненависти по отношению к Эйсу. Герой превращался в жалкое слабое существо, но обратное превращение происходило так же быстро. Прометей, который боялся огня, Атлант, который уронил небо.

– Если у тебя хватит ума, то ты постараешься забыть обо всем, что узнала. Живи, как жила. А от этого человека, который так настойчиво напоминает о себе, тебе лучше всего скрыться, чтобы он не смог тебя даже найти.

Я кивнула в знак согласия, так как не могла заставить себя произнести ни слова. После этого я засунула руку в карман и протянула Эйсу деньги, которые заранее приготовила для него. Он взял их, хотя ему было неловко, и с тоской посмотрел на входную дверь. Вставая, он задержался на мгновение, словно боролся с каким-то искушением, но потом решительно направился к выходу.

– Я люблю тебя, – сказала я ему вслед, не поднимая на него глаз.

– Я знаю, но не понимаю, за что.

Я сидела в кабинке и наблюдала, как мой брат исчезает из виду. Он шел вниз по Четвертой авеню. Даже когда мои глаза уже не различали его фигуру, я вглядывалась в ночь, веря, что могу вернуть его себе силой своего взгляда. Но ничего не вышло. Я положила голову на руки, и слезы начали капать на ткань моего жакета.

– Эй.

Я подняла голову. Передо мной стоял Джейк. Не говоря ни слова, он молча скользнул на место, которое только что занимал Эйс. На Джейке была черная джинсовая куртка, надетая поверх серой футболки. Я быстро вытерла слезы, не желая, чтобы он заметил, что я плакала.

– Это совпадение? – срывающимся голосом обратилась я к нему.

Я была уверена, что веки у меня в этот момент были красными.

– Нет.

Я задумалась.

– То есть ты за мной следил.

– Я боялся, что ты потеряешь голову. Все-таки ты решила узнать все до конца. Я подумал, что ты отправилась на встречу со своим так называемым отцом, а время-то – середина ночи.

Я ничего не ответила, и тогда Джейк добавил:

– Я решил, что тебе может понадобиться поддержка.

– Значит, ты следил за мной, – повторила я. Я даже не могла бы сказать наверняка, чего в моем голосе было больше – страха, недовольства или приятного удивления.

Наверное, все-таки я склонялась к тому, чтобы выразить свое недовольство.

– Кто это был? – спросил Джейк, наклоняясь к окну, как будто надеялся увидеть за ним Эйса.

Я никогда в своей жизни не сталкивалась с такой ситуацией и не знала, как правильно на нее реагировать. Но я никогда не относилась к той породе отчаявшихся и неуверенных в себе женщин, которые находят такое поведение мужчины сексуальным. Нет, наоборот. Мне оно представляется как неуважение к женщине и действует на меня как холодный душ. Я ощутила смущение. С одной стороны, Джейк дал мне понять, что переживает из-за меня, но с другой – ему никто не давал права вмешиваться в мою личную жизнь, и у меня было огромное желание смахнуть прямо на него остатки шоколадного коктейля.

– Не знаю, какое отношение это имеет к тебе, – наконец сказала я.

Мои слова прозвучали еще грубее, чем я ожидала.

В кафе вдруг воцарилась тишина. Я оглянулась. Большая компания разошлась. Огни, мигающие под самым потолком, отбрасывали неровный свет на лица людей, сидевших в зале. Возле двери расположилась какая-то парочка, увлеченная разговором. Двое панков были заняты своей картошкой фри. Их оранжевые пальто (модные в позапрошлом сезоне) казались какими-то обвисшими. Пожилой мужчина попивал кофе, а за стойкой стояла официантка, плоскогрудая девушка с редкими волосами, вся в прыщиках. Она притворялась, что занята чтением романа, но на самом деле внимательно прислушивалась к нашему разговору.