Текст книги "Непокорная жена слепого ярла (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Непокорная жена слепого ярла

Глава 1

Ледяная вода обжигала до боли. Необоримая сила тянула вниз, и ни отчаянные бултыхания, ни спасжилет – ничто не могло с ней тягаться. Шум в ушах – крови, воды? Стальной обруч сжимал грудь – воздуха! Хотя бы глоток! Темнело в глазах, силы убывали по экспоненте… И перед внутренним взором проносилась отнюдь не вся прошлая жизнь, а так. Отрывок.

***

– Инга! Ну правее сядь! Ещё правее! – Да я упаду, – пробурчала я под нос, однако подчинилась. Спорить с Дашкой было делом бесполезным – проверено со времён первого класса. – Вот, наконец-то! Лучшая и единственная подруга довольно улыбнулась и навела на меня камеру, состоявшую, казалось, из одного объектива. «А ты как хотела? – риторически вопрошала Дашка, готовя эту махину к прогулке по насыщенно-синим водам Согне-фьорда. – Такую красоту надо снимать на нормальный фотик, а не лапоть какой-нибудь!» Нет, я не возражала: виды высоких, изрезанных берегов «Королевского фьорда» были настоящим удовольствием для глаз. А если бы объективу удалось поймать радугу над зеркальными водами, с каким удовольствием потом пересматривались бы эти фотографии в серой Москве! – Инга, замри! Вот прямо с таким задумчивым лицом. Супер! Ещё кадр и… Ага, точно! Вставай. Вон туда, на край, и вполоборота ко мне. – Хэй! Фрёкен! Не выдумывайте! Я извиняющеся улыбнулась седовласому капитану, сердито кричавшему нам из-за штурвала маленькой яхты и всё-таки встала у низкого поручня. Дашка чужое возмущение вообще проигнорировала (чему очень способствовало её незнание норвежского). – Блин, этот спасжилет всё портит, – пожаловалась она. – Инг, может, снимешь его? На секундочку. – Тогда капитан нас с тобой с борта снимет, – наконец воспротивилась я подругиному энтузиазму. – Даш, это безопасность. – Угу. – Дашка была разочарована, но против лома нет приёма. – Ладно, стой так. Только голову чуть запрокинь, чтобы вот это «волосы назад». Ага, ага, так. И мечтательную улыбку, как ты умеешь. Я послушно улыбнулась, и в то же мгновение случилось непредвиденное.

Яхту качнуло. Подошва ботинка проскользнула по металлу палубы, налетевший порыв ветра толкнул меня в грудь… И я сама не поняла, как вышло, что перевалилась за ограждение.

Не больше двух секунд полёта спиной вперёд, сильный удар, обступившая вокруг вода, пузырьки вверх, пятно солнца над головой и… И меня, словно поплавок, выплюнуло наружу – не зря капитан самолично проследил, чтобы все пряжки жилета были застёгнуты как полагается. – Инга! Держись! Чего у Дашки не отнять, так это присутствия духа. На воду рядом со мной плюхнулся спасательный круг, а над яхтой уже неслось: – Спустить шлюпку! Человек за бортом! Мне оставалось просто дождаться, пока помощник капитана (он же единственный матрос) спустит на воду шлюпку и вытащит меня. Но я решила подплыть к кругу, начала подгребать в ту сторону, а проклятое средство спасения стало, как нарочно, дрейфовать в противоположную. Я почти схватила его за леер, как вдруг… – Инга, берегись!

Как так? Только что вода была спокойной, почему она внезапно стала закручиваться воронкой, будто на дне выдернули затычку стока? – Инга! Круг отбросило в сторону. Я торопливо заколотила по воде руками и ногами, стремясь скорее отгрести прочь от водоворота. – Фрёкен! Не сопротивляйтесь! По касательной, он сам вас выпустит! Но стремительно росшая воронка совсем не собиралась отпускать кого бы то ни было. Она тянула вниз, будто какое-нибудь мифическое чудище. Я успела глотнуть воздуха, а затем меня повлекло в глубину, всё дальше и дальше от тусклого солнечного пятна. «Помоги…» И тогда случилось чудо.

Глава 2

Точно так же, как меня тащило вниз, неведомая сила вдруг поволокла вверх. Куда-то исчезли кроссовки, спасжилет, облеплявшие ноги джинсы, тяжёлый от воды вязаный свитер. Но и кислорода в лёгких уже не осталось, и, больше не владея собой, я вдохнула.

Только не воду – голова моя успела прорвать границу между двумя стихиями. Волосы облепили лицо, но, распахнув глаза и глотая открытым ртом благословенный воздух, я увидела над собой низкое, пасмурное небо. И почти сразу получила удар волной – фьорд больше не был зеркалом для облаков и зелёных холмов. Я инстинктивно забарахталась: жажда жизни вскрыла последний резервуар сил. Рядом из воды вынырнула какая-то тёмная штука, и я как-то сумела ухватиться за неё. Штука оказалась деревянной бочкой и держала над водой не хуже спасательного круга, вот только руки мои слабели всё сильнее, а напрочь замёрзшие ноги (по ощущениям – протезы) работали всё медленнее. То и дело нас с бочкой окатывало волнами; холод подбирался к сердцу. «Всё-таки конец». У меня не осталось сил даже на эмоции, потому мысль прозвучала абсолютно равнодушно. Но когда до слуха донеслись какие-то крики, я всё же немного встрепенулась. Люди? Или это галлюцинации, а есть лишь рокот волн, разбивающихся о камни… О камни? Это же берег! Значит, и люди, значит, меня заметят! Надежда вспыхнула в груди золотым огоньком, однако её почти сразу погасило ледяной водой усталой обречённости: заметят, только будет уже поздно. И возразить на это было нечего.

Набежавшая сзади волна подхватила меня и бочку, понесла вперёд, и я не удержалась. Разжала пальцы, соскользнула с мокрого деревянного бока и с головой ушла под воду. Ударилась коленями о камни, попыталась оттолкнуться – и внезапно взлетела из воды, подхваченная какой-то неведомой силой. – Pike! – послышалось как из дальнего далёка, и мозг с запозданием перевёл: «Девка!». Потом сказали ещё что-то, что я не поняла, и меня самым грубым образом перекинули через плечо. От давления на живот изо рта плеснула вода, однако мой спаситель (точно ли?) не обратил на это внимания. Болтаясь у него за спиной, я видела, как вода сменилась береговой галькой. Чуть-чуть приподняла голову, выхватывая взглядом хмурый пейзаж: бурные воды фьорда, серые скалы, свинцовое небо. И провалилась в благословенную темноту глубокого обморока.

***

Не знаю, сколько я была без сознания, но вряд ли долго. Очнулась оттого, что меня, как мешок с картошкой, свалили на жёсткое и колкое. Разлепив глаза, я обнаружила перед носом еловые ветки, а когда закопошилась в попытке увидеть больше, меня накрыло что-то тяжёлое и неприятно пахнувшее хлевом. – Лежи! – прикрикнули на меня грубым мужским голосом, и я сочла за лучшее послушаться. Даже с туманом в голове было понятно: происходило что-то из ряда вон. А поскольку ни бить, ни бежать я не могла, оставался только третий путь. Замереть и постараться скорее вернуть себе хотя бы подобие ясного сознания.

Рядом раздались гортанные выкрики, и то твёрдое, на чём я лежала, качнулось. Противно заскрипело, пришло в движение, затряслось по кочкам, и я подумала, что это, должно быть, телега. С деревянными колёсами и запряжённая унылой лошадью с опухшими бабками и торчащими рёбрами. А накрыли меня старой шкурой какого-нибудь барана – вонючей, но ещё более или менее берегущей тепло. Вот только чтобы согреться, мне сейчас требовалось что-то посерьёзнее. От холода и всего пережитого зубы клацали так, что я боялась откусить язык. Меня трясло и одновременно тошнило от качки и забивавшего нос запаха. Голова раскалывалась, еловые иглы впивались в тело. Укрыться целиком получалось, только максимально съёжившись и поджав босые ноги, холодные, как ледышки.

Босые ноги. Ни джинсов, ни свитера – вместо них какое-то рубище, спасибо, хоть до щиколоток. Мокрые сосульки длинных волос – это у меня-то, совсем недавно отрастившей «пикси» до подобия каре! Странные люди, разговаривающие на смутно похожем на норвежский языке, странная телега, спасшая меня бочка, резко переменившиеся погода и пейзаж. «Господи, что со мной случилось?!» Но ответ пока взять было неоткуда: мне не хватало сил элементарно приподняться и осмотреться. И потому я, дрожа, корчилась под шкурой, беспомощная и паникующая, а скрипучая телега увозила меня всё дальше и дальше.

Глава 3

– Stopp! Раздавшийся рядом возглас выдернул меня из страдальческого забытья. Неужели приехали? Но куда? Я закопошилась, однако ватные мышцы не позволили даже приподняться на локте. Потому мне оставалось лишь слушать: скрипы, голоса, прочий непонятный шум. Смысл того, о чём говорили, улавливался с трудом: вроде бы привезших меня мужчин с чем-то поздравляли и вообще всячески выражали радость. Но в честь чего были эти поздравления? Касались ли какие-то из фраз конкретно меня? Я не понимала и оттого паниковала всё сильнее.

И настал момент, когда телега остановилась окончательно, а потом чья-то рука резко сдёрнула с меня шкуру. – Хо! – воскликнул кто-то довольный и добавил несколько слов, из которых я разобрала только «добыча». Инстинкт самосохранения призывал замереть, притвориться бессознательной, мёртвой, какой угодно, лишь бы не трогали! Но я всё же повернула голову и, щуря слезившиеся глаза, сфокусировалась на длинноволосом широкоплечем бородаче. На нём был плащ глубокого синего цвета, отчего взгляд бородача казался нереально голубым. Вот только смотрел на меня незнакомец, как на бессловесную скотину: словно море подкинуло ему овцу или корову, и теперь он оценивал, много ли получит с этого шерсти или молока. – Несите к старой Агде, – наконец постановил он и добавил ещё фразу, смысл которой я не поняла. Затем переключился на громкое обсуждение чего-то, вроде бы связанного с бочками, а передо мной возник другой бородач. Помоложе и без плаща поверх коричневой туники, но тоже широкоплечий, тоже светло-русый и тоже с равнодушным взглядом покупателя скота. Подхватил меня, словно я ничего не весила, закинул на плечо (уж не он ли вытащил меня из воды?) и куда-то понёс. Я успела разглядеть высокий частокол, широкий утоптанный двор, длинное и низкое здание из тёмного от времени дерева, а затем мой носильщик с шумом распахнул какую-то дверь и крикнул: – Агда! Шагнул через порог (я едва не врезалась головой в дверной косяк) и внёс меня в пахнувший дымом и чем-то кислым полумрак. Добавил ещё несколько слов, на которые незамедлительно откликнулся визгливый старческий голос: мне были явно не рады. Однако бородач претензии благополучно проигнорировал и самовольно сгрузил меня на какую-то жёсткую поверхность. Женский голос взвился едва ли не бранью – пусть слов я разобрать не могла, общее настроение улавливалось отлично. Впрочем, бородачу на всю экспрессию было начхать из стратосферы. – Ульрик, бу-бу-бу, тебе, бу-бу-бу, – только и ответил он с такой интонацией, что без труда считывалось: все вопросы к Ульрику. На чём, собственно, бородач и вышел, поленившись закрыть за собой дверь. Женский голос выдал явно непечатную характеристику: как я подозревала, всем, начиная с меня и заканчивая упомянутым Ульриком. Затем в светлом прямоугольнике дверного проёма возникла низкая скрюченная тень, и дверь с шумом захлопнулась. Полумрак стал гуще, но ненадолго: охапка веток, брошенная на мерцавшие, казалось, прямо на полу угли, заставила взметнуться рыжее пламя, и комната наконец осветилась.

Она была невелика и совершенно без окон. У противоположной стены я заметила широкую лавку и поняла, что на такой же лежу сама. Огонь же, как выяснилось, горел не на полу, а в обложенном камнями очаге прямо посреди комнаты. От него почти сразу пошло приятное тепло, и меня как будто стало меньше трясти. А потом золотой свет заслонила всё та же тень, и я разглядела хозяйку этого места.

Агда выглядела не просто древней старухой, а настоящей Бабой-Ягой. Из-под красной косынки у неё во все стороны торчали клочья седых волос, морщинистое лицо было тёмным, словно печёное яблоко, а крючковатый нос украшала крупная бородавка. Да и взгляд чёрных, агатами блестевших глаз прожигал так, что мне даже в моём состоянии захотелось скатиться с лавки и затаиться под ней, как мышь под веником. Угадав произведённое впечатление, старуха недобро осклабилась, демонстрируя единственный сохранившийся во рту зуб, и коротко велела: – Снимай. Что снимать? Зачем? Я ничего не понимала. Агда ещё раз ругнулась, и сама взялась стаскивать с меня мокрое рубище. – Нет! Вы что делаете?! Конечно, у меня вышел жалкий сип, и, конечно, моё слабое сопротивление было полностью бесполезным и больше утомило меня, чем помешало старухе. Однако та всё равно разозлилась. Последним грубым рывком сдёрнула мою жалкую одёжку, рявкнула что-то злое да так и замерла, уставившись мне на грудь. Я тоже поспешно опустила взгляд, позабыв прежде всего прикрыться. Тело как тело, только синяков и ссадин много. А потом я тоже заметила это.

Глава 4

Прямо над левой грудью – маленький тёмный значок из трёх пересекающихся треугольников. Символ валькнут, переводная татуировка, которую я налепила буквально за день до роковой экскурсии по водам Согне-фьорда, проиграв Дашке абсолютно дурацкий спор. – О-о-о, – протянула Агда, и её устремлённый на меня взгляд из сердитого стал задумчивым. Затем старуха коротко кивнула каким-то своим соображениям и отошла в угол комнаты. Я же, спохватившись, сжалась и беспомощно обхватила себя руками в последнем жесте защиты.

Между тем Агда откинула крышку большого сундука, вытащила оттуда длинную светлую рубаху и метко швырнула её в меня: – Одевайся! Я не заставила повторять дважды. Вот только сил в руках было так мало, что запуталась в горловине и рукавах, и старуха, бурча что-то нелестное, помогла мне одеться. Затем распорядилась: – Держись, – и, поддерживая за пояс, фактически перетащила меня на соседнюю лавку, где уже лежал тощий тюфяк. Я почти рухнула на него, и Агда незамедлительно навалила сверху два шерстяных одеяла и какой-то мех. Пробурчала: – Лежи смирно, – и исчезла из поля зрения. А я послушно закопалась под одеяла с головой и наконец-то закрыла глаза, которые начал раздражать даже неяркий свет очага. Нос уже был плотно заложен, в горле характерно першило. «Господи, только не воспаление лёгких! – пронеслось в голове. – Я же умру без антибиотиков!» А затем меня накрыло болезненное забытьё.

Я плохо запомнила следующие события. Мне было то безумно жарко, то столь же безумно холодно; голова разрывалась так, что не повернуть, из носа текло, в горло словно натолкали стекла. Агда то и дело подносила мне питьё: то подогретое молоко, то что-то сладко-медовое, то горькое до тошноты. Следила, чтобы я не скидывала одеяла, таскала на себе в угол, где стояло ведро с нечистотами – словом заботилась, будто это не она ругательски ругалась, когда меня притащили к ней.

И я пошла на поправку. Очень медленно, но неуклонно. И чем меньше мозги напоминали аморфное желе, чем больше я думала над тем, что же со мной случилось, тем сильнее боялась того момента, когда Агда решит: её пациентка вполне здорова.

Конечно, можно было убеждать себя, будто водоворот протащил меня какими-то скальными туннелями и выкинул у поселения безумных реконструкторов, какой-нибудь секты или общины, живущей «как в стародавние времена». Но как сюда вписывались вдруг отросшие волосы и рубище вместо современной одежды? И точно ли я увижу своё отражение, если посмотрюсь в зеркало… или хотя бы просто гладкую поверхность воды? Да и валькнут у меня над грудью больше не походил на переводную картинку. Он был пусть маленькой, но татуировкой – а я бы в жизни не стала делать себе настоящее тату.

Вот и получалось, что со мной произошло нечто из области фантастики. Я перенеслась в прошлое… или в место, очень похожее на прошлое суровой и прекрасной Норвегии. И не стоило питать иллюзий относительно моей будущей судьбы: чужестранцам в эту эпоху была уготована единственная участь – рабство. То есть тяжёлая и грязная работа, дурная еда, холод, насилие и никакого просвета. Никакой надежды. От таких мыслей меня вновь начинало трясти, как в лихорадке. «Не вернуться, – отстукивало в висках. – Я здесь навсегда – одна, совсем одна! Я не вынесу, не вынесу!»

И единственными якорями, державшими меня на плаву, были две фразы. Строчка из песни: «Кто испугался – уже побеждён» и знаменитая цитата Франкла. «Выжили те, кто сфокусировался на своих делах, без ожидания, что ещё может случиться».

Усмиряя острые приступы паники, я старалась дышать ровнее и говорила себе: спокойно. Меня не швырнули в барак, не нагрузили сразу работой, а стали лечить. Дали мне, пусть и невольно, время на адаптацию. И надо этим пользоваться. Прислушиваться, наблюдать, копить силы, анализировать. Мне повезло: я более или менее знала норвежский, а значит, могла быстрее разобраться с языком, на котором говорили в этом месте и времени. У меня были знания человека двадцать первого века – пока, разумеется, совершенно бесполезные, но кто знает, что будет дальше? Главное, не паниковать. Выкарабкаться из болезни. Как можно быстрее вникнуть в окружающую действительность. А уже потом искать пути жить, а не выживать.

Так меня качало от смертельного отчаяния до надежды и обратно, а организм мало-помалу восстанавливал силы. И, естественно, Агда не могла этого не замечать. Потому однажды настал момент, который я предвидела и которого ждала с замиранием сердца. Выпоив мне лекарство, старуха не ушла заниматься делами по хозяйству, а придвинула к лавке треногий табурет, села и пристально на меня уставилась. – Вижу, лучше тебе, – не спросила, а констатировала она. – Ну, говори. Кто такая? И откуда у тебя, – она больно ткнула пальцем мне в плечо, – этот знак?

Глава 5

– Я не помню. Обдумывая своё незавидное положение и логичные вопросы, которые будут заданы (пусть не хозяевами, которым параллельно, а такими же рабами), я решила, что амнезия – лучший ответ на всё. Не знаю, не помню, и кто поймает на лжи? Если мне действительно всё ново в этом месте. – Не помнишь? – Агда сузила глаза и резко, как хлыстом ударила, спросила: – Твоё имя? – Не помню. Мне ужасно не хотелось терять последнее напоминание о том, кто я есть, однако для соблюдения правдоподобия требовалось быть последовательной. – Хм. Старуха поджала губы. Несколько секунд молча изучала меня своим фирменным взглядом Бабы-Яги и вдруг выдала фразу на необычном напевном языке. Оценила мою неприкрытую растерянность, поморщилась и постановила: – Будешь Сиарой. Добавила ещё фразу, из которой я разобрала «родина» и «тёмные волосы». Затем поднялась с табурета и, на себе показав место, где у меня был валькнут, приказала: – Никому не показывай. Я молча кивнула, и Агда занялась готовкой. Можно ли было считать, что первое испытание пройдено успешно? Я хотела надеяться, что да. А ещё остро поняла: надо вплотную заняться изучением здешнего языка. Да, так возрастёт шанс нарваться на более пристрастный допрос, но полноценно понимать, о чём говорят окружающие, гораздо важнее.

И потому тем же вечером, похлебав сваренную Агдой жидкую кашу из полбы («Без ГМО! – глумился внутренний голос. – Супер-пупер-эко-био!»), я решилась заговорить первой. – Агда. Севшая прясть старуха бросила на меня короткий взгляд, и я, приняв это за разрешение, продолжила: – Где я? – Ульрикстадир, – буркнула Агда. – Одаль бонда Ульрика. Видимо, имение или хутор, или что-то подобное. И принадлежит тому самому бородачу в синем. – Что со мной будет? Старуха повела плечами. – Будешь работать на бонда. Ты теперь тира. Тира. Я помнила, что рабы у древних скандинавов назывались трэллами. А женская форма, выходит, вот такая? – А ты, Агда? Тоже тира? Лицо старухи вдруг сделалось непривычно жёстким. Я даже струхнула: уж не обидела ли её своим вопросом? Однако Агда лишь каркнула: – Я лейсинг, – и с говорящей сосредоточенностью занялась пряжей. Я же, в свою очередь, задумалась. Получалось, Агда не находилась в рабстве, но и внешность у неё не была похожа на скандинавскую – одни тёмные глаза чего стоили. Плюс та её фраза на чужом языке… Выходит, и у меня имелся шанс повысить свой статус? – Агда. – Что? – Теперь старуха не скрывала раздражения. – Что это значит? – И я показала на место, где под нижней рубашкой прятался валькнут. Агда выдержала паузу, явно решая, отвечать или нет, и уронила: – Знак Хара. Знак смерти. Хар? Высокий? Что-то знакомое… Один, что ли? Но ведь он покровитель мужчин, откуда валькнуту взяться у девушки-чужестранки? Или это моя наклейка так переменилась, став настоящей татуировкой? Да ещё это упоминание смерти… Вот же будет фокус, если именно из-за этой штуки я не погибла в водовороте Согне-фьорда, а оказалась здесь! – Агда. Старуха откровенно зыркнула в мою сторону, однако я не отступила. – Мне надо говорить, Агда. Я плохо понимаю речь. – Не хуже других, – проворчала старуха. Немного подумала и постановила: – Завтра. А теперь спи и не мешай мне. И я, несколько успокоенная её обещанием, закрыла глаза.

Агда сдержала слово. На следующее утро она принялась знакомить меня с названиями всего, что было в доме. Я прилежно повторяла, стараясь запоминать, что – очаг, а что – котёл (с этими существительными я была незнакома и в современном норвежском). Да и те слова, которые знала, часто произносились не совсем так, как было мне привычно.

Затем старуха добавила глаголы. Прясть, толочь, мешать, ставить, разжигать – рутинный женский труд. Мы повторили «быстрее», «медленнее», «сильнее», «слабее», «идти», «бежать» – словом, всё, что приходило на ум неожиданно увлёкшейся Агде. А после моего дневного сна (я мудро старалась спать при любой возможности – ведь очень скоро это станет для меня роскошью) мы продолжили беседовать. – Агда, кто ещё здесь живёт? – Ульрик – хозяин, – принялась перечислять старуха. – Кельда – хозяйка. Ивар – сын. Бьорг – дочь. Даген… Она не успела назвать, кем последний приходился хозяину. Входная дверь без стука распахнулась, и возникшая на пороге светловолосая девица властно бросила: – Агда! Ступай на конюшню, да поживее! Свирепый захромал. Мазнула по мне равнодушным взглядом и вдруг вгляделась, хмуря соболиные брови. – Это та самая рабыня, которую нашли в море? – Да, хозяйка Бьорг, – подтвердила Агда. Ровно, без намёка подобострастия. Словно говорила с равной. Однако девица на тон не отреагировала. Ещё секунд пять изучала меня с непонятным выражением настороженности, а затем, встряхнувшись, резко повторила: – Живее, Агда! И вышла – естественно, не закрыв за собой дверь. Старуха задумчиво посмотрела ей вслед, затем на меня, однако странную сценку никак не прокомментировала. Вместо этого вытащила из-под лавки кожаный мешок и тоже вышла. А я осталась одна: в недоумении и полная дурных предчувствий.