Текст книги "Улица вдоль океана"
Автор книги: Лидия Вакуловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Полина Семеновна изумилась, когда Авдей Самсонович положил на прилавок двадцать пять рублей и потребовал килограмм дорогих трюфелей. Она недоверчиво взяла деньги и тревожно покосилась на него. Авдей Самсонович в душе разозлился, но спросил как можно спокойнее:
– Почему вы на меня так интересно смотрите?
– Потому, Авдей Самсонович, что удивляюсь, – напрямик ответила Полина Семеновна сипловатым, давно сорванным голосом. – Ведь вы конфет сроду не покупали.
– Сроду не покупал, а теперь покупаю, – ответил он, стараясь подавить в себе поднимающееся раздражение, и впервые подумал, что Полина Семеновна зловреднейшая особа и что раньше он этого, к сожалению, не замечал.
– А-а, это вы в честь отъезда! – сказала Полина Семеновна, и ее полное, с тройным подбородком лицо расплылось улыбкой. – Говорят, на материк улетаете?
– Улетаю, – односложно ответил Авдей Самсонович и нетерпеливо раскрыл свою авоську, давая понять, что хочет поскорее получить трюфели.
В магазине их было только двое. Возможно, поэтому Полина Семеновна не спешила. Она медленно свернула кулек из грубой серой бумаги и забрасывая в него по штучке трюфели, продолжала разговор.
– А все-таки я бы на вашем месте пенсии дождалась. Уж дождалась бы, потом уезжать, – она положила кулек на весы.
– Представьте, пенсию я оформил, – сухо сказал Авдей Самсонович, внимательно следя за стрелкой весов.
– Неужели вам пятьдесят пять? – усомнилась Полина Семеновна.
– Представьте, столько.
– Никогда бы не сказала. Пятьдесят – куда ни шло, и то с натяжкой. – Полина Семеновна опустила кулек с конфетами в авоську. – Пожалуйста, Авдей Самсонович. Кушайте на здоровье!
Он взял авоську и выжидательно уставился на Полину Семеновну. Она тоже смотрела на него грустно-прощальным взглядом. Получилась неловкая пауза.
– Я сдачу ожидаю, – напомнил Авдей Самсонович.
– Ой, господи, а сколько вы дали? – испугалась вдруг Полина Семеновна.
– Двадцать пять рублей, – строго сказал он.
– Ой, Авдей Самсонович, извините, голубчик! – всплеснула могучими руками Полина Семеновна, и белое лицо ее с тройным подбородком стало красным, – Как же это я?.. Вот же ваши деньги!.. Десять, пятнадцать, восемнадцать… – оправдывалась она, отсчитывая сдачу, – Привыкла, что вы крупными не платите, всегда с мелочью приходите… Вот что значит привычка…
«Стерва вы. Подина Семеновна, вот что, – мысленно говорил Авдей Самсонович, покинув магазин, – Это вы меня Хвостом Селедки прозвали. Вы, милейшая, вы! А я, олух царя небесного, и не знал. Жаль, что не знал раньше…»
И теперь, чтобы досадить уже ей, Авдей Самсонович не мог равнодушно пройти мимо хлебного и не разменять назло Полине Семеновне еще одну крупную бумажку.
В хлебном была изрядная очередь. Вместо Шуры за прилавком нерасторопно ворочалась новая продавщица. Авдей Самсонович пристроился за женщиной в беличьей шубке. Подошли еще женщины, стали за ним. Одна спросила у него, почему нет Шуры, он пожал плечами, а женщина в беличьей шубке объяснила, что Шура белила, упала со стула, сломала руку, руку взяли в гипс, и неизвестно когда она выйдет на работу.
Очередь еле двигалась, женщины громко разговаривали, и та, что в беличьей шубке, рассказывала той, что в пыжиковой шапке, как она собирается провести отпуск. Голос женщины жужжал, как надоедливый овод, и ввинчивался прямо в левое ухо Авдею Самсоновичу.
– Сперва заедем к нашим в Жж-жлобин, потом к Жж-доржж-жу в Жж-житомир, – монотонно жужжала женщина. – В Жж-жданове тожж-же задержж-живаться не будем, в Геленджжике у Сережж-жи брат – нагрянем неожж-жиданно. Ах, какие там жж-жемчужж-ные пляжж-жи…
Наконец жужжание кончилось – женщины вышли. Авдей Самсонович попросил половинку батона и подал двадцать пять рублей.
– Мелких нету? – недовольно спросила продавщица.
– К сожалению, не имею, – с достоинством соврал Авдей Самсонович.
Продавщица, не глядя на него, разрезала пополам батон и сунула ему в руку сдачу. Довольный Авдей Самсонович пошел к выходу. Женщины – та, что в беличьей шубке, и та, что в пыжиковой шапке, – тараторили уже на крыльце: должно быть, не дожужжали друг дружке о предстоящем отпуске. Проходя мимо них, Авдей Самсонович с горечью улыбнулся. Он не то чтобы осуждал таких людей, – он искренне и сердечно жалел их. Каждое лето они штурмовали кассу аэродрома, неслись, сломя головы, в разные Ялты и Сочи, проматывали до копейки денежки, возвращались худые и заморенные, стреляли до получки десятки, а, накопив за зиму каких-то пару тыщонок, опять неслись в Ялты и Сочи. Вот и весь смысл жизни. Нет, такой жизни он решительно не понимал.
Авдей Самсонович пошел домой напрямик – по тропинке, выбитой в снегу через стадион. В центре стадиона, на голубоватом льду катка, носилось несколько малышей. Девочка в красном свитерке и белых ботинках все время хотела прокатиться «ласточкой» и все время падала. Снег, лед и солнце, слепили глаза, небо сверкало никельным блеском, мороз немного спал, но под валенками скрипело так же голосисто, как утром. Все это очень нравилось Авдею Самсоновичу. Погода была на сто процентов летная, и уже ничто не могло помешать ему покинуть сегодня поселок.
Он обогнул дощатую баню, грибом торчащую в огромном сугробе, так что виднелась лишь крыша да узкие, в потеках размытой сажи полоски-оконца под ней, и через двор пищеторга, заваленный бочками из-под селедок, порожними ящиками и прочим хламом, вышел на свою улицу. Дом его стоял на краю поселка, у самой сопки, двухэтажный, неоштукатуренный дом из дикого камня, с двумя низкими, крашенными охрой дверями, так называемыми подъездами, и паровым отоплением. В этом доме Авдей Самсонович прожил без малого двадцать пять лет и единственным бытовым неудобством считал общую коридорную систему, отчего дом напоминал общежитие. Всем остальным он был доволен.
2
Прежде чём отправиться к Анне Тимофеевне, Авдей Самсонович скинул растоптанные валенки, переобулся в ботинки, побрился старенькой бритвой «Золлинген», купленной еще до войны, освежился цветочным одеколоном и задержался на минуту перед складным зеркалом, стоявшим на высоком подоконнике, повязать галстук.
Из зеркала на него глянуло знакомое, суховатое лицо с чуть запавшими щеками, хрящеватым острым носом и выразительными чёрными глазами, часто моргавшими от яркого солнца в окне. Глазам этим больше подошли бы густые, тёмные брови, хорошо бы – сросшиеся над переносьем или как-нибудь круто выгнутые, что зачастую придает лицам выражение мужественности. Но брови у Авдея Самсоновича были рыженькие, жиденькие, едва приметные и совсем не соответствовали густой черноте подвижных глаз. Возможно, от этого несоответствия выражение лица у него постоянно было унылым и немного вялым. Впрочем, лицо не казалось старым, и если бы не резкие морщины, симметрично пролегшие от крыльев носа к самому низу узкого подбородка, да не широкая, округлая залысина надо лбом, если бы не это, то Авдей Самсонович и вовсе выглядел бы молодым.
Придирчиво изучив себя в зеркале, он остался доволен собой и подумал, что занудливая Полина Семеновна не соврала, сказав, что внешность его не соответствует пенсионному возрасту. Правда, северный пенсионер на пять годков моложе пенсионера общесоюзного, но тем не менее…
– Но тем не менее сегодня мы летим! – пропел Авдей Самсонович и, сложив зеркало, спрятал его в фанерный чемодан вместе с бритвой и флакончиком с остатками одеколона на донышке.
Теперь в комнате не осталось ничего, что можно было бы забыть или еще нужно укладывать в дорогу. Комната была пуста, не считая табурета, чемодана на нем да небольшого тючка с постелью, туго стянутого ремнями. Казенную мебель Авдей Самсонович сдал еще вчера, а вещи упаковал сразу, как проснулся. Благо ни шуб на меху, ни костюмов, ни ворсистых свитеров он здесь не нажил, сувенирами в виде медвежьих шкур и оленьих рогов не увлекался, так что времени на сборы ушло – минуты. Зато теперь до прихода Васюкова, то есть целый час, он был абсолютно свободен.
Авдей Самсонович отсыпал в карман трюфелей, туго завязал авоську, где лежал кулек с конфетами и консервы на дорогу, запер комнату и, пройдя в конец длинного, полутемного коридора с бесконечным числом дверей (6 самом деле, как в общежитии), постучал в крайнюю дверь.
Анна Тимофеевна бросила зашивать тюк и поднялась ему навстречу.
– А я жду, я жду! – обрадовалась она его приходу. – Все в порядке?.
– В порядке, в порядке, Анна Тимофеевна, – сказал Авдей Самсонович и этак залихватски протянул ей горсть трюфелей. – Вот, угощайтесь.
– Спасибо, куда столько! – Анна Тимофеевна приняла конфеты, огляделась, куда бы их положить, и, не найдя для них места, упрятала в карман халата.
– Кушайте, кушайте, я килограмм на дорогу взял, – сказал Авдей Самсонович и только после этого обратил внимание на тюки, тючки и чемоданы, разбросанные в пустой, как и у него, комнате.
– Ай-я-яй, шесть мест! Куда же столько, Анна Тимофеевна?
– Понемножку, понемножку и набралось, – улыбаясь, развела она руками.
– Так мы с вами умрем под этой тяжестью. И килограммы, килограммы сверх положенного на билеты, – мягко сказал Авдей Самсонович, но в этой мягкости слышался ворчливый упрек.
– Тогда я перину брошу, она самая тяжелая, – охотно согласилась Анна Тимофеевна.
– Перину? Вот перину, пожалуй, бросать не надо, – рассудил Авдей Самсонович и, указав на пухлый тюк, спросил: – А здесь что у вас? Похоже, тяжелое.
– Посуда и белье постельное. Может, посуду оставить? – с легкостью предложила Анна Тимофеевна.
– Посуду?.. Нет, посуду тоже стоит взять. Э-э, да пусть все остается, – решил вдруг Авдей Самсонович. – Только время, время, – посмотрел он на часы. – Скоро машина придет.
– Сейчас, сейчас, тут на пять минут делов-то, – ответила Анна Тимофеевна, берясь снова за иголку.
Авдей Самсонович присел на чемодан, достал из кармана конфету.
– Ну-ка попробуем, что это за трюфелечки. И вы попробуйте, Анна Тимофеевна.
– Потом, я потом. Вот дошью и попробую, – Она быстро и ловко стегала иглой.
Авдей Самсонович бережно развернул вощеную, шелковистую обертку, надкусил конфетину и, прищурясь, стал медленно жевать, как дегустатор, определяющий качество изделия.
– Представьте, никакого вкуса, – поморщился он. – Сверху вроде шоколад, а в середке горечь.
– Я из шоколадных «Белую ночь» обожаю, у – них начинка кисленькая, приятная. А вам «Белая ночь» нравится?
– Мне вообще, Анна Тимофеевна, конфеты не нравятся, я их не ем.
– Ох, Авдей Самсонович, я смотрю, ничего-то вы не едите, потому и худой такой. Не курите, не пьете – это я одобряю – говорила Анна Тимофеевна, ставя тюк торчком, чтоб удобнее было забивать край, – Маслом брезгуете, с мясом осторожничаете, куда это годится? Подождите, я за вас возьмусь, будете вы у меня парень на все сто, – смеясь, заключила она.
– Согласен, Анна Тимофеевна, на все согласен, – улыбнулся Авдей Самсонович, жуя конфету.
Надо заметить, что хоть они и называли друг друга на «вы», Анна Тимофеевна была меж тем женой Авдея Самсоновича. Правда, юридически незаконной, не расписанной, но женой. Ровно две недели назад, после того, как Авдей Самсонович сделал ей предложение, и после того, как Анна Тимофеевна три дня наедине сама с собой решала свою судьбу, она сказала ему окончательное «да».
За эти три дня Анна Тимофеевна о многом передумала. О том, что ей вот уже сорок пять, что жизнь у нее не сложилась и вряд ли сложится, потому что мужчины ее возраста давно женаты, у них семьи и дети, а отбивать женатых и рушить другую семью не в ее характере. О том, что Авдей Самсонович, хоть и невидный из себя, хоть и старше, ее намного, но человек не злой и не пьяница. О том, что приехала она на Север недавно, всего полгода назад, и сразу неплохо устроилась: дали комнату, к работе санитаркой привыкла, больные ее уважают, главврач ценит и предлагает осенью поехать на курсы медсестёр. Но, с другой стороны, одна работа – малая утеха. Кончилась смена – сиди сиднем дома, завидуй на чужих детей, когда они затевают по вечерам в коридоре игру, в «жмурки»; прячутся среди корыт, тазов, велосипедов, ящиков с картошкой, выставленных жильцами из комнат, или забегают к ней: «Тетя, не выдавайте меня!», словом, кукуй, кукушечка, бабий век кончился. Ан нет, выходит, не кончился! Жила в одном доме с Авдеем Самсоновичем, встречались, здоровались – и все ничего, без внимания. А стал захаживать за солью, за заваркой – сердчишко тёх-тёх, затехкало, сразу догадалось: не соль ему нужна, не заварка. А когда услышала от него: «Я к вам, Анна Тимофеевна, давно присматриваюсь, и чем больше присматриваюсь, тем больше вы мне нравитесь», – когда услышала это, совсем сердце чуть не выскочило. Так надо ли бежать от судьбы?.. Анна Тимофеевна думала три дня и сказала окончательное «Да».
В тот вечер они пили чай с яблочным джемом в ее малой комнатушке, а после чая Авдей Самсонович торжественно объявил, что они уезжают. Надо было только выбрать место, где поселиться. Возбужденный Авдей Самсонович сбегал к себе и принес географический атлас.
– У меня, Анна Тимофеевна, как и у вас, никаких родственников нет, – волнуясь, говорил он, листая атлас. – Все погибли в войну на оккупированной территории. Придется нам самим решать, где теперь жить. Может, в Молдавию поедем? Смотрите, вот города: Измаил, Аккерман, Вилково, – водил он пальцем по карте, причисляя по незнанию к Молдавии Одесскую область.
– Можно в Молдавию, – не возражала Анна Тимофеевна.
– Или на Днепр? Как вы смотрите, если на Днепр? Могучая река, описанная в свое время Гоголем. Ну-ка, где тут Днепр? – тянул он к, себе атлас и неподрубленным платком вытирал упревшее от волнения и горячего чая лицо.
– На Днепре хорошие места, я в детстве под Херсоном у тетки была, – охотно соглашалась Анна Тимофеевна.
– А что, Как на Волгу, Анна Тимофеевна? – мгновенно изменил решение Авдей Самсонович, которого отчего-то тянуло к большим рекам. – Смотрите, вот городок какой-то… Тополиное. Наверно, тополей много, – Казань недалеко, а внизу Астрахань. По-моему, удачное место.
Когда было выбрано Тополиное, Анна Тимофеевна снова налила; в чашки чаю и подбавила в розетки яблочного джема. Аккуратно загребая ложечкой джем, Авдей Самсонович приступил к решению второго важного вопроса..
– Теперь вы вправе спросить меня, как мы узаконим наши отношения, – рассудительно заговорил он. – Конечно, если вы настаиваете, брак можно оформить в здешнем загсе. Но, с другой стороны это нежелательно…
Анна Тимофеевна зарделась, как школьница, и потупилась, а Авдей Самсонович, деликатно отхлебнув из чашки, продолжал:
– И вот почему. Я не молод, и меня здесь все знают. Пойдут излишние разговоры, а зачем? Я предлагаю сохранить это в тайне, а приедем в Тополиное и распишемся. Но, конечно, если вы настаиваете…
– Что вы, Авдей Самсонович, я не настаиваю, – решилась перебить его вконец смущенная Анна Тимофеевна.
– Очень хорошо, – Авдей Самсонович проникновенно и благодарно посмотрел на Анну Тимофеевну и оживился: – У нас будет с вами как бы свадебное путешествие инкогнито. Это даже романтично…
И вот теперь, отправляясь в свадебное путешествие инкогнито, Анна Тимофеевна кончала зашивать тюк, а Авдей Самсонович доедал конфету, сидя на чемодане. Ровно в четыре часа, минута в минуту, он поднялся, сказал Анне Тимофеевне, что скоро зайдет за нею, и пошел к себе.
Шофер райисполкомовского «газика» Васюков уже ждал его.
– Пойдемте, Федор Иванович, пойдемте, – говорил Авдей Самсонович, открывая комнату и пропуская вперед Васюкова. Потом указал ему на полушубок, который висел на гвозде у порога:
– Вот он, Федор Иванович. Смотрите и примеряйте, пожалуйста.
Васюков сбросил телогрейку, надел полушубок. Полушубок пришелся ему впору, хотя молодой Васюков был и плечистее и плотнее Авдея Самсоновича.
– Хорош! – охлопал себя в полушубке Васюков, – Сколько, Авдей Самсонович?
– Шестьдесят рублей, – не задумываясь, ответил тот и объяснил. – Я его десять лет носил, и вы столько же проносите. Стоил же он тысячу двести рублей старыми деньгами. Вот поровну стоимость и разделим.
– Дороговато, – засомневался Васюков и стал снимать полушубок.
– Дороговато? – удивился Андрей Самсонович, – Ну, Федор Иванович, я от вас такого не ожидал. Полушубок монгольский, теперь таких в продаже не сыщешь. А единственный дефект – вот эта заплаточка возле кармана, но она и не заметна, Зато цвет… Вы посмотрите, коричневый цвет очень практичен.
– Я понимаю… – замялся Васюков, которому нравился монгольский полушубок. – Давайте за полста, все ж дороговато.
– Не могу, – решительно качнул головой Авдей Самсонович, не думая о том, что теряет единственного покупателя и что полушубок придется везти с собой в теплые края.
– Ладно, забираю, – с досадой сказал Васюков и полез в карман за деньгами.
– Авдей Самсонович предложил Васюкову купить еще ненужные ему большие валенки и табурет, на котором стоял чемодан и который был его личной собственностью, но Васюков, не дослушав его, отказался.
– У меня своего барахла в чулане хватает, – грубовато ответил он.
Авдей Самсонович не обиделся, только вздохнул:
– Ну, пусть остается. Пусть новые жильцы пользуются.
– Пусть пользуются, – согласился равнодушно Васюков.
Он надел купленный полушубок, взял под мышку телогрейку и напомнил, что пора сносить в машину вещи.
– Да, да, поедемте, – заторопился Авдей Самсонович, снимая с гвоздя старенький китайский макинтош, и, неловко прокашлявшись, сказал: – Здесь такое дело, Федор Иванович, моя соседка в отпуск едет… Впрочем, даже не знаю, в отпуск или вообще. Я думаю, мы подвезем женщину до аэродрома?
– Подвезем, что за вопрос, – ответил Васюков.
– Вот и отлично, – повеселел Авдей Самсонович, закутывая шарфом шею. – Вы берите мои вещи, а я Анне Тимофеевне помогу. Да, ключ от квартиры я вам оставлю, отдайте его потом в ЖЭКе. Только не забудьте, пожалуйста.
– Отдам, не волнуйтесь, – усмехнулся Васюков. Он подхватил сразу все легонькие вещи Авдея Самсоновича и пошел из комнаты.
На аэродроме никаких задержек не произошло. Авдей Самсонович быстро получил билеты, Васюков помог погрузиться в самолет, и ИЛ-14 точно по расписанию взлетел в воздух.
Продрогший на морозе в своем жиденьком макинтоше, Авдей Самсонович вскоре отогрелся, снял макинтош и блаженно откинулся в кресле. И лишь теперь он по-настоящему понял, что со старой жизнью безвозвратно покончено и что на него надвигается, наваливается новая жизнь, о которой он мечтал и к которой стремился долгие годы. Ясно осознав это, Авдей Самсонович заерзал в кресле и оглянулся назад, как бы желая удостовериться, на месте ли Анна Тимофеевна и реально ли то, что она летит с ним.
Анна Тимофеевна была на месте, сидела в третьем ряду от него, в кресле возле оконца, очень миловидная в своем темном платье, с симпатичными ямочками на щеках, чересчур молодая и чересчур привлекательная. Она улыбнулась ему. Авдей Самсонович тоже хотел улыбнуться ей, но увидел; что на него смотрит и кивает знакомый экспедитор райторга, летевший, видимо, в командировку; Авдей Самсонович, не успев улыбнуться Анне Тимофеевне, кивком поздоровался с экспедитором и снова откинулся в кресле.
Пассажиры читали журналы или дремали, и ничто не мешало Авдею Самсоновичу закрыть глаза и перенестись мыслями в надвигающееся будущее. Он размечтался и увидел городок Тополиное, с домами какой-то неопределенной, полусказочной архитектуры, погруженными в заросли зеленых тополей, увидел, как в жарких солнечных лучах колышется над улицами белый тополиный пух, припорашивает крышу его дома. Дом этот рисовался четко: двухэтажный коттеджик, опоясанный стеклом веранды, окруженный пышным садом. Розово цвели в саду яблони, а вишни уже почему-то созрели и темно-красными, тяжелыми гроздьями путались в листве. Сад сбегал к реке. Авдей Самсонович вошел в воду, лег на спину, и река медленно понесла его по течению. В синем небе висело оцепеневшее в огне солнце, звенел прозрачный голый воздух, а река несла и несла его куда-то… Авдей Самсонович каждой клеточкой тела чувствовал вязкую теплоту воды, ловил губами мягкие брызги и пригоршнями бросал воду, как расшалившийся ребенок.
От всего увиденного у Авдея Самсоновича сладко защемило сердце.
«Все так и будет, именно так, – подумал он, – И дом, и сад, и река. Моторную лодку приобретем, «Волгу» купим…»
Сознание того, что другая жизнь совсем близко, что она вот-вот наступит, приводило Авдея Самсоновича в мальчишечий восторг. Нет, не зря он с такой старательностью копил деньги, не зря экономил, довольствовался самым малым в еде и одежде, не зря ни разу за двадцать пять лет прозябания в Оленьем не брал отпуска, а получал компенсацию. У него была твердая цель, и он неотступно шел к ней с того самого момента, когда приехал счетоводом в Олений, и до сегодняшнего дня, когда получил последний расчет и пенсионные документы.
«Конечно, я мог жениться раньше, гораздо раньше, – размышлял Авдей Самсонович. – Но что за радость иметь семью на краю света? Из семейных никто не готов капитально переселиться на материк».
Авдей Самсонович вспомнил свою сегодняшнюю стычку с Полиной Семеновной и рассмеялся в душе.
«И чего же вы, милая Полина Семеновна, достигли? – мысленно спрашивал он ее – Допустим, я жалел менять крупные деньги, покупал у вас селедку на копейки, вы разрезали ее, подсовывали мне худшую половину и за это прозвали меня Хвостом Селедки. Я не обижаюсь, бог с вами, но чего же вы все-таки достигли? В том-то и дело, Полина Семеновна, что ничего. Я уехал и начинаю новую жизнь, а вы остались и будете до смерти толкаться среди бочек и ящиков в своем магазине»…
Всю дорогу до Магадана Авдей Самсонович провел в мечтах и назидательно-веселых разговорах со своими сослуживцами и просто знакомыми, оставшимися в Оленьем. Он припомнил многое и о многом переговорил с ними, доказывая прожектеру Тимофееву, и легкомысленной Деревенщиковой, и языкастой Полине Семеновне, и пигалицам продавщицам из нового магазина, и даже серьезной Варе из сберкассы, доказывая им всём, что в сердце каждого человека должна быть определенная цель и идти к ней надо твердо, не сворачивая, как делал он.
В Магадане самолет стоял час. Все пассажиры вышли: одни долетели до места, другие отправились ужинать в ресторан. Авдей Самсонович с Анной Тимофеевной тоже сходили ресторан, выпили по два стакана чаю и съели по холодной котлете с хлебом. Анна Тимофеевна расплатилась за ужин прежде, чем Авдей Самсонович достал бумажник, и они первыми из пассажиров вернулись в самолет. Знакомый экспедитор сошел в Магадане, посему Авдей Самсонович сел рядом с Анной Тимофеевной и сказал ей, что таиться им больше нечего и что с этой минуты они для всех – муж и жена.
Вскоре самолет поднялся в ночное небо и снова взял курс на юг. Умаявшись за день, Анна Тимофеевна уснула в кресле, подложив под голову пуховый платок, а Авдей Самсонович так и не вздремнул ни минуты до самого Хабаровска, по-прежнему предаваясь мечтам и всяким размышлениям.
В Хабаровск прилетели ночью, взяли такси. Шофер на бешеной скорости погнал, машину по городу – только фонари мелькали в глазах. В первой же гостинице им повезло: оказались свободные места. Авдей Самсонович попросил поселить его в одном номере с женой и подал в окошечко паспорта. Ему показалось, что у администраторши испачканы сажей глаза, но, тут же сообразив, что это специально так намалевано, он уставился на худенькую администраторшу, пораженный ее глазами и прической, похожей на вздернутый сноп соломы.
– Вместе поселить не могу, – полистав паспорта, сказала администраторша, протяжно, в нос, выговаривая слова. – Нет штампа о браке. Берите, пока есть, свободные номера.
– Позвольте, но это моя жена, мы живем двадцать лет, – храбро соврал Авдей Самсонович не понравившейся ему администраторше и зачем-то оглянулся на Анну Тимофеевну, сидевшую возле вещей в другом конце пустого вестибюля. Потом снова склонился к окошечку, с достоинством сказал. – Мы не расписаны, но это наше личное дело.
– Гражданин, я вам сказала. Берете или нет? – нехотя ответила администраторша. – Вас поселю в люксе, третий этаж, пять пятьдесят в сутки, женщину на втором этаже, два пятьдесят в сутки. Предупреждаю, сутки у нас начинаются с двенадцати дня. Чтоб после не было недоразумений.
– Каких недоразумений? – не понял Авдей Самсонович.
– С сутками, – администраторша зевнула, прикрыв ладошкой рот, и протяжно объяснила: – Сейчас вы платите за сутки, а с двенадцати дня за новые сутки.
– Позвольте, это как?.. Это одни и те же сутки? – пытался понять Авдей Самсонович.
– Те же, да не те. Я вам говорю: у нас сутки начинаются с двенадцати дня.
– Да, но почему? – удивился Авдей Самсонович. – Сутки всегда начинаются ночью. Заметьте, каждый новый год тоже начинается с двенадцати ночи.
– А у нас не начинается. Вы будете вселяться? – теряла терпение администраторша.
– Что ж, поселяйте, если у вас такие возмутительные порядки, – обиделся Авдей Самсонович.
– Такие порядки сперва в московской гостинице «Россия» ввели, а мы передовой опыт внедряем, – горделиво заявила администраторша.
– Да, но так вы по сути двойную плату берете, – едко заметил Авдей Самсонович. – Я финансовый работник и кое-что понимаю. Вы считаете это справедливым?
– Не знаю, гражданин. Я вас предупредила. Возьмите бланки, – ответила она, подавая ему бланки.
Получив специальные бумажки к дежурным по этажам и сдав вещи в камеру хранения, загнанную в дальний угол подвала, Авдей Самсонович и Анна Тимофеевна пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим номерам.
3
В Хабаровске во всю трубила весна. На улицах продавали сирень и ландыши, деревья шелестели молоденькой листвой. К полдню солнце так припекло, что начал плавиться асфальт. Женщины ходили в легких платьях, мужчины носили пиджаки в руках. У тележек с газировкой толпились желающие охладиться. В воздухе мешались резкие запахи цветов, перегретого гудрона, выхлопных газов, свежей зелени, горячих пирожков. А вверху, над домами, деревьями, машинами, клумбами и людским потоком янтарным блеском горело раскаленное небо, извергая на землю ливень тепла.
Авдей Самсонович ходил с Анной Тимофеевной по городу и не переставал удивляться. Столько лет он не видел деревьев, трамваев, поездов, мороженого, сирени! Столько лет перед окном его дома торчала глыбастая сопка, а в окне кабинета маячила коптящая труба котельной. Неделями мели в поселке ледяные пурги, тучами носились по дворам лохматые собаки, Сидели на крышах, сравнявшихся с сугробами. На собаках развозили по домам колотый лед, ездили в командировки… У Авдея Самсоновича по-шальному светились глаза, он опьянел от жары, забытых запахов и многолюдья. То и дело он останавливался и, по-дурацки таращась, спрашивал Анну Тимофеевну, называя ее уже просто по имени:
– Аня, Анечка, что это за дерево, дуб или клен? Похоже на дуб, а впрочем…
– Липа, обыкновенная липа! Давайте сорвем веточку, – смеясь, отвечала она, отламывая небольшую веточку в клейких, желтоватых листочках.
– А там что такое? Во-он, в красных пакетах? – указывал он в следующую минуту на лоток, притулившийся к дому с колоннами.
– Да это ж молоко!. В городах давно молоко в пакетах продают.
– И не промокают они? – недоумевал Авдей Самсонович.
Анна Тимофеевна находилась тоже в веселом угаре и без конца предлагала то сходить на бульвар и посмотреть на разлившийся Амур; то спуститься в погребок съесть мороженое, то вела его на тихую улочку, где за низкими штакетниками буйствовала сирень. Авдей Самсонович беспрекословно подчинялся, пока не вспомнил, что надо съездить на вокзал и узнать насчет поездов. Они сели в переполненный трамвай, бежавший в сторону вокзала.
Скорый на Москву отправлялся поздно вечером. В кассе продавали билеты и на завтра.
– Ах, как мы оплошали! – огорчился Авдей Самсонович, – Надо было снять с аккредитива, взяли бы сейчас билеты.
После всех расходов – самолет, багаж, дорогие трюфели, такси, гостиница – у Авдея Самсоновича осталось тринадцать рублей с копейками. Утром он помнил, что надо сходить в сберкассу, но, попав в городскую сутолочь, забыл об этом.
– Сейчас возьмем, у меня все деньги с собой, – Анна Тимофеевна раскрыла сумочку, полную денег: она тоже получила расчет.
– Мне бы не хотелось, Анечка, – сказал Авдей Самсонович. – А впрочем, что же нам теперь считаться? Возьмем билеты, потом поищем сберкассу.
Через полчаса автобус снова привез их в центр. Анна Тимофеевна увидела универмаг и потащила туда Авдея Самсоновича. Они завертелись в людском водовороте по этажам и вокруг прилавков. В Анну Тимофеевну вселился какой-то бес приобретательства. Она покупала, мыло, шпильки, всякие флакончики, пуговички, булавки, порошки. Она нырнула в толчею у одного из прилавков и без очереди вырвала у продавщицы нейлоновую рубашку для Авдея Самсоновича. Потом потянула его в обувной отдел, говоря, что его ботинки никуда не годятся и надо купить хорошие туфли. Авдей Самсонович сопротивлялся, но под напором Анны Тимофеевны все-таки примерил туфли и остался в них. Старые ботинки Анна Тимофеевна завернула в бумагу и выбросила в урну.
– Нет, так не годится, так мы в сберкассу опоздаем, – решительно запротестовал Авдей Самсонович, когда Анна Тимофеевна повела его в отдел готовой одежды.
– Завтра, завтра в сберкассу! Нельзя же в таком костюме ходить! – ответила она, крепко держа его за руку.
Костюм выбирали долго и выбрали самый лучший и дорогой, цвета маренго. В этом костюме и новых модельных туфлях Авдей Самсонович и вырвался из духоты магазина на улицу. Он снова было вспомнил о сберкассе, но Анна Тимофеевна, смеясь, потащила его к Амуру смотреть закат.
Ужинали они в ресторане при гостинице. Столик выбрали в углу у открытого окна. За окном горел огнями вечерний город, на мягкой черноте неба среди россыпи зеленых звезд светились красные звездочки телевышки… Прохладный ветерок приносил в окно свежесть талой воды – Амур лежал совсем близко, за темным хребтом городского сада.
В костюме цвета маренго, в новой нейлоновой рубашке с галстуком и в новых модных туфлях Авдей Самсонович выглядел превосходно. Только глаза были усталыми, а широкие синие круги под ними свидетельствовали о душевном и физическом переутомлении. У Анны Тимофеевны, как и днем, было легкое, приподнятое настроение.
Они заказали по двести граммов вина, минеральной воды, салаты из крабов, бараньи отбивные и по глазунье из трех яиц, которых Авдей Самсонович не пробовал уже двадцать пять лет, поскольку куры в их Оленьем не водились.
– Я жалею, Анечка, об одном, – сказал Авдей Самсонович, поднимая рюмку. – О том, что мы поддались предрассудкам и не расписались в Оленьем. Жили бы сейчас вместе, и никто не смел бы нас упрекнуть. Но все поправимо, не так ли?
