Текст книги "Улица вдоль океана"
Автор книги: Лидия Вакуловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
За день, проведенный в Пурге, Роман Завьялов по сути даже не разглядел поселка, ибо только тем и занимался, что ходил из кабинета в кабинет и представлялся: секретарю райкома, председателю райисполкома, заведующему промышленным отделом и другим должностным лицам. Каждый расспрашивал о Москве – какая погода, что идет в кино – и каждому он сообщал, что прилетел писать статью о горняках, срок командировки у него мал, посему в райцентре задерживаться не может, а желает поскорее попасть на рудник, узнав предварительно у товарищей некоторые цифры развития местного горнорудного дела.
Завьялову шел двадцать четвертый год, в газете он работал всего полгода (после университета), и это была его первая командировка на Север, о котором он имел сугубо книжное представление. Еще в Москве Завьялов решил набраться в незнакомых краях как можно больше впечатлений и, помимо требуемой статьи, удивить редактора хорошим путевым очерком. Вот почему, покидая на райисполкомовском «газике» Пургу, Завьялов крепко жалел, что в поселке не успел узнать ничего интересного.
И вдруг – такое везение! «Газик» уже часа три подпрыгивал на лобастом булыжнике, и часа три Саня Мягкий не закрывал рта, выплетая истории, одна другой поразительней. Завьялов исписал скачущими буквами два редакционных блокнота и достал третий. В своей короткой журналистской практике он не встречал такого словоохотливого собеседника. Чего Завьялов не узнал и не увидел в Пурге, с лихвой окупалось рассказами Сани.
Два блокнота вмещали описание рождения поселка. И какие не случались здесь чудеса и страхи! Подумать только – первых строителей чуть-чуть не загрызли волки. Проснулись люди, а вокруг палатки – стаи голодного зверья. Сидят, клацают зубами и ждут. И этот, самый шофер Саня, тогда еще мальчишка, снял выстрелом вожака стаи. Главное было определить, который из волков вожак, и стрельнуть именно в него. Этот самый Саня угадал вожака чутьем. Вожак упал замертво, а стая разбежалась…
– Так, говоришь, медведи и сейчас по райцентру ходят? – спросил Завьялов, раскрывая чистый блокнот. Они перешли на «ты» с первой минуты знакомства.
Саня усмехнулся и в свою очередь спросил:
– Рома, ты на Кавказе был?
– Бывал, и не раз…
– А грузинский дом представить себе можешь без мандарина?
– Почему же нет? – ответил Завьялов.
– А я не могу, – сказал, Саня. – Так и наш поселок без медведя не поселок… Да вот тебе последнее происшествие. Заметь, пока никем не описанное. Со мной в этом году случилось…
Саня вел машину виртуозно, одной левой рукой. Правая в это время спокойно лежала на спинке сиденья. Голубые, чистой озерной воды глаза по-детски невинно смотрели на Завьялова и лишь изредка косились на дорогу. В толстых Саниных губах перекатывалась папироса. Курил он тоже необычно – без помощи рук, а дым после каждой затяжки пропускал через курносый нос.
– Погоди, когда ж это было? – Саня собрал лоб а складки, так что его закрыла короткая белесая челка. – Ага, кажись, под Первое мая, как раз пуржишка крутанула, из-за нее и демонстрацию отменили.
– На Первое мая пурга? Здорово! – восхитился Завьялов, черкая карандашом в блокноте.
– Ну! – подтвердил Саня, выпустив из ноздрей струи дыма, откатив папиросу в угол рта, он продолжал. – Утро, заметь, раннее было, я еще не проснулся как следует. Но все же слышу: Зинка моя с кровати шмыг, ноги в валенки и в сени. За дровами, значит. За ночь, понимаешь, так выдуло – зубы колотятся… Я, конечно, лежу нежусь, а сам в полусне соображаю: пусть затопит, тогда подымусь. И не заметил, понимаешь, как опять в сон уплыл. И вдруг мне в ухо кто-то как гаркнет: «Санька, где твоя Зинка?» Я как подхвачусь! Туда-сюда, головой мотаю – никого: ни Зинки, ни дров, ни плита не горит, только на стуле Зинкины кофточки-шмофточки висят. Ну, я тоже в сени… Двери, понимаешь, жму, а их оттуда будто кто держит. Вдруг слышу Зинкин торопливый голос из кладовки: «Сань, не выходи! Медведь забрел, задерет тебя, я на крючке сижу, замерзну скоро!» – «Какой медведь?» – спрашиваю. «Белый, – пищит, – Выбей окошко и беги на помощь звать». Тут медведь как заревет, я и… – Санька не договорил, на ходу открыл дверцу и выплюнул окурок.
– Выбил окно? – догадался Завьялов.
– Ну нет! – Саня захлопнул дверцу. – Схватил веник и турнул его под одно место.
– Медведя?!
– Не козу, должен понимать. У нас в поселке такая птица не водится.
– И что он?
– Медведь-то? – Саня прищурился на дорогу и небрежно крутанул руль, объезжая колдобину. – А ничего. Шастнул в пургу – и нет его. Он ведь погреться забрел…
– Большой был? – поинтересовался Завьялов.
– Подходящий. Метра три в длину. Из сеней выскакивал – лапой дверной косяк снял, как и не бывало.
– И действительно белый?
– Желтый.
– Как желтый? – удивился Завьялов, никогда не слышавший о желтых медведях.
– Старичок попался, – пояснил Саня. – Под старость они из белых в желтые перецвечиваются.
– Перецвечиваются? – переспросил Завьялов и черкнул что-то в блокноте, – Хорошее слово… Ну, а жена?
– Какая жена? – удивился Саня.
– Зина.
– А, Зинка, моя… А чего ей? Выскочила из дровника, нарядилась в кофточки-шмофточки и к соседям праздновать пошла. После я им шкуру этого медведя подарил.
– Так ты его догнал?
– Зачем? – усмехнулся Саня. – В другой раз на заливе шмякнул.
– Этого самого?
– А зачем мне другой?
– Да как же ты его узнал? – добивался Завьялов.
– Плевое дело… Иду, понимаешь, по заливу, а он над лункой, стервец, сидит, рыбку на обед ловит. Вот тут я его и опознал. Стрельнул, и с приветом…
– Ну, Саня, ты герой, честное слово, герой! – восхитился Завьялов и опять черкнул что-то в блокноте.
– Брось! – скромно заметил Саня, – У нас в поселке почище меня личности есть.
– Как понимать почище?
– Понимай позначительней. Ты, к примеру, об Эдьке Миллионере слыхал?
– Не слыхал, Саня, – с сожалением признался Завьялов. – Я ведь у вас один день пробыл. А чем он знаменит?
– Э-э, тут целая история с географией, – подмигнул ему голубым глазом Саня и спросил: – У тебя какая зарплата?
– Сто двадцать… гонорар еще… Так до двухсот…
– То-то и оно-то, – хмыкнул Саня, – А Эдьке дядя два миллиона в золотой валюте отвалил.
– Какой дядя? – не понял Завьялов.
Саня обратил на дорогу задумчивый взгляд, прикурил, пустил носом две туманные струйки, перекатил с края на край губ папиросу и лишь тогда сдержанно сказал:
– Австралиец… Об этом, заметь, тоже ни одна газета не сообщала. Думаешь, почему?
– Почему?
– Где газеты, а где Эдька! – многозначительно ответил Саня.
– А где он? – опять не понял Завьялов.
– Эдька-то?.. В Пурге. Фотокарточки шлепает.
– Фотограф, что ли?
– Он самый.
– И куда он свои миллионы дел? – с интересом спросил Завьялов, опять занося что-то в блокнот.
– Фю-ю-ю!.. – присвистнул Саня, не выпуская из губ дымной папиросы – Не знаешь, куда деть?.. Первым делом, мы гульнули соответственно. Лично у меня дней пять в голове пурга шумела. Заметь, годовой запас спирта с базы выпили… Ну, после уже заходами собирались. Как праздник, мы, конечно, тут как тут: «Простите-извините, просим угостить»… Клавке его не по нраву, а нам чихать. Она бы нас от души вытурила, а нельзя – мы к ней с уважением: «Уважаемая Клава, вас приветствуют друзья»…
– Ну, а остальные деньги? – добивался до истины Завьялов.
– Остальные-то? – Саня на секунду приморщил лоб. – А чего там осталось? Что осталось, по мелочам разошлось… И раздал он, само собой, много…
– Кому раздал? – дотошничал Завьялов.
– А кому хошь? Ты бы в ту минуту подвернулся – ты бери, другой подвернулся – тоже бери. Он мне тогда говорил: «Санька, сколько тебе надо? Сколько надо, столько бери!»
– Взял? – насторожился Завьялов.
– Отказался, – вздохнул Саня.
– Молодец, правильно сделал, – одобрил Завьялов.
– А почему, думаешь, отказался? – развивал свою мысль Саня. – Потому что я дружбу на червонцы не меняю. Верно?
– Верно, – кивнул Завьялов, что-то записывая.
– То же самое мне шеф сказал: «Молодец, Саня, мозги у тебя чистые».
– А шеф твой как, ничего товарищ? – спросил Завьялов, которому было одинаково интересно все, о чем рассказывал Саня.
– Иван Андреевич? Серьезный человек, – с подчеркнутым уважением ответил Саня. – Ты слыхал, как он чуть Ботвинника не обставил?
– Ботвинника? – не поверил Завьялов.
– Погоди, когда это было, чтоб не соврать? – воодушевленно продолжал Саня, покручивая левой рукой руль, а правой взбил на затылок кепку! – Ага, в том году. Он как раз в Москву по делам полетел. Ну, скажу тебе, петрушка вышла…
– А что, у шефа разряд по шахматам? – перебил Завьялов.
– Чудак ты, Рома! – усмехнулся Саня, – Как это Иван Андреевич – и без разряда? Ты у него в кабинете шахматы видал?..
– В кабинете? – пытался вспомнить Завьялов, – что-то не заметил…
– Не показал, значит, – пожалел Саня – Он их в письменном столе держит, эти… как их?.. дорожные, что ли. Как свободная минута, он ящик выдвинет, а шахматишки уже наготове. Поиграет, конечно, а иногда меня зовет: «Давай, Саня, партию врежем». Я, заметь, в этом вопросе щенок перед ним. Для меня сицилианская защита или там ферзевой гамбит – темный лес…
– Постой, постой, – опять перебил его Завьялов. – Так шеф сам с собой играет? Это серьезно?
– Ты что, трепачом меня считаешь? – обиделся Саня.
– Да нет, постой… Я непременно запишу… – Завьялов непрерывно строчил карандашом – Ну, а что с Ботвинником? Как это было?..
– А с Ботвинником?.. Ну, повстречались они, не сговариваясь, проще сказать, в ресторане… Ты ничего такого не думай насчет пьянки и прочего. Он в гостинице жил, а при гостинице, как положено, ресторан… Вот шеф мой как раз на ужин туда и попал. Глядь, по соседству за столиком – компания, а посередке Ботвинник. Шахматишки, конечно, при нем, в кармане пиджака… Ну, Иван Андреевич смекнул: когда второй такой случай представится? Дает он, ясное дело, официанту заказ на двоих, а сам обдумывает, каким макаром к чемпиону подкатить…
Завьялов исчеркал третий блокнот и взялся за четвертый. В голове у него зарождался сюжет путёвого очерка. Этот очёрк, еще вчера витавший в его сознании расплывчатой туманностью, вдруг начал обретать реальную плоть. Тундровый пейзаж, простиравшийся за окнами «газика», мало привлекал Завьялова. Пейзаж был однообразен, и все, что следовало записать о нем, он записал раньше: «Небо высокое, чистое, синее. Солнце – маленький желтый комочек. Тундра ровная, в ярких цветах (узнать названия!..). Иногда – болото. На кочках – морошка, еще не созрела. Остановились, сорвал, попробовал – терпкая, вяжет рот. Впереди все время сопки, похожие на караван верблюдов…»
Когда «газик» ворвался в полутемное ущелье сопок, Саня неожиданно выплюнул в дверной распах недокуренную папиросу, обеими руками взялся за руль и умолк. Дорога кручеными петлями полезла в гору. Над «газиком» нависли многотонные каменные глыбы. Потом ворвался яркий свет: кончился правый отрог сопок, и дорога узкой полоской провисла над крутизной, вжимаясь другим боком в отвесный склон сопки, – Ну, Рома, держись! – предупредил Саня, грудью припадая к рулю. – Проскочим один кусочек – живы будем.
– Да, дорожка… Не разминешься. – Завьялов ухватился за поручень перед собой, – Как же по ней ездят?
– В объезд. Здесь запрещено, – не взглянув на него, коротко ответил Саня.
– А мы зачем?
– Два часа экономим, – сказал Саня и сухо посоветовал: – Крепче держись за ручку. Чуть что, прыгай и хватайся за первый попавшийся валун.
Завьялов усмехнулся: шутник этот Саня! Но узкая полоска тут же круто свернула. Завьялов увидел впереди оборванный, провислый над пропастью край дороги и, бледнея, крикнул:
– Стой, не проедем!..
Ему показалось, что Саня оторвал «газик» от булыжника и бросил на склон сопки. Машину тряхнуло, замотало. Завьялова подкинуло на сиденье, чемодан полетел с колен. Он не успел ничего сообразить, как «газик», заскрежетав тормозами, остановился.
Завьялов сидел белый, с висков его стекал пот. Надрывно ревел клаксон: Саня придавил его ладонью и не отпускал.
– Сань, что ты?.. – осторожно спросил Завьялов, – Ведь проскочили…
Саня перестал сигналить, сказал:
– Выйдем… Тут Митя Иванов в прошлом году на ЗИЛе разбился. После того участок закрыли.
Они вышли из «газика». Дорога одним боком вжималась в сопку другим обрывалась в пропасть. Небо висело совсем близко еще ближе куском колотого сахара торчала вершина сопки. Это было самое высокое место закрытого участка трассы Дальше дорога извивами опадала к тундре.
Молча постояли на краю обрыва, молча влезли в машину. Отъезжая, Саня еще раз длинно просигналил.
Едва выскочили на равнину, к Сане вновь вернулось веселое настроение. Задымилась в зубах папироса, правая рука повисла на спинке сиденья.
– Эх, Рома, – говорил Саня, – жаль, что мы с тобой в колхоз к чукчам не проскочили! Морская охота, я тебе скажу, это вещь. Один раз я с шефом попал… Да, ты по-чукотски калякаешь?
– Нет, откуда же, – ответил Завьялов, думая о погибшем шофере Мите Иванове и о том, чем могла кончиться Санина бесшабашность.
– Ну, это – пустяк дело, – продолжал Саня, не замечая перемены в настроении Завьялова. – Лично я в два приема выучился. Первый раз, как сейчас помню…
– И хорошо чукотский знаешь? – отрешенно спросил Завьялов.
– Вопрос!.. Ты слушай, какая штука со мной в этом смысле приключилась.
Завьялов слушал, но в блокнот ничего уже не записывал, время близилось к вечеру: воздух заголубел, как бы остекленел, хотя по-прежнему был резко прозрачным. Солнце распухло и налилось густой кровью, рядом с ним появился тугой белый шар луны в ярком зеленом ободе.
– Э, никак, попутчик попался. Подхватим? – неожиданно прервал свою речь Саня и, не дожидаясь согласия Завьялова, затормозил!
Широкоскулый старик в кухлянке и торбасах подхватил с обочины меховой мешок с каким-то грузом и прытко заспешил к машине.
– Етти! – распахнув дверцу, весело поздоровался с ним по-чукотски Саня, а по-русски спросил: – Куда, батя, на рудник?
Старик часто закивал, что-то гортанно говоря и показывая на свой мешок, захлестнутый кожаной бечевкой.
– Ну, садись, садись, подвезем! – Саня вышел из машины, открыл заднюю дверцу.
Старик заулыбался, снова показывая на мешок и что-то часто-часто говоря.
– Давай, давай! – ответил ему Саня, забрасывая на заднее сиденье его мешок, потом подтолкнул туда же слегка упиравшегося старика.
«Газик» покатил дальше. Завьялов с интересом обернулся к старику.
– Далеко собрался, отец?
Старик заерзал на сиденье и, тревожно взмаргивая узкими глазами, быстро проговорил:
– Пон-пон, пон-пон!..
– А сам откуда? – Завьялов улыбнулся, хотя уже понял, что спутник не знает русского.
– Пон-пон, пон-пон!.. – опять заерзал старик, страдальчески морщась и тыча рукой в мешок.
– Пастух он, тут где-то оленье стадо ходит, – объяснил Завьялову Саня. Стадо в этих местах он видел недели две назад, когда возил на рудник Ивана Андреевича.
– А что такое пон-пон? – спросил его Завьялов.
– Гроб по-ихнему, – не задумываясь, ответил Саня. Чукотского языка он, конечно, не знал, но слово показалось ему знакомым. Похоже, его часто повторяли у гроба трагически погибшего на морской охоте бригадира зверобоев.
Завьялов снова обернулся к старику. Тот сидел, присмирев, скорбно сморщив скуластое лицо, а в уголках его щелистых глаз висело по слезинке.
– Да-а… – вздохнул Завьялов, сочувствуя горю старика.
Саня тоже вздохнул, потом сказал:
– Они раньше как покойников хоронили? В сопку отвезут без всякого гроба, камнями приложат – и с приветом!.. Теперь, вишь, он гроб едет заказывать… в землю стали. Это, я тебе замечу, тоже пока слабо описано. – Саня поднес ко рту пачку «Беломора» и, встряхнув ее, ловко выхватил папиросу.
– Папьи-ро-са!.. – оживился вдруг старик и быстро заговорил, указывая рукой то на себя, то на Саню… – Папьироса пон-пон, пон-пон папьироса!..
– Верно, батя, закури, тоску придавишь. – Саня подал старику «беломорину» и поднес ему огонек зажигалки.
Старик запыхал папиросой, заулыбался, закивал головой и вдруг стал быстро развязывать мешок. Он вытащил из него крепенький гриб на белой прямой ножке, протянул его Сане, говоря:
– Пон-пон папьироса, папьироса пон-пон!..
Внезапно Саня все понял. Лицо его затянуло краской. Но отступить и признаться он уже не мог, и потому на недоуменный взгляд Завьялова он небрежно ответил:
– Знакомым на рудник грибы везет… чтоб с гробом помогли, – И обернулся к старику: – Ясно, батя, скоро прибудем: Тут десяток километров осталось…
В поселок горняков въехали во втором часу ночи. Было так же светло, как и днем. Солнце еще не садилось, но все же намного продвинулось к земле, оставив луну одиноко висеть посреди неба. Людей на улицах не было – спали. Саня подвел «газик» к Дому приезжих.
– Прощай, Саня. – Завьялов тряс ему руку. – Ты не представляешь, как я рад нашему знакомству…
– Почему прощай? – удивился Саня, – Вернешься в Пургу, сразу ко мне топай. У меня приземлишься.
– Хорошо бы, но я прямо отсюда в соседний район поеду – ответил Завьялов и неожиданно предложил: – Может, мне старика с собой на ночлег пригласить?
– Не-е, – протянул Саня. – Тут полно его знакомых… Я подброшу…
Они еще раз потрясли друг другу руки, и Завьялов исчез за дверью скромного, низенького Дома приезжих.
Саня отворил заднюю дверцу. Старик мирно дремал, забившись в угол машины.
– Слышь, батя… – растормошил его Саня, – Такая, понимаешь, осечка вышла… Магазин в данное время закрыт, а курева у меня всего две пачки. Держи, – Саня сунул старику две пачки «Беломора»…
– Папьироса!.. – обрадованно заулыбался старик и начал развязывать мешок, приговаривая: – Пон-пон папьироса… папьироса пон-пон!..
– На кой мне грибы, – отмахнулся Саня, отодвигая от себя мешок с грибами, и строго добавил: – А Ивану Андреевичу я скажу, пусть разберется, почему колхоз куревом бригады не снабжает. Что за манера – на трассе выменивать?
Старик одобрительно кивал, пряча за пазуху пачки, – Ладно, батя, порулим назад, – сказал Саня, берясь за руль. Дома он нашел среди Зининых учебников русско-чукотский словарь. Гриб по-чукотски назывался «пон-пон», а гроб – «поналыечгин»…
– «Похоже, потому и спутал», – подумал Саня, но огорчаться по поводу дорожного недоразумения не стал. Вскоре он и вовсе забыл о встрече с Завьяловым.
А через два года Саня получил по почте заказную бандероль В ней оказалась новенькая, пахнущая типографской краской книга. Книга называлась «Северные дороги, северные встречи» и на оборотной стороне обложки шариковой ручкой было написано: «Другу Сане от сердца. Если обнаружишь неточности – напиши, в переиздании учту. Роман Завьялов».
Вечером Саня лежал на кровати, читал книгу и хохотал до колик в животе. В другой комнате прибежавшая с работы Зина складывала в портфель книжки – собиралась в вечернюю школу.
– Ох, не могу!.. Ох, пон-пон!.. – заходился смехом Саня, прерывая чтение. – Ох, умора!..
– Ты чего это? – заглянула в комнату Зина.
– Ох, ничего!.. – хохотал Саня, – Ох, беги в школу… опоздаешь!
Дочитав, Саня спрятал книгу под матрац, чтоб не попалась на глаза Зине.
А еще недели через две Зина вернулась раньше обычного из детсада, где работала воспитательницей, стала, подбоченясь, у порога и с каменной твердостью спросила:
– Ну-ка, ответь мне, кто я тебе такая?..
– Как кто? – опешил Саня. – Сестра, конечно. Сестричка родная…
– А в книжке что? – возмутилась Зина, выхватывая из-за борта полушубка книжку «Северные дороги, северные встречи».
– В какой книжке? Сроду не видел. Ты где взяла?.. – попробовал искрение удивиться Саня.
– Трепач несчастный!.. Да ее вся Пурга читает! Теперь про меня думают, что я твоя жена… – Зина швырнула в Саню книжкой и заплакала, припав лицом к стене. Плача, она приговаривала! – В общежитие уйду!.. Стыд какой!.. Завтра же уйду!..
…В кабинет к Ивану Андреевичу Саня входил не слышно, изобразив на лице великое раскаяние.
– Ну, садись, – сказал, Иван Андреевич, хмуря брови. И, взяв со стола знакомую книгу, спросил! – Твоя работа?
– Иван Андреевич… – Саня приложил к груди, молитвенно воздел к потолку голубые, чистой озерной воды глаза, – Дорога длинная, скукота… Я за между прочим, а он… Какой Ботвинник?
– Вот что… – Иван Андреевич хлопнул по столу. – Сейчас же пошли письмо, извинись и объясни. Понял?
– Понял, Иван Андреевич… Мигом пошлю, – с готовностью ответил Саня.
Он вышел из райисполкома на улицу. У подъезда стоял его «газик». Было еще рабочее время, но Саня твердо знал, что шеф никуда не собирается сегодня ехать. Поэтому Саня поскреб пятерней белесую макушку и прямым ходом направился к приятелю посоветоваться: стоит ему в данной ситуации извиняться или не стоит?
Лично он считал, что не стоит.
