Текст книги "Улица вдоль океана"
Автор книги: Лидия Вакуловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
5
Прочитав все это, кто-нибудь может подумать, что Медвежьи Сопки – сонное доисторическое село, а люди в нем живут скучно и уныло. Ничего подобного! Здесь случаются такие-события, вскипают такие страсти, что не придумаешь, как о них и рассказать.
Ну, например, когда, подгоняют на забой стада. Что тогда творится на берегу залива! Все село устремляется туда. И начинается! Свистят в воздухе чааты, с гиканьем носятся за оленями мальчишки, на все голоса перекликаются женщины. И стоит такой крик, что океан пристыженно умолкает.
Или когда зимой на том же заливе устраиваются оленьи гонки. – Надо видеть эту картину! Со скоростью ветра летят олени, высоко запрокинув ветвистые рога и едва касаясь копытами звенящего льда. Несутся нарты, высекая полозьями искры, несутся, стоя на нартах, каюры: в одной руке – поднятый ос тол, другая сжимает захлестнутую на запястье вожжу. И звенят в морозном воздухе голоса зрителей (а зрители – все село), подбадривающих каюров, и звенят голоса каюров, понукающих оленей. Один круг, другой… И уже упряжка фельдшера Павлова настигает нарты Еттувье. Олени сходятся, идут ухо в ухо, рога в рога, дышат белым клубящимся паром. Олени летят и летят, все меньше кругов до финиша. А вокруг распласталась полярная ночь. Полыхают вверху луна и звезды. Или северное сияние, обжигая трепещущим цветным огнем гладкий лед, летящих оленей, лица, нарты, кухлянки. А кругов остается все меньше и меньше… И уже замерли в последнем напряжении ослепленные светом сияния каюры. И замерли зрители, чтобы в следующую минуту разорвать морозную тишину дружным приветственным криком, а потом продолжать веселье в селе, чествуя победителей.
Праздники умеют справлять в Медвежьих Сопках: с бубнами, песнями, танцами, переодеванием. А праздников этих, не известных жителям средней полосы, немало: праздник Молодого Оленя, праздник Утренней Звезды, праздник Белого Медведя, Кита, Байдары, Рогов, Удачи, Копья, Нерпы и так далее до бесконечности. Так что если бы жители Медвежьих Сопок отмечали все праздники, что столетиями копили им для веселья далекие и близкие предки, им некогда было бы и в гору глянуть.
Как-то осенью, года три назад, как раз в праздник Молодого Оленя, все руководство села срочно вызвали в район на какое-то совещание. Уехал председатель Калянто, уехала Нутенеут, уехали бухгалтер, счетовод, а с ними – фельдшер Павлов, воспользовавшийся попутным транспортом, чтобы решить свои дела в райздраве, а с Павловым его жена – завмаг и продавщица. Словом, осталось село на праздник без руководства. Не будь этого, вряд ли запала бы кому в голову мысль справлять торжество по древним обычаям. Первому эта мысль пришла Пепеу. И Пепеу, несмотря на старые ноги, сбегал в бригаду (пятнадцать километров туда) и в тот же день вернулся (пятнадцать обратно), приведя на веревке молодого тонкошерстного оленя, резвого и жирного после летовки. Оставив оленя в доме под присмотром жены, Пепеу, опять же несмотря на старые ноги, обежал все село и каждому сообщил, что раз Калянто нет, и Нутенеут нет, и фельдшера нет, то теперь ничто им не помешает праздновать по-старому.
Заводилой и главным исполнителем церемониального обряда был все тот же Пепеу. Священнодействие совершалось на волейбольной площадке. Старики притащили каркасную нарту. Пепеу приволок на верёвке упирающегося оленя. Церемония затянулась: сперва старики совещались, кому поручить почетное убиение оленя, – потом оленя никак не могли подтащить к нартам – он лягался и бодался. Потом оказалось что нож чересчур тупой и его надо либо точить, либо искать Другой; Пока посылали за ножом, пока снова-подтаскивали к нартам оленя, пока кололи его, пока старики мазали себя и нарты кровью, что должно было способствовать счастливой жизни в будущем, пока Пепеу шептал заклинание, обращая лицо то на восток, то на запад (позже говорили, что никаких слов он при этом не произносил, а просто шевелил губами), – пока все это длилось, многие празднующие замерзли до того, что стали откровенно щелкать зубами. И, замерзнув, решили отмечать Молодого Оленя не по-старому, а по-новому, и круто повернули к магазину, оставив на волейбольной площадке горстку перемазанных кровью стариков во главе с Пепеу.
На магазине висел замок. А какой же праздник, если магазин закрыт? Никакого бы праздника в Медвежьих Сопках не получилось, если б положение не спасла Гиуне. Дело в том, что у Гиуне были ключи. Ключи от базы, где лежали все товары, все продукты и напитки. Правда, они принадлежали не Гиуне, а новому заведующему базой Иванову, который только-только принял базу и временно поселился у Гиуне, так как семья у нее малая, а дом большой. Но теперь хозяйкой ключей могла стать и Гиуне, потому что ключи лежали в ее доме, на кровати Иванова, под его подушкой, а Иванов вместе с Калянто, с Нутенеут и фельдшером уехал в район.
Гиуне сбегала за ключами, склад открыли. Позже вспоминали, что как раз в ту минуту возле Гиуне очутился Пепеу с окровавленным лицом и руками, точно после страшной битвы. Пепеу с Гиуне принялись за дело: отпускали спирт и закуски (всем поровну и по второму разу не давали). Потом базу открывали вечером, утром и снова вечером.
Когда руководство вернулось из района, веселье было в разгаре.
Ну, а после праздника уже руководителям района пришлось ехать в село. Недостача на складе составила десять тысяч рублей. Гиуне вызвали в контору на беседу с Барыгиным. Но ее не очень-то винили: что возьмешь с неграмотной женщины? Виновата не Гиуне, а ее проклятое прошлое.
Винили Иванова – за ротозейство и безответственность. Дали выговор и предложили погасить растрату. Но председатель Калянто рассудил иначе: «Растрату делал весь колхоз, и колхоз должен отвечать», – сказал он и распорядился выдать из колхозной кассы десять тысяч Иванову наличными. Иванов внес деньги куда следует и поспешил убраться из села.
Вот какие истории случаются в Медвежьих Сопках. И напрасно кто-то думает, что люди здесь живут скучно и уныло. Просто сегодня такой день, небогатый событиями. Но день еще только разворачивается, и кто знает, что может произойти.
А пока в селе – тишина. Даже собаки попрятались, как сквозь землю провалились. Словно и существует в Медвежьих Сопках одна-единственная собака, такая запаскуженная и дряхлая, что еле волочит ноги, плетясь за стариком Коравье.
Они идут уже долго, очень долго – Коравье и его собака. Пройдут шагов тридцать – остановятся, постоят, передохнут. Если собака отстает, Коравье оборачивается, говорит ей:
– Идем, идем, – И качает головой: – Совсем старая стала…
Острый, удушливый запах дозревающего в ямах копальгына не тревожит их: Коравье потому, что ему не хочется есть, а собака давно утратила нюх.
Уже три года Коравье не пускался в такую далекую дорогу от дома до клуба. Он и сегодня остался бы дома, если б не парень с книжками, который сказал, что из района едет начальник. Рыпель тоже начальник, тоже может приехать. Приедет и не зайдет к Коравье, будет жить у председателя, как прошлый раз, и Коравье не увидит его. Поэтому старик сам идет туда, где живет председатель, чтоб увидеть сына Рыпеля и поговорить с ним.
– Иди, иди, старая, – зовет он собаку, снова останавливаясь и поджидая ее.
Он понимает, что собаке тоже тяжела дорога, в которую они пустились, и жалеет ее. Он всегда жалел собак, не бил их и не ругал, потому что знал – собаки защищают людей от злых духов. Если бить их, они не простят: когда человеку настанет время покинуть Эту Землю, собаки искусают его и не пустят к Верхним людям. Жена Коравье Тынеут уже давно покинула Эту Землю, но никогда не попадет к Верхним людям, потому что била и ругала собак. Теперь Тынеут блуждает где-то по разным землям, и ее грызут собаки…
Во дворе бухгалтера Чарэ была протянута от дома к сараю проволока, на ней висело одеяло, Кухлянки и полосатый матрац. Седая женщина, мать Чарэ, колотила палкой по матрацу, выбивая пыль, а дочка Чарэ, черненькая девочка лет десяти, в темном платьице, с пионерским галстуком на шее, золотила другой палкой по одеялу.
Увидев издали бредущих по улице Коравье и собаку, женщина удивилась, бросила в траву палку в пошла им навстречу. За ней побежала девочка,….
– Ты куда идешь, Коравье? – удивленно спросила женщина, когда он подошел к ее дому.
– Это ты, Омранаут? – приглядевшись, узнал ее Коравье и, пошамкав запавшим ртом, сказал: – Я думал, ты давно к Верхним людям ушла.
– Зачем мне туда ходить? – слегка обиделась Омранаут. – Я еще не очень старуха.
– Ты совсем молодая, – сказал Коравье, продолжая приглядываться к ней. – Я тебя давно видел.
– И я тебя давно видела.
Коравье осторожно пригнулся и сел на траву, решив, вероятно, что настало время снова передохнуть. Омранаут тоже села на траву, а, глядя на нее, присела и внучка. Собака легла у ног Коравье.
– Так куда ты идешь, Коравье? – снова спросила женщина.
– Я Рыпеля повидать иду, – пошамкав губами, ответил Коравье.
– Разве твой Рыпель в селе? – удивилась Омранаут.
– Мне с Рыпелем говорить надо, – помолчав, сказал Коравье.
– Совсем ты старый стал, все путаешь, – вздохнула Омранаут. – Рыпель твой, в районе живет. Район далеко, полдня на вельботе ехать надо. Может, ты туда собрался?
– Мне с Рыпелем говорить надо, потому к Калянто иду, – повторил Коравье, глядя слезящимися глазами не на Омранаут, а на носки своих торбасов.
– Как с ним говорить будешь, когда он в районе живет? Зачем к Калянто идешь, если он на охоте? И Чарэ мой на охоте, все мужчины на охоте. – Омранаут усмехнулась непонятливости Коравье и предложила: – Пойдем в мой дом, картошкой угощать буду. Мой Чарэ в районе был, картошку сырую домой привез. Раньше я не любила картошку, теперь ем. Только ее хорошо варить надо. Вставай, Коравье, пойдем, – она поднялась с земли, помогла встать Коравье.
– Нет, Омранаут, мне Рыпеля видеть надо, спешить надо, – ответил Коравье.
Когда Коравье и собака отошли от дома Омранаут, девочка сказала:
– Я знаю; кто это. Это дед Коли и Саши. Они сейчас к отцу в бригаду поехали, а каникулы пройдут – назад в интернат вернутся.
– Пусть едут, – сказала Омранаут, продолжая глядеть на удалявшегося Коравье. Потом покачала седой головой, скорбно добавила. – Совсем глупый стал, если Рыпеля в селе ищет.
– А деду много лет? – спросила девочка.
– Много, – ответила Омранаут.
– Сколько? – допытывалась девочка.
– Как знаю, если считать не умею? – пожала плечами Омранаут.
– Ну, сколько? – не унималась внучка. – Сто или больше?
– Может, сто, может, больше, – рассудительно сказала Омранаут и, подняв с травы палку, пошла выбивать висевший на проволоке матрац.
Так вопрос девочки – сколько лет Коравье? – остался без ответа. И никто не сможет на него ответить, даже сам, Коравье, даже тот, кто сосчитает чуть приметные зарубки ножом на дверном косяке в доме Коравье.
Впрочем, если хорошенько расспросить Коравье и внимательно его послушать, в зарубках можно как-то разобраться.
Если расспросить Коравье, он расскажет, что первую метку ножом он сделал на остове яранги богатого оленевода Лятыргина, когда жил у него мальчишкой и пас его оленей.
С тех пор как только уходила старая, зима и наступало новое лето, Коравье оставлял на дереве острый след ножа. А когда вырос и поставил свою ярангу, то унес с собой и свои зарубки. Он аккуратно «переписал» их ножом на прутик тальника и еще раз «переписал» на остов своей яранги; Много раз пришлось ему потом «переписывать» эти метки, прежде чем легли они на дверной косяк его дома. Ну, а если Спросить Коравье, где же кончаются те зарубки, что привез он из тундры, и где начинаются те, что появились уже в домё, он точно укажет пальцем место. Тогда каждый грамотный человек может посчитать: шестьдесят зарубок-лет жил Коравье в тундре, двадцать – в селе, и каждый грамотный человек может сказать, что Коравье восемьдесят лет. И это будет неверно. Ибо никакой самый разграмотный человек не сможет угадать, сколько же зарубок не хватает до той, которая считается первой.
Коравье забыл, где живет председатель Калянто, и забыл, где клуб. Дома похожи друг на друга, как морской окатыш, и он, наверно, дошел бы до пошивочной, а то и дальше – до зверофермы, если бы его не увидел Пепеу.
– Эй, Коравье, это ты?! – крикнул Пепеу, приподнимаясь со шкуры. – Иди сюда, я тебе живот покажу! Меня самолет привез!
Услышав голос Пепеу, собака вздрогнула, прижалась к ногам Коравье. Но когда ноги Коравье развернулись и, путаясь в траве, побрели во двор Пепеу, собака последовала за ними.
– Это ты, Коравье?! – обрадованно переспросил Пепеу, поднимаясь навстречу подходившему Коравье и выдергивая из штанов рубашки с больничным клеймом. – Ты думал, я умирать буду? Пепеу не умирал, Пепеу доктор резал! Видал, какой живот стал? Это красная линия – шов называется! – Он задрал к подбородку рубашки и выпятил живот.
Коравье безучастно глядел на живот Пепеу.
– Трогай, какой крепкий! Совсем не болит, – соврал Пепеу, потому что после того, как женщины порядком намяли ему живот, шов здорово ныл. Но Пепеу, не желая в этом признаваться, схватил Коравье за руку и, похлопывая ею по своему животу, продолжал хвастаться:
– Видал, какой крепкий? Язва больше нету. Ты слыхал такую болезнь, язва называется?
Такой болезни Коравье не слышал, как и вообще не слышал названий русских болезней, поэтому он равнодушно убрал свою руку с живота Пепеу и присел на шкуру. Пепеу устроился рядом, продолжая придерживать задранные к подбородку рубашки. Собака осмелела, ткнулась мордой в голый живот Пепеу и лизнула шрам. Пепеу стукнул собаку кулаком по хребтине. Та отпрянула от него и тихо заскулила.
– Зачем бьешь? – укорил Коравье.
– Зачем лезет? – ответил Пепеу и, почувствовав какое-то тягучее подергивание в животе, добавил: – Полезла – теперь болеть стало.
Но подергивание прошло, и Пепеу, успокоившись, спросил: – Ты куда идешь, в магазин?
– Мне Рыпеля повидать надо, – пошамкав запавшим ртом, сказал Коравье. – Ты не видал может, приехал Рыпель?
– Зачем тебе Рыпель? – удивился Пепеу.
– Говорить надо, – коротко объяснил Коравье.
– Хо-хо-хо! – засмеялся Пепеу, тряся головой. – Как с Рыпелем говорить будешь, как понимать его будешь? Рыпель много умных слов говорит. Я понимать его слова умею – ты совсем не умеешь..
После длительного пребывания в больнице и общения с врачами и больными, от которых Пепеу наслышался немало интересных, хотя и малопонятных вещей, он считал, что Рыпель ничуть не умнее его, а если кто и превосходит его теперь по уму; так это только доктор, который делал ему операцию. Поэтому Пепеу продолжал растолковывать:
– Когда с Рыпелем говорить будешь, меня зови. Я с ним говорить умею. Я все его ученые слова знаю, – И без всякого перехода спросил: – У тебя живот болит?
– Ноги болят, – подумав, ответил Коравье. – Надо в больницу ехать, – авторитетно заявил Пепеу. – Там ноги хорошо режут. Я видал – одному человеку так резали, – он провел ребром ладони ниже колена. – Тот человек тоже умирать хотел, теперь прыгает, веселый шутка делает. Коравье о чем-то напряженно думал, наморщив лоб, и молчал. А у Пепеу мысли прыгали в голове беспорядочно, и вопрос, который он собирался задать Коравье раньше, лишь теперь упал на язык. Пепеу спросил Коравье:
– Что Рыпелю говорить хочешь? Деньга-бумажка просить?
– Зачем мне бумажка? – ответил Коравье. – У меня другой разговор, важный.
– Какой важный? – Пепеу разобрало любопытство. – Зачем говорить не хочешь, тайну делаешь?
Коравье боком повернулся к Пепеу, зашевелил губами, собираясь что-то сказать, и, вероятно, сказал бы, если б во дворе клуба кто-то не забил в чугунный рельс. Над селом полетели частые призывные удары: «Дз-з-зынь, дз-з-зынь.»
И сразу, откуда ни возьмись, появились собаки – туча собак. Туча с гавканьем и визгом понеслась, взбивая пыль, по улице к океану. Потом из конторы, из пошивочной, зверофермы высыпали женщины. Впереди бежала Лидочка Ротваль, на ходу поддергивая сползавшую с большого живота юбку.
– Ким, может, ты не слышишь? – крикнула она, пробегая мимо сельсовета, – Вельботы идут!
Угревшись на солнышке, Ким и не заметил, как вздремнул. Брошюра «Овод – злейший враг оленей» выпала из его рук и валялась в ногах. Удары о рельс разбудили его, но он еще не решил, как ему быть: бежать на берег встречать зверобоев или оставаться на месте и ждать запропавшую Нутенеут.
Ким потряс головой, прогоняя сон, и поднялся. Продавщица Павлова закрывала магазин на замок. Наискосок через дорогу стоял в своем дворе Пепеу, смотрел на бегущих к океану Женщин. Рядом сидел на шкуре старик Коравье. Ким удивился, увидев Коравье, и сердито спросил себя: «Как я спать мог? Может, Нутенеут пришла, а я спал, не видал?»
Он открыл двери и на всякий случай заглянул в кабинет. Нутенеут не было. Ким взял в одну руку кухлянку, под другую – книжки и пошел к океану.
6
Вельботы выплывали из-за горизонта – десять едва заметных черных точек в золотистом, облитом солнцем океане. Точки медленно увеличивались, росли, и прошел целый час, прежде чем они стали похожи на вельботы. Теперь они приближались быстрее. Наконец, стало слышно глуховатое гудение руль-моторов и начали различаться фигуры людей на борту.
Вельботы шли тяжело, глубоко осев широкими корпусами в воду, и все понимали, что в корме и за кормой плывет богатая добыча.
Заслоняясь от солнца ладонями, женщины вглядывались вдаль, стараясь угадать, на каком из десяти одинаковых вельботов идет их муж, брат, отец или просто сосед.
Только Ким не глядел в сторону приближающихся вельботов. Он ходил по берегу и искал Нутенеут.
– Нутенеут не видала?.. Где Нутенеут делась? Нутенеут здесь не ходила? – спрашивал он то тут, то там.
И когда вельботы ткнулись косами в береговую гальку и на берегу началась великая суматоха, Ким все продолжал искать Нутенеут, пока председатель Калянто не заметил его здоровенную, оголенную до пояс фигуру, склонявшуюся среди занятых разгрузкой людей.
– Ким, почему, помогать боишься? Может, у тебя торбаса дырявые? – крикнул ему Калянто. Он сбросил с плеча на гальку тяжелую тушу нерпы и, ожидая, пока подойдет Ким, стал вытирать подолом камлейки заплывшее потом лицо – грубое, бурое, с облупившейся кожей на щеках и носу.
– У меня торбаса крепкие, – сказал, подходя, Ким – Я Нутенеут ищу. Дело рёшать надо.
– Потом решишь, – сказал Калянто. – Иди на склад, кати две пустые тачки, надо быстро разгрузку сделать. Океан тихий, ночью опять будем выходить.
– Как пойдешь, когда Барыгин едет? – удивился Ким, – Собрание делать будет. Я всем приказал вечером в клуб приходить.
– Барыгин? – не поверил Калянто, – Тебе кто говорил?
– Нутенеут говорила.
– Ладно, сам на склад пойду, – сказал Калянто. – Ты книжки свои отдыхать ложи, нерпу носить надо. – И пошел не спеша по берегу, переваливаясь, как утка, на коротких ногах в высоких лохматых торбасах.
Не смея ослушаться председателя, Ким завернул в кухлянку книжки, положил кухлянку в расщелину высокого каменистого берега и пошел разгружать вельботы.
Туши нерп носят женщины. Бредут по холодной ледяной воде к вельботам, взваливают на плечо тушу – и опять по воде на берег.
– Ротваль, зачем тяжелую берешь? – кричит Лидочке ее мать.
– Ротваль, тебе нельзя тяжелую носить! – поддерживает ее. Гиуне.
– Брось тяжелую! – кричит с соседнего вельбота бригадир Тынеску, Лидочкин отец.
– Пусть Ким-агитатор несет! У него сила большая! – снова кричит мать Лидочки.
– Я могу, – отвечает Ким. Он забредает, в воду, легко снимает с Лидочкиного плеча тушу нерпы и, размахнувшись, швыряет ее, как бревно, на берег.
– Молодец, Ким! – смеется Лидочка, стоя по пояс в холодной воде, так что живота ее не видно. – Мне нельзя тяжелое носить. Мне сына рожать скоро надо. – И тут же возвращается к вельботу, вскидывает на плечо другую тушу, чуть поменьше.
Продавщица Павлова тоже работает на разгрузке. Но она в туфлях, а в туфлях в воду не пойдешь. Она стоит у самой кромки воды, подхватывает груз и относит его в сторону.
Бездельничают пока лишь собаки. Сотни три бурых, пятнистых, черных, дымчатых лаек, примчавшихся с визгом и гавканьем из села, густо обсели берег и, притихнув, сторожко следят за людьми, нетерпеливо вздрагивая и раздувая ноздри в ожидании той заветной минуты, когда женщины возьмутся за ножи, Когда на гальку вывалятся звериные внутренности, и для Них, собак, начнется веселое пиршество.
Мужчины выволакивают на берег моржа. Двадцать, а может, тридцать человек, у хватились за концы буксирного каната и тянут изо всех сил, подбадривая друг друга возгласами. Тянут бригадиры, мотористы, стрелки, тянут фельдшер Павлов и бухгалтер Чарэ. Ким тоже забрел в воду и ухватился за хвост моржа. Всей своей тяжелой массой морж ушел в воду, на поверхности торчат лишь клыки да белеет брюхо. Складками спины он цепляется за донные камни. Нелегко вытащить этого моржа. Не скоро вытащат и девять других моржей, что полощутся в воде за кормой вельботов.
Непростое это дело – разгрузка морского зверя. И разделка. И перевозка в ледник и на звероферму. Хотя женщины уже взялись за ножи и вспарывают нерпам животы, хотя уже и тачки появились на берегу и лежат опрокинутые набок, готовые принять груз, но дай бог со всей этой работой управиться к вечеру.
За хлопотами, да еще потому, что примыкающий к селу берег вдается в океан мысом, никто не, увидел приближения катера, на котором ехал Барыгин.
А вот Барыгин; стоявший на носу катера, издали заметил людей на берегу и пошел сказать об этом Рыпелю.
Рыпель сидел на бухте каната, смотрел, как машина взбивает за кормой пену. Пена была такая же белоснежная и легкая, как рубашка Рыпеля. Рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут, на шее висит полевой бинокль. Вообще Рыпель одет с иголочки: туфли начищены до блеска, на брюках острые, как нож, складки, на коленях лежит новый бостоновый пиджак. Никогда не скажешь, что Рыпелю уже за сорок, – смуглое лицо моложаво, пышет здоровьем, и весь он – большой, здоровый, сильный.
– По-моему, зверобои недавно вернулись, разгрузка идет, – сказал Барыгин.
Рыпель поднялся, приставил к глазам бинокль.
– Да, только начинают разгружаться.
Рыпель говорил по-русски чисто, без акцента, только чересчур твердо, как бы с нажимом, выговаривал слова да слегка раскатывал букву «р».
– Плохо, – сказал Барыгин. – Затянется это дело, а я должен к ночи вернуться.
– Плохо, – согласился Рыпель.
– Ты-то можешь остаться, а мне нельзя. Завтра сессия открывается.
– Нет, я тоже вернусь. У меня сводка о подготовке к пушному сезону не закончена, – Рыпель спрятал бинокль в кожаный футляр, – Пойду старшине покажу, где якорь бросить, – И ушел в рубку.
Барыгин остался на корме, закурил.
В последнее время, точнее – за последние три-четыре года, он редко выбирался из райцентра. Не то что десять-пятнадцать лет назад, когда не вылезал из командировок. Правда, тогда Барыгин был не председателем райисполкома, а всего лишь инструктором сельхозотдела, как Рыпель. А теперь заедает райисполкомовская текучка: заседания, совещания, сессии, прием посетителей. Одних бумажек за день подписать – рука устанет. И годы не те. К шестидесяти человек и на подъем становится тяжелее. За эти последние три-четыре, года Барыгин крепко сдал. И чувствовал это. Появился животик, появилась одышка, пошаливало сердце. Он понимал, что дело идет к пенсии, однако в те редкие минуты; когда Барыгин размышлял о своем пенсионном будущем, он не видел в нем особых для себя перемен, связанных, скажем, с переездам «на материк». Мысль о том, чтобы покинуть эти края, не приходила, ему в голову. Здесь он организовывал колхозы и гонялся по тундре за кулаками, укрывавшими в сопках оленьи стада, – удирал на нартах со стойбища, когда богатый оленевод Энрыкай с сыновьями задумали его убить, тонул в океане на вельботе, затертом льдами, когда вез книжки для сельской библиотеки… И кем он только здесь не работал! И учителем, и заведующим красной ярангой, и бухгалтером в колхозе, и киномехаником, и инструктором райкома комсомола…
Он накрепко сжился с Чукоткой; Другие копили деньги, покупали «на материке» дачи, брали отпуск раз в три года, чтобы потом полгода жариться на крымском солнце или томиться в душных очередях Сочинских столовых в перерывах между купанием. Кое-кто говорил ему: «С твоей зарплатой, Семен, такую бы себе дачу отхватил. В Сухуми – каменные, двухэтажные, от моря два шага. Сто пятьдесят тысяч». Барыгин с женой (она работала в Госстрахе) действительно получал много (с северными надбавками зарплата выходила двойная), но отпуск они брали каждый год. Сняв подчистую со сберкнижка деньги, улетали самолетом к сыну в Ленинград. Наступал месяц активного приобщения к культуре. Барыгины – старшие, младшие и наимладшие – носились по театрам, концертам, выставкам. Правда, вручив сыну остаток денег, Барыгины-старшие улетали к себе на Север, провожаемые сыном, невесткой, двумя внучками и кучей новых знакомых Часть первой же зарплаты жена несла в сберкассу, пополняя отощавшую книжку и готовясь к следующему полету в Ленинград. Для дач тысяч не оставалось, да и не нужны им были дачи…
Барыгин докурил папиросу, бросил за борт окурок, поездка на катере освежила, взбодрила его. Вчера утром он еще не знал что сегодня попадет в Медвежьи Сопки. Но днем первый секретарь райкома собрал экстренное заседание бюро. Пленум обкома партии, обсуждавший положение в сельском хозяйстве округа, закончился, секретарь предложил всем членам бюро разъехаться по селам и подробно ознакомить колхозников с решениями пленума. Тут же в кабинете начался торг – кто куда поедет. И Барыгин вспомнил о Медвежьих Сопках. Сто километров по воде – пожалуй, самая милая дорога…
Рыпеля Барыгин встретил в порту и удивился, потому что еще два дня назад подписал ему командировку в Медвежьи Сопки где Рыпель должен был читать, лекцию о вреде религиозных предрассудков. Оказалось, что в село в эти дни не было транспорта. Так они и поехали вместе, решив, что и собрание, и лекцию проведут одним заходом, чтоб дважды не собирать народ.
