Текст книги "Улица вдоль океана"
Автор книги: Лидия Вакуловская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
3
Нутенеут пряталась за печкой, когда соседки под окнами вызывали ее. Нутенеут была умная женщина, много училась – в семилетке, в школе колхозных кадров – и понимала, как это плохо, если председателя сельсовета бьет муж и об этом все знают.
Когда Нутенеут, окончив школу колхозных кадров, вернулась в родное село вместе с Еттувье, ей все завидовали. Редкая девушка могла мечтать о таком красивом муже, да еще киномеханике. Такие парни в Медвежьих Сопках не водились, и рассчитывать на то, что они сами явятся в село, было глупо. А потом Нутенеут перестали завидовать и начали говорить о том, что лучше бы она не привозила с собой Еттувье, пусть бы он лучше, выучившись на киномеханика, возвращался в свое село и нашел себе жену гам.
Всему причиной был проклятый спирт. Когда Еттувье не пил, лучше не было на свете человека. Но как только спирт приходил к нему в желудок, Еттувье становился хуже зверя. Из головы его убегали все добрые мысли, и оставалась лишь одна-единственная мысль: почему она, женщина, – начальник в селе, а он, мужчина, – не начальник? Эта мысль выводила из себя Еттувье. Он кидался к Нутенеут с кулаками и кричал: «Думаешь, ты большой начальник, да? Не признаю тебя! Ты жена моя, и я буду тебя бить!». Глаза его наливались кровью, а кулаки – свинцом, и он бил ее этими свинцовыми кулаками по голове, по лицу, куда придется. Он бил, а она крепилась и старалась не кричать, боясь, что сбегутся люди и узнают, что у нее совсем не такой хороший муж, как они думают. Ей не хотелось, чтобы знали: может быть, Еттувье все же возьмется за ум. Он все-таки очень красивый муж…
Этой ночью кулаки Еттувье были такими тяжелыми, что она не выдержала и закричала. И Лидочка услышала. А если услышала Лидочка Ротваль – значит, услышало все село.
Обо всем этом Нутенеут думала, прячась за печкой. Наконец соседки убрались со двора, и Нутенеут вышла из своего укрытия. Она достала из портфеля, где хранились деловые бумаги и сельсоветская печать, зеркальце и погляделась в нёго.
Правый глаз был затянут синяком, – словно на него поставили жирную сельсоветскую печать.
Нутенеут встревожилась: как показаться председателю райисполкома Барыгину с таким лицом? Вчера Барыгин предупредил ее по радио, что едет к ним проводить собрание. Если бы она знала, что этой ночью Еттувье разбушуется, она бы сказала Барыгину, что уезжает в тундру. Но она пообещала ему оповестить к собрать Народ, значит, хочешь не хочешь, надо идти в сельсовет.
Нутенеут порылась в шкафчике, нашла баночку с остатками крема «Освежающий». Густо смазав кремом вспухшее веко, она присыпала его пудрой «Кармен» (под смуглый цвет лица), поглядела в зеркальце и осталась довольна своей косметикой. Положив крем и пудру в портфель, Нутенеут выглянула в окно. На всей длиннющей улице не было ни души… Можно смело выходить из дому.
Дом, где помещался сельсовет, был самый крохотный в селе – сени и комната. И самый заметный – над ним всегда висели красный флаг и вывеска на кумачовом полотнище по всему фасаду, как лозунг: «Сельский Совет трудящихся села Медвежьи Сопки».
Нутенеут сняла с дверей большой замок (в селе запирались только государственные учреждения: сельсовет, магазин и склад), повесила его на крюк в сенях и прошла в кабинет.
Здесь было прохладно, сыро, на полу валялись окурки и стекла разбитого графина – вчера его нечаянно разбил председатель колхоза Калянто, заходивший в сельсовет: хотел напиться, а графин сам собой выскользнул из рук. Калянто обещал принести графин из колхозной конторы, но ночью ушел со зверобоями на промысел, и сельсовет остался пока без графина.
Нутенеут взяла стоявший у порога веник, смела сор со стеклами в угол. Потом села за стол и принялась раскладывать на нем разные деловые бумаги – явится Барыгин, сразу поймет, что она работает.
На крыльцо кто-то взошел. Нутенеут подперла щеку ладонью, прикрыв замазанный кремом глаз, и склонилась над копией решения райисполкома.
Двери скрипнули. Вошел крепкий парень лет двадцати, в легкой кухлянке с откинутым назад капюшоном и в легких торбасах. У него, было ярко-красное лицо, словно его долго терли кирпичом, под мышкой он держал стопку книг. Остановившись у дверей и потоптавшись немного, парень с достоинством сообщил:
– Это я пришел, Ким.
– Вижу, – ответила Нутенеут, не отрываясь от бумаги. Парень опять потоптался, потом сказал:
– Так, значит… Работаешь?
– Работаю.
– Закурить можно? – почтительно осведомился он, сделав несколько шагов к столу.
– Кури, – разрешила Нутенеут.
Парень важно прошел к столу, положил книги, не спеша извлек из рукава кухлянки пачку «Прибоя» и, закурив, спросил:
– Видала, какие книжки Ким в библиотеке брал?.: Пастухам читать буду…
– Я вчера твои книжки видела и позавчера. Я думала, ты давно в тундру ушел, – сказала Нутенеут, не глядя на него.
– Сегодня пойду. Вчера голова болела, читал много. – Подумав, он предложил: – Хочешь, тебе могу читать?
– Не надо, я знаю, что ты хорошо читаешь, – поспешила ответить Нутенеут, – Ты в бригаде лучше читай.
– Это ясно, – с достоинством ответил он – Я для того и агитатор.
Ким, к слову сказать, в книжках, кроме картинок, ничего не разбирал, потому что был неграмотный. Звание агитатора он присвоил себе самолично, и давно уже в селе, сперва в насмешку, а потом по привычке, звали его Ким-агитатор. Он гордился этим больше, чем грамотами и денежными премиями, которыми его награждали неоднократно как лучшего колхозного пастуха.
– Всякий раз, приезжая из бригады в село, Ким нагружался в школьной библиотеке книгами, дня три расхаживал с ними по селу, чтобы все видели, по какому важному, делу он пожаловал, и сообщал каждому встречному, что книги он уже обменял и ему пора отправляться в тундру просвещать пастухов. В тундре же он слыл великим грамотеем, так как бригада, где он пастушил, состояла из людей пожилых и неграмотных. Наслушавшись в селе радиопередач и собрав все местные новости, Ким пересказывал их пастухам слово в слов, сидя за раскрытой книжкой и перелистывая время от времени страницы. Его бригадиру однажды сказали, что Ким Водит пастухов за нос, но тот не поверил и счел такое заявление клеветой на всю бригаду.
Когда Ким впервые явился в школу за книгами, учительница, памятуя, что он ни дня не сидел за партой, отказалась выдать ему библиотечные книги. Тогда Ким отправился в правление колхоза, взял чистый лист бумаги, часа Два пыхтел над ним, выводя прыгающим карандашом какой-то сложный узор, и, вручив свое творчество председателю Калянто, коротко сказал: «Разберись». Калянто долго изучал узор и наконец сдался: «Не понимаю, что такое», – сказал Калянто. «Жалоба, – ответил Ким и ткнул пальцем в бумажку: Видишь, я на учительницу бумагу написал». И изложил свои претензии на словах. Председатель попытался отделаться шуткой, да не тут-то было. «Не даст книжек – в тундру не пойду», – заявил Ким… Пришлось Калянто идти в школу… В результате переговоров Ким получил несколько растрепанных книжек. Месяца через два он снова явился в село, вернул учительнице в полной сохранности книжки и потребовал другие. С тех пор ему беспрекословно и в неограниченном количестве выдавали старые учебники, отжившие свой век задачники и прочую малопригодную для чтения литературу…
Посидев молча у стола и покурив, Ким потушил папиросу о загрубелую коричневую ладонь, спрятал окурок в карман, так как пепельницы в кабинете не было, потом солидно сказал:
– Так, значит… Пойду я. – И не шелохнулся.
– Слушай, Ким, – вдруг сказала Нутенеут, поднимая на него левый глаз, а правый плотнее зажимая ладонью. – Я хочу тебе дать одно общественное поручение. Ты можешь сейчас выполнить?
– Как агитатор? – подумав, спросил Ким.
v – Как агитатор.
– Можно, – снова подумав, ответил Ким.
– Обойди все дома, пошивочную, контору и всем скажи, что Барыгин едет, собрание будет. Пускай в клуб собираются.
– Можно, – повторил Ким, поднимаясь, и потянулся за книжками.
– Пусть книжки лежат, вернешься – заберешь, – сказала Нутенеут.
– Нельзя, – ответил Ким, беря книжки и водворяя их под мышку, – Я за них расписался, значит, отвечаю.
Он не спеша двинулся к двери, но у порога обернулся, спросил:
– Когда приказать в клуб собираться?
– Вечером, – ответила Нутенеут.
– Вечер большой. Ты говори точно час.
– Я откуда знаю, когда он приедет?
– Кто тогда знает?
– Никто не знает. Барыгин не сообщил.
– Как я говорить могу? – удивился Ким.
– Так и говори – вечером.
– Ты Еттувье вызови; прикажи радиолу на улицу ставить, когда приедет. Все слушать будут, сразу придут. Я так скажу.
– Ладно, так и говори. Как радиола заиграет, пусть сразу собираются.
Ким ушел. Нутенеут снова поглядела в окно на океан. Ничего не видать: ни катера, на котором приедет Барыгин, ни колхозных вельботов.
Зато на улице, видневшейся из другого окна, появились люди. Продавщица Павлова (она же и завмаг), одетая в телогрейку и повязанная серым Пуховым платком, открывала магазин. Сняла засов, толкнула внутрь двери, обитые снаружи лоскутами железа от консервных банок, но в магазин не вошла, а присела на крыльцо в ожидании покупателей.
Павлова была тучная женщина, в летах, и работала в магазине давно, уже года четыре, после того как сняли бывшего завмага Омрылькота.
История же с Омрылькотом до сих пор была свежа в памяти жителей села. Попал он в завмаги случайно: как наглядный пример выдвижения в торговлю национальных кадров. Говорят, сам Омрылькот отчаянно отбивался от почетной должности, ссылаясь на отсутствие опыта; и слабые познания в арифметике, но товарищ, специально присланный из райпотребкооперации утрясти этот вопрос, все же уломал его. А месяца через три из района нагрянула ревизия и, нагрянув, обнаружила растрату в тридцать тысяч рублей старыми деньгами. Омрылькот предстал перед судом. И тут судьи столкнулись с прелюбопытнейшим фактом. Суть его заключалась в том, что растрата совершилась не по злому умыслу завмага, а напротив – по доброте его сердца. Всем, кто навещал магазин с пустым карманом, но был не прочь нагрузиться товарами, Омрылькот безотказно выдавал все, на чем задерживался глаз безденежного покупателя, не заботясь при этом о том, кто и сколько ему должен. Добрая половина села отправились тогда на вельботах в райцентр в качестве свидетелей по делу. Свидетели чистосердечно признались, что не раз получали в магазине без оплаты разные товары. Судьи бились с этим делом два дня, наконец махнули рукой, отпустили с миром Омрылькота, после чего он благополучно вернулся к прежней профессии пастуха, а освободившееся место заняла жена сельского фельдшера Павлова. При Павловой тоже были ревизии, но никакой растраты ни разу не обнаружили.
У соседнего с магазином дома тоже появились люди. Сперва Нутенеут увидела вышедшую из сеней жену Пепеу – старуха волочила за собой оленью шкуру. Расстелив шкуру на солнечном бугорке, она вернулась в дом и снова появилась на крыльце вместе с Пепеу. Она хотела поддержать мужа и помочь ему сойти с крыльца, но он отмахнулся от нее, довольно бодро поковылял к шкуре и улегся на ней, подставив солнцу лицо..
Это был тот самый Пепеу, который вчера вернулся на самолете из районной больницы. Целый год Пепеу маялся животом, высох до костей и уже серьезно собрался к Верхним людям, но фельдшер Павлов не пустил его туда: вызвал из райцентра санитарный самолет, и сопротивлявшегося Пепеу водворили в больницу.
Заболел же Пепеу сразу после суда над Омрылькотом, где проходил главным свидетелем. Очутившись в зале суда, он сперва долго не мог взять в толк, чего от него хотят, а поняв наконец, сказал так; «Мой дом магазин два шага стоит. Я магазин много ходил, много товар брал. Омрылькот много товар давал, Омрылькот продавца хороший». На вежливый и вполне доброжелательный вопрос молоденькой заседательницы, может ли он, Пепеу, припомнить, какие получал товары без денег, и согласен ли возместить их стоимость, Пепеу заявил-: «Где Пепеу много деньга-бумажка возьмет? Пепеу деньга-бумажка не нада. Пепеу магазин ходить нада, товар брать нада».
Больше его ни о чем не спрашивали, а стали спрашивать других, его же попросили отойти от судейского стола и посидеть в зале. Пепеу страшно обиделся на то, что ему, старику, которого следует уважать и слушать, не позволили литого говорить, а позволили говорить молодым и, вернувшись домой, слег и заболел. Каждому, кто являлся навестить его, Пепеу скорбно сообщал, что пришла ему пора собираться к Верхним людям, раз молодые перестали его слушать и уважать.
«Все теперь врачи могут, – подумала Нутенеут, наблюдая за Пёпеу. – Его хоронить думали, а он как молодой олень бегает».
С полчаса Нутенеут неподвижно сидела за столом, глядя на улицу. Однако больше никто не появлялся. Нутенеут вздохнула и не спеша стала искать в ящиках стола общую тетрадь, в которую записывались все исходящие и входящие бумаги, – на случай, если Барыгин поинтересуется работой сельсовета.
4
А в это время Ким-агитатор шагал по улице в другой конец села. Он решил начать обход с той стороны и шел теперь мимо домов, не считая пока нужным встречаться с их хозяевами.
День разгорался жаркий, безветренный, какие редко выдаются на побережье. В высоком чистом небе висело сухое щекастое солнце. Выпив из воздуха всю влагу, подаренную ночью океаном, солнце добралось до земли и достало уже до тех мест, где по дворам дозревал закопанный в ямах копальгын.
Копальгын – деликатес чукотской кухни.
Но сначала копальгын – это морж.
Когда морж средней упитанности и среднего веса доставлен во двор зверобоя, семья его и все желающие помочь принимаются копать яму: вглубь – насколько позволяет вечная мерзлота, в длину и ширину – в зависимости от размеров моржа. Неразделанного моржа – в шкуре, с требухой – сваливают в яму и засыпают землей. Так начинает готовиться копальгын. Остальное – дело времени, солнца и дождей. То, из чего раньше состоял морж, должно хорошенько перепреть в прочной оболочке шкуры. Готовый копальгын с наслаждением будет съеден хозяевами, родственниками и соседями.
Ким шел по селу, солнце красно сияло, припекая землю, и запах вызревавшего копальгына становился все резче. Ким с удовольствием съел бы сейчас добрый кусок, если бы не поручение Нутенеут, не позволявшее ему задерживаться. И все-таки он задержался – стало жарко, кухлянка прилипла к спине. Он положил книжки на травянистый бугорок, стянул через голову кухлянку, взял ее под одну руку, книги – под другую и пошел дальше, позволяя солнцу припекать крепкую голую спину.
Вскоре он очутился в конце села и свернул в крайний дом. В доме никого не оказалось. Обойдя безрезультатно дворов десять, он, наконец, застал в одном живую душу – Коравье. Коравье спал на шкурах у окна. Рядом с ним спала собака, зарывшись мордой в его кухлянку.
– Эй, Коравье, вставай! – сказал Ким, радуясь, что хоть старика застал.
Сперва его услышала собака, вытащила из-под кухлянки морду, привстала, зябко отряхнулась. Потом закряхтел Коравье.
– Пошла! – Ким прогнал со шкур собаку и сел возле Коравье, примостив рядом кухлянку и книжки.
Собака безропотно побрела к плите, улеглась там и мутными глазами уставилась на людей, словно приготовилась слушать, о чем они поведут речь.
– Тебе, Коравье, сегодня в клуб ходить надо. Собрание будет. Барыгин едет, – сказал Ким. – Про другие земли расскажет. Как другие люди живут. Когда радиола музыку начнет, ты в клуб ходи. Тебя сельсовет зовет.
Коравье, помаргивая глазами, безучастно глядел на Кима, шамкал запавшими губами и молчал.
– Так, значит, – Ким догадался, что старик со сна плохо понимает его. – Ты знаешь, кто я? – спросил он и сам ответил: – Агитатор.
Но и эти слова не возымели действия на Коравье. Он продолжал что-то пришептывать, взгляд его рассеянно блуждал по стенам и углам комнаты.
– Ты, Коравье, на собрание приходи, – снова сказал Ким, – потом кино без денег будет. Барыгин из района едет. Знаешь Барыгина? Он в том доме, где твой Рыпель, работает. Он главный начальник.
Услышав имя сына, Коравье оживился, глаза блеснули.
– Рыпель долго не едет.
– Приедет, – успокоил его Ким, – Хочешь, книжку тебе хорошую почитаю? Я читать буду – ты слушать.
Коравье ничего не ответил. Ким раскрыл книжку потолще, на обложке которой значилось: «А. В. Перышкин. Курс физики, часть II. Учпедгиз, 1950 г.», прокашлялся и, внимательно глядя на первую страницу, где излагались основные понятия криволинейного и вращательного движения тел, солидно заговорил:
– Вчера далеко от нашего села собирался один важный пленум, – «читал» Ким, передавая услышанное по радио в последних известиях. – Много людей говорили важные вопросы. Скоро в бригады пришлют новые палатки. Электричество сделает теплые печки, и будет в бригаде радио. В бригаде надо вести культурную работу. Надо баня, надо много зоотехников местного населения. Тогда копытка[1]1
Копытка – болезнь, поражающая копыта оленей.
[Закрыть] не будет трогать оленя, и все задачи заготовки мяса и пушнины выполним быстро…
Он продолжал «читать», переворачивая страницы учебника, а Коравье молча сидел, прикрыв веки, и тихонько раскачивался в такт его словам, положив на колени сухонькие руки с погнутыми в суставах пальцами.
– Конец, – сообщил Ким и взглянул на старика – Понял, какая книжка?
– Мой Рыпель тоже книжки знает, только он плохой сын, – после долгого молчания сказал Коравье, не поднимая век.
– Ладно, я пойду, – Ким вдруг спохватился, что засиделся у старика. Напомнил: – Не забудь мой приказ в клуб ходить.
Выйдя от Коравье, Ким вдруг понял, что неправильно ходит. Нельзя было начинать с этого конца улицы. На другом конце – звероферма, пошивочная, контора. Там весь народ, там сразу всех увидишь. Он спустился к океану и берегом поспешил на другой конец села – путь берегом был короче.
Спустя полчаса Ким уже стоял в проходе длинного барака зверофермы, и обступившие его молодые работницы наперебой говорили ему:
– Ким, ты сколько книжек прочитал – сто или тысячу?
– Ты сам собрание делай! Здесь делай. Мы слушать будем, лисички будут.
– Ким, ты когда жениться будешь? Почему не женишься?
Женщины галдели. В клетках, подвешенных вдоль стен, бегали, сидели, поскуливали лисицы. В нос бил удушливый запах гнилого мяса и прелой шерсти. А Ким, посмеиваясь, стоял среди женщин и отвечал по порядку на все их шпильки:
– Много книжек читал. Может, сто читал, может, больше.
– Я собрание делать не умею. Барыгин умеет.
– Рано жениться. Скоро в армию пойду.
Он понимал, что женщины подтрунивают над ним, но не обижался – что с них возьмешь, женщины есть женщины. Так, отшучиваясь от их колючих словечек, он и покинул звероферму.
Не доходя до пошивочной мастерской, Ким столкнулся с Гиуне – она шла с ведром к ручью за водой. Он остановил ее, обстоятельно рассказал о собрании, о приёзде Барыгина и о том, по какому сигналу надлежит собираться в клуб. Поручил объявить об этом швеям и пошел в контору.
К его великому удивлению, там было пусто. На столах все разложено: бумажки, счеты, линейки – и нигде никого. Ким вышел на крыльцо и увидел вдалеке, возле магазина, толпу народа. Думая, что это приехал Барыгин, он поспешил туда.
Однако люди собрались не у магазина, а у дома Пепеу, и никакого Барыгина среди них не было. Ким подошел поближе и увидел в центре толпы самого Пепеу. Задрав к подбородку подол сатиновой рубашки, под которой скрывалась еще одна рубашка, белая (никогда раньше Пепеу рубашек не носил); и выпятив голый живот с красным продольным рубцом, Пепеу возбужденно выкрикивал:
– Видали, какой крепкий? – Он хлопал себя рукой по животу. – Это шов называется! Доктор три часа шил. Я спал тогда, как морж, ничего не слышал! Можно трогать, теперь Не болит! Трогай, трогай, не бойся! Такой крепкий шов волк возьмет – зуб поломает!
– Можно трогать, – разрешила жена Пепеу и первой дотронулась пальцем до рубца, разделявшего сверху донизу живот Пепеу.
Все принялись осторожно ощупывать рубец. Ким тоже провел по нему пальцем. Рубец был твердый как камень, – значит, действительно крепкий. Потом все стали трогать рубец по второму разу и по третьему, а гордый Пепеу продолжал объяснять:
– Болезнь такая, язва называется. Доктор одну маленькую кишку резал, потом живот шил. Думаете, как живот шьют? Иголкой шьют, жилой оленя шьют.
Тут Ким, который запамятовал было о своем поручении, вспомнил о нем и громко сказал:
– Прячь свой живот, Пепеу, уже все видали! Сегодня Барыгин из района едет, собрание будет, потом кино без денег. Надо всем на собрание в клуб идти.
– Я кино не хочу смотреть! – возмутился Пепеу. – Я хочу дальше говорить, как меня доктор лечил!
Но у женщин внезапно пропал интерес к животу Пепеу и к тому, как его лечили. Они стали расспрашивать Кима о собрании и о том, какое будет кино.
– Еттувье радиолу громко поставит. Как поставит – надо всем идти, – объяснял Ким.
– Я радиолу слушать не хочу, у меня голова болит! – снова возмутился Пепеу, рассерженный невежливым поведением Кима, – Я про больницу говорить хочу!
Быть может, интерес к животу Пепеу возобновился бы но в это время из магазина вышел Еттувье. Из кармана его брюк торчала фляга, а в флягах, как известно, держат спирт.
– Кто тебе сказал, я радиолу поставлю?! – крикнул он Киму, услышав его последние слова.
– Тебе Нутенеут так приказала! – прокричал в ответ Ким.
– Она для меня не начальник! Я сам себе начальник! – сказал Еттувье и пошел к клубу.
Ким тоже пошел, но в другую сторону – в сельсовет, к Нутенеут, чтобы окончательно выяснить, по какому же сигналу собираться. Женщины вспомнили, что их ждут недошитые кухлянки в мастерской и бумаги на столах в конторе, и отправились дошивать и дописывать, так и не поняв, кому же верить – Киму-агитатору или киномеханику Еттувье.
После этого насмерть обиженный Пепеу заправил в меховые штаны обе рубашки с больничными штемпелями на подоле (прощальный подарок медперсонала), натянул на себя телогрейку и снова улегся на шкуру. Жену он прогнал в дом, чтоб не мешала ему лежать и думать.
В сельсовете Нутенеут не оказалось – кабинет открыт, но ни ее, ни портфеля нет. Ким вернулся на крыльцо и сел на ступеньки, решив подождать.
Солнышко разъярилось. Было градусов восемнадцать. Если учесть, что рядом лежал Ледовитый океан, о другом таком знойном деньке можно было только мечтать.
Ким сидел на крыльце и ждал Нутенеут. Наискосок через дорогу лежал в своем дворе на шкуре Пепеу. Заборов не было, не было деревьев, и ничто не мешало Киму и Пепеу видеть друг друга. Они видели друг друга, и оба видели завмага – продавщицу Павлову. Должно быть, Павловой надоело одиноко томиться в прохладе полутемного магазина, ожидая покупателей, и она выбралась на солнышко. Села на крыльцо, открыла книжку.
Тогда Ким протянул руку к стопке своих книжек, взял верхнюю брошюру: «Овод – злейший враг оленей» и, раскрыв, где пришлось, склонился над строчками. Пусть Павлова видит, что он тоже понимает толк в книжках. И пусть видит старик Пепеу.
