Текст книги "Улица вдоль океана"

Автор книги: Лидия Вакуловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

От закрашенной водки Серошапка не стал отказываться. Вера Иссаевна и себе налила стопочку, подняла ее, сказала ему «за ваше здоровьице», пригубила, поставила и опять заговорила о племяннике: какой он был хороший, приветливый, никогда ей сердитого, слова не сказал, какие он душевные сочинения писал в школе – о природе, его всегда хвалили. Говорила, что считает его своим сыном, хотя он сын ее брата, погибшего в войну, а мать его вышла замуж, живет другой семьей на «материке». У них с мужем детей не было, и они «взяли Женичку», муж хорошо зарабатывал, но уже два года, как умер «от печени…».

Она подливала ему в граненую стопку, сама пригубливала и опять говорила и говорила. Серошапка выпивал, закусывал и терпеливо слушал, дожидаясь, пока она выговорится и он кое о чем ее спросит. Вера Иссаевна в общем-то ему нравилась. Чувствовалось, что женщина она добрая, отзывчивая, хотя и чересчур болтлива. С приговором суда Вера Иссаевна была несогласна.

– Сами посудите, – говорила она, вновь наполняя его стопку – Женичка за этой Четвериковой год ухаживал. Господи сколько она на этом вот диванчике, где вы сидите, пересидела! Сидят записи слушают… Вон его магнитофон на шкафу, я с тех пор его никогда не включаю. И гитара это его на стене, он когда запоет – заслушаешься… Да, и вдруг узнаем, что она поехала с Бутыровым в загс расписываться. Вот это его и подкосило. Они, значит, вечерним автобусом вернулись из райцентра а Женичка их на мостике и встретил. Вон на том мостике через канаву, – показала она в окно, – вы там проходили. И там у них все началось… Она, конечно, с подружками бежать а Женичка с парнями схватился… Их четверо было, а он один. А мостик-то узенький, сами видели, и еще перила сгнившие были. Это теперь новые поставили, а тогда чуть держались. Вот этот самый электрик Иванчук перила спиной выдавил и в канаву бухнулся. Руку, конечно, сломал, лицо на гальке поуродовал, его сразу в больницу забрали… Вот как все получилось… Они, конечно, выпимши после загса были, а Женичка трезвый… Но ведь и Четверикова виновата, разве не виновата? – спросила она Серошапку.

– Четверикова виновата, – согласился он. – Но драться не следовало.

– Разве я одобряю? Я к тому, что это любовь его довела – ответила Вера Иссаевна. И засокрушалась: – И кого полюбил, кого полюбил! Там, если б вы видели, смотреть не на что… Она на почте работает. Недавно захожу на почту, она одна сидит и людей никого нету. Я и говорю: «Как, Нина, живешь? Наверно, весело? А Женичка в тюрьме сидит…»

– В колонии, – поправил Серошапка.

– Нет, я сказала «в тюрьме», Так, представьте, она на меня посмотрела и заплакала. Заплакала и выскочила. И вот я теперь думаю: почему она плакала? Может, жалеет, что не пошла за Женичку? Так ей ведь рожать скоро… А муж у нее, этот самый Степа Бутыров, – лучше не спрашивайте! Каждый божий вечер в буфете возле бутылок ошивается… А все же я думаю, жалеет она…

Серошапка просидел у Веры Иссаевны часа три. Все терпеливо выслушал, просмотрел все фотографии, которые она ему показала: Моргунова принимают в пионеры, Моргунов держит на руках щенка, Моргунов возле бульдозера, Моргунов играет на гитаре… Наконец Вера Иссаевна выговорилась, и молча, без слов, заплакала. Пока она вытирала платочком слезы, Серошапка успел спросить то, ради чего-приехал: промывал ли ее племянник золото в школьные годы?

– А как же, конечно, что промывал, – ответила она, – У нас всегда старшеклассники на промывке работают. Кто хочет, конечно, а кто не хочет – так каникулы проводят. А Женичка всегда рвался работать, он белоручкой никогда не был.

– Молодец, – похвалил Серошапка, чтобы не вызвать у Веры Иссаевны никаких подозрений своими расспросами, – А где же он больше работал: на вашем Роговом или и на другие прииски ездил?

Вера Иссаевна на секундочку задумалась, как бы что-то соображала, потом сказала:

– И на Роговом был, и на другие ездил. И здесь, и там работал… Почему же ему не поработать, если не белоручка?..

– А вы не припомните, он на участке Медвежьем не мыл, от прииска Вольный? Я потому спрашиваю, что там у меня когда-то знакомые жили, теперь-то прииск закрыт, – схитрил Серошапка.

– И на Медвежьем мыл, и на Вольном, и здесь, почему ж ему не мыть? – не задумываясь, ответила Вера Иссаевна. Она не спускала с капитана глаз, и как только он открывал рот, желая что-то спросить, уже кивала, точно заранее угадывала его вопрос и знала, что ответить.

– И в школьные годы? – уточнил Серошапка.

– В школьные, в школьные… Или в десятом, или в девятом, а может, и в восьмом, классе… – пыталась припомнить она. И спросила: – А зачем вы интересуетесь?

– Да вот пришло на ум поинтересоваться, когда заработки больше были: тогда или теперь? Это я по собственной любознательности.

– Да как вам сказать? Почти одинаковые, – ответила Вера Иссаевна. – Женичка всегда хорошо зарабатывал…

Серошапка посидел еще немного, потом посмотрел на часы, поднялся и стал прощаться и благодарить за угощение. Тогда Веру Иссаевну снова прорвало: опять она заговорила о племяннике, просила не обижать его, просила передать ему гостинчик. И тут же, говоря, стала забрасывать в целлофановый мешочек консервные баночки, печенье в пачке, толкать туда еще какие-то сверточки и кулечки, заворачивать все это в бумагу, перевязывать шпагатом. В общем-то Серошапке не полагалось бы брать пакет для передачи заключенному, но он не осмелился отказать Вере Иссаевне.

Она вышла с ним на крыльцо и там, на крыльце, все еще продолжала говорить:

– Ведь если честно работать, то могут и досрочно освободить? Вот вы сказали, у него характеристики хорошие… Я так надеюсь на это, так надеюсь!.. Ведь могут освободить досрочно?

– Да, это возможно, – ответил Серошапка, наверняка зная, что Моргунова досрочно не освободят, наоборот – ему уготован больший срок наказания за давнее преступление, за хищение и сокрытие золота на участке Медвежий, о чем Вера Иссаевна пока не знала, хотя знала и подтвердила, что на Медвежьем Моргунов работал, рассеяв тем самым всякие его сомнения.

Об этом он не мог ей сказать – не хотел огорчать добрую женщину. Хотя в какую-то минуту подумал, что сказать следовало бы. Чтоб разбить ее неверное представление о племяннике. Совсем не такой он, каким она его представляет. Драка дракой, но в школьные годы он не только писал, как она говорит, душевные сочинения о природе, он уже тогда воровал и прятал металл. И все же не стал говорить ей этого – будет плакать, не будет спать. Придет время – сама узнает. Так пускай лучше не от него узнает.

С тем он и попрощался с Верой Иссаевной.

В понедельник Серошапка приехал в колонию. Не к восьми утра, как ездил недавно на службу, а часам к одиннадцати. Первым делом зашел на проходную, отдал надзирателю сверток, велел вручить его Моргунову. Потом пошел в здание администрации, заглянул в свой бывший кабинет, поинтересовался у молодого лейтенанта, как проходят первые дни службы. Оттуда отправился в культурно-воспитательную часть, посидел там, поговорил, рассказал, как ходил по тайге; вспомнил, как хорошо сейчас в тайге, прошелся по скрипучим полам в проходе меж столами, показывая, как хромал, когда натер ногу и вскочили волдыри. В комнату заглянул начальник охраны, капитан Сысоев. Серошапка позвал его и напомнил, что завтра к семи ноль-ноль Моргунов должен быть на аэродроме.

Так он провел время до обеда. Когда в зоне завыла сирена, извещая о перерыве, Серошапка покинул здание, отправился через проходную в зону. Ему нужно было повидать мастера Горбенко, из вольнонаемных, поговорить с ним и узнать, смогут ли в цехе сделать такой же формы письменный стол, как стоит в его кабинете, но вдвое меньшего размера. Такой стол, но меньшего размера, хотел приобрести его сосед по лестничной площадке, главный бухгалтер банка, и просил его помочь в этом деле. Поскольку он должен был вот-вот уехать на «материк», со столом неудобно было тянуть.

В зоне еще держались непросохшие после дождя лужи. После сирены изо всех цехов – столярки, пилорамы, сушильного – высыпал и потянулся в столовую народ, перепрыгивая лужи и обходя их. Капитан зашел в дощатую конторку, прилепленную к сушильному цеху, куда обычно во время перерыва сходились вольнонаемные. Однако Горбенко в конторке не было. Кто-то сказал, что он еще в цехе.

Серошапка вышел на воздух и стал прохаживаться возле конторки, ожидая Горбенко. За время, пока он был в конторке, зона опустела – огромная столовая приняла сразу всех едоков. Походив минут десять и не дождавшись мастера, Серошапка пошел искать его в столярку. Но в цехе Горбенко тоже не было. Он прошел из конца в конец весь цех, забаррикадированный здесь и там пиломатериалом, стульями, столами, этажерками, и, никого не встретив, повернул назад, собираясь уходить. И вдруг услышал какой-то говор и смешок, донесшийся из-за штабеля полированных столешниц. Он свернул к столешницам посмотреть, Кто там укрылся и почему укрывшиеся не на обеде. И остановился, услышав голос Моргунова.

– А то вот еще – девчонку зарезал, – сказал Моргунов. И умолк, как-то странно зачавкал.

Серошапка замер. Прочавкав, Моргунов снова заговорил:

– Любил, а она изменила. Взял и зарезал. А дело в августе было. Август самый хороший месяц. Море теплое, виноград… Ну, а вещи ее на берегу зарыл и камнями завалил…

– А где было? – спросил другой голос.

Голос был знакомый, но капитан не мог вспомнить – чей.

– Где было? – переспросил Моргунов. Помолчал и сказал, – а было это в Крыму, пять лет назад. Возле города Ялты, на самой окраине. Там санатории стоят, а на берегу туристы палатки разбивают. Вот там и было.

– Ну что ж, подходяще. Правда, мокрое дело, – сказал другой голос. – Надо подумать.

Капитана прошиб пот от того, что он услышал. Он боялся пошевелиться, чтоб каким-нибудь неосторожным шорохом не вспугнуть говоривших и послушать дальше. Но Моргунов и тот, другой, молчали. Теперь они оба как-то странно чавкали.

– Жирная рыбка, ты еще привези, – сказал не Моргунов, а тот, другой.

Наконец-то Серошапка узнал голос Крошкина, по прозвищу Щука. Осужден за угон машины грибников… Что ж они такое еще скажут?..

– Да ну, надоело, – прочавкав, сказал Моргунов. – Комары заедают, опер за тобой ковыляет, а тот, геолог, с картами бегает… Смешно смотреть.

– А чего тебе, погуляй еще недельку, – сказал Щука.

– А, надоело. Там тайга паршивая… Я в тех местах никогда не был. Думал, как наша тайга – ровненькая, мох крепкий… Нет, пойду сегодня к новому оперу, скажу, что шутку свалял.

– Смотри, они тебя еще потрясут: начнут всерьез проверять, где на каникулах был, то да се.

– А чего проверять? – засмеялся Моргунов. – В школе директор старый, он знает, что я каждое лето с теткой Верой на «материк» улетал. Пусть проверяют. Я вот где дурочку свалял – раз пошел с повинной, надо было сразу на Крым кивать: зарезал, мол, и все, могу, мол, место показать. А там теплынь сейчас, в море накупался бы… Эх!..

– Да брось ты – зарезал! Давай насчет Крыма чего другое придумаем. Придумаем, и я с повинной пойду, пускай только старый опер уедет. Ты в тайге погулял, а я в Крыму погуляю…

Капитан Серошапка вышел из-за столешниц. Моргунов и Крошкин сидели на куче стружек, ели свиную тушенку и полувяленую рыбу с блинами, лежавшими в целлофановом мешочке.

– Свинья ты, Моргунов, – сказал Серошапка дрожавшим от обиды голосом. – Для того тебя учителя учили, чтоб ты обманывал? Для того тебя Вера Иссаевна растила, чтоб ты… – Он не договорил. Потом, горько скривившись, сказал: – Эх, Моргунов, Моргунов!.. Не стыдно?..

Услыхав имя тетки, Моргунов удивленно приподнял брови и часто заморгал. А Крошкин вдруг хохотнул и миролюбиво сказал Серошапке:

– А чего особенного, гражданин капитан? Ну, прогулялся человек в тайгу, воздух, поди, бесплатный… Чего особенного?

Серошапка махнул рукой и, пригорбившись, пошел прочь от них. И прихрамывал отчего-то на зажившую ногу.