Текст книги "Я тебе обещаю (ЛП)"
Автор книги: Лекси Аксельсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
2. ДЭННИ
Ари медленно дышит в кислородную маску, пока скорая мчится в ближайшую больницу, объезжая машины и пролетая на все красные. С каждой секундой я молюсь о том, чтобы моя девочка снова открыла глаза и посмотрела на меня.
Я смотрю на неё так, будто от этого, блядь, зависит моя собственная жизнь. Опускаю взгляд на её торс. Медики обрабатывают раны, обнажив живот, и я внутренне схожу с ума.
Абсолютный, тотальный хаос выжигает каждую клетку в моей крови, но внешне… я спокоен и собран. Как и всегда в подобных ситуациях. Собственные родители приучили меня к этому. Сделали безэмоциональным ублюдком ещё в детстве.
Дэниел, работа важнее семьи, важнее друзей… важнее любви.
Я стискиваю зубы, вспоминая, как снисходительно он унижал меня в детстве.
Как только поймешь, что работа всегда на первом месте, сынок, станешь таким же успешным, как я.
Слова отца звенят в голове, пока я смотрю на женщину, которая поставила меня на колени.
Я презираю его, потому что – взгляните на меня сейчас.
Я – ходячая катастрофа, но Ари и наш ребёнок… рядом с ними мне кажется, что я достоин семьи. Того, что раньше я считал проклятием.
Просто я был слишком потерянным и эгоистичным, чтобы это понять.
Но когда я обнажил перед ней каждую тёмную тень, терзавшую меня, она сделала нечто такое, что заставило осознать: мир не такое уж паршивое место, как мне казалось.
Даже после того, как я рассказал всё…
Она осталась.
Осталась и приняла меня, не задавая лишних вопросов.
Даже когда я рассказал о дне, который преследует нас обоих.
На задворках сознания скребётся одна жуткая мысль. Я пытаюсь от неё отмахнуться, но это реальная угроза, и я молюсь, чтобы она никогда не воплотилась в жизнь.
Наш ребёнок этого не переживёт.
Я постоянно думаю о малыше.
Пожалуйста, не оставляй нас с мамой.
Смерть уже забрала Шейна, но я не позволю ей забрать ещё и нашего ребёнка.
Мне остаётся только надеяться, что наш малыш, в котором есть часть меня, и женщина, завладевшая моим сердцем, справятся.
Наш ребёнок справится.
Вера для меня странная штука. Я никогда не полагался на неё. Но в судьбу верю.
В конце концов, именно судьба продолжала сталкивать нас с Ари, как бы я ни пытался сопротивляться.
С самого момента нашей встречи я хотел её защитить… от самого себя.
Внезапно я чувствую на затылке ледяное дыхание, от которого по костям пробегает морозная дрожь, а волоски на теле встают дыбом. Смерть рядом, но на этот раз она не произносит ни слова, оставляя меня в безумном состоянии надежды.
Решила промолчать? Теперь не хочешь разговаривать?
Сгинь к черту.
Но в ответ… лишь абсолютная тишина. И с каждой секундой смотреть на спящую Ари становится всё больнее.
Одно из самых паршивых чувств, когда надеешься, что всё обернётся в твою пользу.
Надежда в чём-то похожа на страх. Эмоция, намертво связанная с травмой.
Ложная надежда так же жестока, как смерть.
Облизываю губы, глядя, как дышит мой Ангелок.
Кожа бледная, почти серая. Но так и бывает, когда из-за потери крови буквально встречаешься лицом к лицу с моей старой знакомой.
Смерть нависла над ней, как настоящая маньячка, жаждущая забрать её на Небеса – туда, где она точно окажется после смерти.
Но я не позволю ей забрать у меня Ари.
Я молил Смерть, потому что душа Ари ей не принадлежит.
Чёрт, она даже самой Ари не принадлежит – она моя.
Если она не выживет, я тоже не стану жить. Я собственными руками вырву сердце из груди, лишь бы уйти за ней в загробный мир. Хотя и знаю, что когда придёт мой час, меня ждёт Ад. Слишком много жизней я уже туда отправил.
И всё же… я никогда не позволю Ари уйти от меня. Я до безумия крепко застрял под её крыльями.
Держать её на руках, пока она истекала кровью, было до пугающего знакомо. Всё, о чём я мог думать – это ночь, когда мы потеряли её брата и моего лучшего друга, Пола. Мои руки запятнаны кровью, которую я проливал и отнимал. Пол ускользнул в объятия Смерти, а мне оставалось лишь смотреть, как кровь хлещет из его ран… совсем как у моей Ари.
И по сей день я жалею – и буду жалеть вечно – о том, что не сдержал обещание, которое он заставил нас всех дать.
Я всегда был эгоистом, но больше нет.
Я даже не знал, как она выглядит, потому что никогда не лезу в личную жизнь друзей.
У Пола не было соцсетей, и у меня тоже. До сих пор нет. Я предпочитаю держать свою жизнь при себе, как и Пол. В этом мы были похожи.
Из-за наших сумасшедших рабочих графиков нам редко удавалось пересечься, когда мы оба оказывались дома. Но когда удавалось, было, чёрт возьми, весело. За пять лет дружбы мы не раз вытаскивали друг друга из дерьма.
Когда на меня из засады бросился вооружённый мечом ублюдок, Пол спас мне жизнь. Нападавший успел полоснуть меня по спине, но Пол пустил ему пулю в голову прежде, чем тот закончил начатое. Теперь на этом месте шрам. Первый шрам, который Ари заметила, когда я привёз её к себе домой.
Скорую резко заносит, и всех внутри качает в сторону. Инстинкты срабатывают мгновенно: я крепко вцепляюсь в свою девочку, чтобы уберечь её от тряски, но водитель уже выровнял машину, и скорая несется дальше к приёмному отделению. Впереди уже горит красная вывеска у входа.
Наконец-то даёт о себе знать боль от удара ножом в грудь. Рана пульсирует и горит. Жалкая попытка Шейна отбиться, но, если честно, это всего лишь очередная царапина.
Быстро осматриваю рану. Задета только мышца. Буду в порядке, как и всегда.
Я смотрю на её короткие волосы и теряюсь в их прядях. Такие чёрные, почти цвета обсидиана, а мягкость её волос напоминает мне тёмную, беспощадную ночь, когда я впервые встретился со Смертью.
Ночь, с которой начался мой путь вины. В Ираке. На миссии, которая убила моего брата. С того рокового решения, которого повлекло за собой смерть Пола и обрекло меня на вечное чувство вины.
* * *
– Здесь холоднее, чем в сердце Жнеца. Эта шапка нихера не греет, – зубы Рукера стучат, с каждым словом изо рта вырываются белые облачка пара.
И понеслась, блядь. Сейчас польется привычный стёб.
Я качаю головой, сжав челюсти.
Он не врёт; мы все тут яйца себе отмораживаем.
– Помнишь, как мы ездили на рыбалку, брат? – Пол оглядывается через плечо на Кейна, а затем переводит взгляд на Лопеса.
– Что бы я отдал, лишь бы сейчас оказаться во Флориде на тёплом песчаном пляже. Жнец и Кобра в тот день ни хрена не поймали! – шутит Пол с ковбоем из Техаса под хруст веток под нашими ботинками высоко в горах Ирака.
Вокруг темень, но приборы ночного видения позволяют всё чётко разглядеть. Небо затянуто облаками, луна предательски скрылась. В этой ночи нас ведёт только наше снаряжение.
Мы находимся посреди ёбаного нигде, вокруг – ни единого гражданского, и это даёт нам небольшое окно, чтобы перекинуться парой слов перед тем, как взяться за работу.
– Как я мог забыть? Ты потерял мою любимую удочку, мудак, – выплёвываю я, перешагивая через бревно и крепко сжимая в руках винтовку.
– Я не виноват, что рыба предпочла меня. Я нравлюсь им больше, прямо как женщинам, – самодовольно заявляет он, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: он ухмыляется во весь рот, пытаясь меня выбесить.
Он постоянно доёбывается до меня, потому что я единственный в отряде, у кого нет постоянной девушки. Отношения – не моё. У меня, блядь, просто нет времени развлекать девушку на гражданке настолько долго, чтобы её удержать. Да и не хочу. Это бессмысленно.
Я всё равно никогда не бываю дома, так ради чего всё это?
Мне нравится, что работа – мой главный приоритет. И ничто, и никто другой.
Закатываю глаза.
– И я не виноват, что чертова акула вырвала её прямо у меня из рук. – Пол со свистом втягивает воздух, словно ему тяжело поспевать за нами. Мы отмахали уже миль пятнадцать, но останавливаться нельзя. Мы почти добрались до точки.
Террорист номер один в списке разыскиваемых ждёт своего конца, и мы с огромным удовольствием ему его устроим.
Он организовал нападение на посольство США, убив десятерых контрактников: им отрубили головы и насадили на пики.
Нашу страну это, мягко говоря, не устроило, так что… моему отряду поручили очередное задание, и мы с радостью за него взялись.
– Надо было скинуть тебя за борт, чтобы ей было чем поживиться. – Я ухмыляюсь, подавляя готовый вырваться смешок при воспоминании о том солнечном дне во Флориде. Нам дали четыре выходных, и мы с парнями устроили настоящий разнос в Майами, таскаясь по барам три ночи подряд. Конечно, не «El Devine», но было весело.
– Говорят, новый «морской котик» поставил рекорд по самому дальнему снайперскому выстрелу. Слышали? Никто даже не думал, что такое вообще возможно, а этот парень, мать его, уложил цель выстрелом в голову с расстояния в несколько футбольных полей. Просто безумие. Адмирал Рейвенмор впечатлился настолько, что сейчас обсуждают его перевод в нашу команду, – делится Кейн, вклиниваясь между мной и Полом, пока тяжело дышит в попытках восстановить дыхание.
Он полностью завладевает моим вниманием и цепляет интерес.
Я бросаю на него взгляд, приподняв бровь, и замечаю, как капли пота срываются с его ресниц. Маска Жнеца скрывает лицо, но не эмоции. Мои глаза говорят за меня.
– Да ну нахрен. И как его зовут? – спрашивает Рукер, поправляя винтовку на плече справа от меня.
– Имя – Ганнибал. А позывной… – Что-то щёлкает вдалеке, не дав Кейну договорить.
Звук сломанной ветки… хрустнувшей под чьей-то ногой. Звук надвигающейся угрозы.
Мы замолкаем меньше чем за секунду. Рты плотно сжаты, любые движения прекращены. Отряд мгновенно напрягается: мы подносим винтовки к глазам, готовые вступить в бой.
Приседаем, и я сканирую местность на наличие любой жизни, представляющей для нас угрозу.
Взмахом руки подаю сигнал следовать за мной, но сначала быстро оцениваю обстановку.
Фокусирую взгляд, всматриваясь в каждый дюйм пространства, и тут же замечаю виновника.
Олень. Крупный самец с ветвистыми рогами. Его ярко-зелёные глаза блестят в ответ, отражая луч моего фонаря.
Я тихо фыркаю, кривя губы в ухмылке, и острые клыки касаются нижней губы, пока я прищуриваюсь.
Чертов олень.
Опускаю винтовку и расслабляю плечи.
С облегчением выдыхаю, глядя, как он уносится прочь и исчезает в густых зарослях. Выпрямляюсь, поправляю снаряжение и машинально провожу рукой по бороде прямо поверх маски. Гребаная привычка.
Пока вступать в бой не придётся. Хуже всего сейчас попасться врасплох и угодить в засаду.
– Всё чисто, – шепчу в гарнитуру.
Делаю несколько шагов вперёд и приказываю парням оставаться на местах.
– Пойду на разведку.
– Принято, – синхронным шёпотом отзывается отряд, подтверждая приказ.
Я продвигаюсь вперёд около минуты, пробираясь сквозь колючие кусты и сломанные ветки.
На плечи давит груз собственных мыслей. Парни зависят от меня – я должен вытащить нас всех из этой миссии.
Внезапно кожу на шее покалывает от странного ощущения – словно на меня подуло ледяным воздухом, чего раньше никогда не случалось. Руки покрываются мурашками, и я поворачиваю голову, ожидая, что это Пол решил поиздеваться. Я уже готовлюсь отчитать его за нарушение приказа. Я же велел сидеть на месте вместе с остальными. Он прекрасно знает, когда нужно отбросить шутки и браться за работу.
Но обернувшись, не вижу никого. В замешательстве хмурюсь: я стою абсолютно один, а Пол находится в нескольких метрах позади, переговариваясь с Кейном и Лопесом.
Качаю головой, передернув плечами.
Я что, блядь, схожу с ума? Клянусь, кто-то только что дышал мне прямо в шею.
Мне нужна сигарета.
Продолжаю продвигаться вперёд, хрустя мелкими камнями под подошвами, и тут же замечаю, что мы достигли точки.
Мы на краю чертового обрыва.
Бросаю взгляд вниз. Носок моего ботинка свисает с самого уступа. Под нами – сотни метров свободного падения. Если сорвёмся – мгновенная смерть: мозги размажет по камням, а домой мы вернёмся в закрытых гробах.
Грязь и мелкие камни летят в пропасть, когда я отступаю на шаг назад. Всматриваюсь вдаль. Ярость вспыхивает в каждой вене, устремляясь прямо к сердцу, когда я замечаю армию террористов, которых мы ищем. И они не спят. Нет.
Ублюдки бодрствуют, и, похоже, что-то замышляют. Они сбились в кучу, словно проводят какое-то грёбаное собрание.
Всё их внимание приковано к одному человеку. Мои глаза загораются от восторга.
Я тут же вскидываю винтовку к плечу и смотрю в прицел. Да, это он.
Омар стоит во весь рост, даже не подозревая, что я уже держу его на мушке. Наша цель номер один.
Он меряет шагами землю, обращаясь к своей личной армейской своре, преданно следующей за ним.
Лёгкие сжимает спазмом: мне до дрожи не терпится спустить курок. Я хочу увидеть, как пуля прошивает насквозь это чудовищное, порочное тело, как он падает на землю, получив по заслугам, как обрывается ещё одна жизнь. Наша разведка не ошиблась. Глаза темнеют от предвкушения, и я мысленно праздную победу.
Но я не могу спустить курок.
Если я сейчас его прикончу, то посею хаос и спровоцирую смертельную битву, поставив под удар жизни своих парней. К сожалению, для идеального выстрела всё ещё слишком далеко. Нам нужно подобраться ближе и занять более выгодную, безопасную позицию для завершения миссии.
Рукер подходит и встаёт по правую руку от меня, точно так же всматриваясь вдаль через оптику винтовки. Я кошусь на него сквозь маску и замечаю, как его тело напрягается и каменеет в тот момент, когда он тоже видит Омара в прицеле.
Он отрывается от прицела; в уголках его глаз собираются радостные морщинки, а под маской расплывается садистская ухмылка.
– Игры кончились, парни. Мы на месте. – Зловеще ухмыляюсь в гарнитуру, и слова скатываются с языка гладко, как хороший виски.
3. АРИ
Темнота. Я в омуте мрачных теней, и чувствую, что что-то не так, но не помню, как здесь оказалась.
Руки тяжелые. Голова раскалывается, а мысли путаются.
Почему так хочется пить?
Сглатываю, пытаясь унять болезненную жажду, горло сухое и саднит… словно меня интубировали. Пациенты хирургии рассказывали, что именно это чувствуют при пробуждении. Стоп, неужели это значит то, о чем я подумала?
Почему у меня такое чувство, будто я только что очнулась после операции?
Это не к добру.
Глаза остаются закрытыми, как бы сильно я ни старалась их открыть.
Где я?
Надо сосредоточиться. Я в сознании, это я точно знаю. Нужно прислушаться и сфокусироваться на том, чтобы прийти в себя.
И тут я слышу это.
Звук пикающего монитора заполняет уши. Я провела слишком много времени в больницах, чтобы не понять, что лежу именно там, а пиканье – это мои жизненные показатели.
Вокруг одна лишь темнота. Снова пытаюсь разлепить веки, но терплю жалкую неудачу. Я точно в своем теле, но оно кажется чужим.
Раздражение нарастает, пытаюсь повернуть голову, но опять… ничего.
Я смогу. Я справлюсь.
Это сонный паралич?
О, нет. Если это сонный паралич…
Паника подступает к горлу, сквозь стиснутые зубы вырываются тихие всхлипы. Дух словно бьется о стены запертой комнаты, где нет двери для побега. Страх поднимается в груди, сердце колотится, пока меня охватывает безумие.
Я не раз сталкивалась с сонным параличом, он начался только после смерти Пола… и это жутко. Разум бодрствует, а тело сковано.
Нет, я не позволю телу оставаться в таком состоянии.
Пытаюсь вернуть контроль над сознанием и снова пробую пошевелиться.
Мышцы на пальцах дергаются.
Получилось.
Я чувствую, как пальцы скользят по чему-то, и концентрируюсь изо всех сил, стараясь отогнать сон, который тянет меня обратно. Чувствую мягкую ткань под кончиками пальцев.
Я в постели?
– Пульс учащается. Она просыпается.
Дэнни.
Я слышу его. Лучшего друга моего брата. Сердце трепещет от звука его хриплого, уставшего голоса. Меня мгновенно тянет к нему.
Это мой Дэнни.
Отчаянно хочу проснуться прямо сейчас.
С каждым вдохом меня встречает боль. Что-то внизу живота доставляет дискомфорт, и я стону. Высокий стон отдается в груди, и я понимаю, что стала еще на шаг ближе к пробуждению.
Ладно… почему грудная клетка кажется сломанной?
Как такое вообще возможно?
Холодный больничный воздух обжигает ноздри, когда я слабо пытаюсь сделать еще один вдох через нос, и вот опять.
Боль.
Ай.
Что за черт? Не должно быть такого чувства, будто кто-то раз за разом бил меня по груди кувалдой.
Грудь невыносимо болит при каждом вдохе.
Что, черт возьми, со мной случилось?
Последнее, что я помню, – это… боль.
Нападение Шейна. Нора. Вонзившийся в меня нож. Мама на полу.
Темно-карие глаза Шейна с сильно расширенными зрачками, смотревшие на меня с такой ненавистью, что я чувствовала, как его собственная боль наполняет меня огнем, выжигая свет в моем сердце.
Мой ребенок.
А затем вспоминаю ледяное дыхание на шее, шепчущее тошнотворные слова на ухо. Мрачный Жнец.
И этого страха оказывается ровно столько, чтобы вырваться из цепей, в которые меня заковал собственный разум.
Я хватаю ртом воздух и резко сажусь на больничной койке. Руки тут же вцепляются в поручень, чтобы поддержать слабое тело. Сижу, тяжело дыша, чувствую, как падает давление, из-за чего еще больше теряю ориентацию. Я больше не заперта в собственном теле. Резко открываю глаза, и понимаю, что я действительно в больничной палате.
Я была права. Кругом сплошной белый цвет.
Белые простыни, белые лампы и два бледных лица.
Дэнни и мама смотрят на меня. Их лица – единственное, что я успеваю заметить, прежде чем в бессилии валюсь обратно на кровать; голова ударяется о подушку, и я морщусь.
От резкого рывка кружится голова и темнеет в глазах, но это не мешает мне пытаться дышать глубже.
Дэнни хватает мою руку и крепко сжимает. Знакомое прикосновение дает чувство безопасности, как и всегда.
– Ты очнулась, – говорит Дэнни успокаивающим голосом, выдавливая из себя слабую улыбку; его накрывает облегчение от того, что я в сознании, но в глазах кроется нечто большее, нечто ужасное.
– Mija… Ох, mija2…
Мама бросается ко мне и заключает в объятия. Прижимает к себе так крепко, что я на мгновение теряюсь. Я ничего не понимаю.
Позволяю ей обнимать себя, но мне слишком некомфортно, чтобы обнять в ответ.
Кажется, я немею. Лихорадочно моргаю, трогаю грудь там, где болит, затем растерянными пальцами ощупываю живот.
Где Шейн?
О нет, он где-то поблизости?
Разве я не была у мамы дома?
Отстраняюсь от неё, одновременно вырывая руку из хватки Дэнни. В другую руку воткнута капельница. Она дергается, когда я тянусь ладонями к низу живота. Чувствую, как внутри нарастают смятение и гнев, и мне хочется закричать.
– Где он?! – маниакально кричу я, оглядывая палату и выглядывая в коридор, в ужасе ожидая снова увидеть его лицо.
– Ари, всё хорошо. Его здесь нет, и Норы тоже. Ты в безопасности. – Дэнни решительно встает со стула, подходя ближе. Он крепче сжимает поручень моей кровати.
– Ребенок. – Быстро моргаю, осматривая палату, затем снова смотрю на живот. – С нашим малышом всё в порядке? – спрашиваю сорвавшимся голосом.
Запрокидываю голову, встречаясь взглядом с Дэнни. Мои губы дрожат, а глаза молят о хороших новостях, но он лишь стискивает челюсти. Его взгляд остается холодным, и я сглатываю очередной сухой комок в горле. Он выглядит виноватым. Спустя целую вечность это выражение сменяется на стоическое.
– Скажи мне! – кричу, требуя ответов, сжимаю кулак и нетерпеливо колочу по кровати. Перевожу взгляд с него на перепуганную маму; она прижимает руку ко рту, словно хочет что-то сказать, но не может.
Затем она лихорадочно мотает головой, челка болтается туда-сюда по её наморщенному лбу.
– Mija. Ты потеряла слишком много крови. Проспала несколько дней. Te moristes3…
Мама обрывает себя на полуслове, говоря мне, что я умерла. Голос у неё дрожит так, будто она сама не может поверить в то, что произносит. Она не смотрит на меня, опускает взгляд себе под ноги. Её всю трясёт от тревоги. Волосы собраны в небрежный хвост, она плотно запахивает кардиган, пытаясь себя утешить. Я знаю маму, она всегда так делает, когда тревожится.
На лбу красуется пластырь. В том самом месте, откуда шла кровь, когда я нашла ее без сознания на полу. Она выглядит издерганной и безумной. Не может посмотреть мне в глаза, и я понимаю – всё плохо.
Я умерла?
– Что? – вскрикиваю я. Глаза мечутся между Дэнни и мамой, требуя ответить на вопрос о ребенке. Опускаю взгляд на живот, но ничего не вижу. На мне больничная сорочка. Ощупываю живот ладонью, и что-то отзывается свежей болью.
– Ты умерла, mija. И… и… – рыдает она, не в силах закончить фразу.
Меня бьет дрожь, пока эти слова слетают с ее губ. Глаза расширяются, и я чувствую, как из них потоком льются слезы.
Дэнни выглядит так, будто целую вечность не спал. Глаза грустные, а темно-русые волосы, которые я так люблю, растрепаны. Он устало проводит ладонью по бороде.
– Но мой ребенок? – хриплю я. Слеза скатывается по щеке, минуя губы.
– Наш малыш не выжил. – Дэнни смотрит мне прямо в глаза, и, кажется, я вот-вот упаду в обморок.
Нет.
– Что? – я смотрю на него с яростью, а он выдерживает мой взгляд своими потемневшими от боли голубыми глазами.
Это дурной сон. Иначе быть не может.
Как такие слова могли слететь с его губ, а он при этом не сломался?
Он врет.
– Ты врешь! Ты, блядь, врешь мне! – яростно мотаю головой, глядя на свой живот и вцепляясь в него, словно это поможет повернуть время вспять. – Ты обещал, что никогда не будешь мне лгать, Дэнни! Как ты мог такое сказать? – Слезы льются как из ведра, и Дэнни хмурится. Когда он наклоняется, чтобы дотронуться до моей щеки, я отталкиваю его руки, и они с громким хлопком ударяются о него.
– Нет! Не смей меня трогать! – кричу на него, рыдая еще сильнее; слезы льются градом, а брови сходятся на переносице. – Я это не приму!
Срываю с себя простыни, сбрасываю их, чтобы они больше не закрывали талию, и в отчаянии задираю больничную сорочку.
– Mija, остановись, – умоляет мама из угла палаты, судорожно вздыхая.
Всхлипываю, задыхаясь: вся моя мечта стать матерью оказывается вырвана с корнем, когда я вижу разрез, похожий на шрам от кесарева сечения. Он красный, опухший и свежий.
Нет, нет, нет.
Шейн отнял у меня ребенка?
Я больше не стану мамой?
На секунду кажется, что я перестаю дышать. Закрываю глаза, пытаясь придумать, как убедить себя, что это галлюцинация. Поглаживаю живот прямо поверх шрама, как делала раньше, когда Дэнни был в командировке. Те одинокие ночи были не такими уж одинокими благодаря нашему малышу. Так я держалась за свое будущее, хотя до встречи с ней или с ним оставались еще месяцы. Я молилась и представляла, как впервые скажу «привет», как мои руки коснутся маленьких пальчиков в прелестном голубом или розовом бодике – раз за разом в те одинокие ночи. Я присутствовала на многих родах в больнице. Мне выпадала честь наблюдать, как новорожденные обхватывают своими крошечными ручками мизинцы или указательные пальцы матерей, как те шепчут «привет» своим агукающим малышам, лежащим у них на груди, создавая ту самую незримую связь.
– Пожалуйста, не говори мне, что я не смогу поздороваться с нашим ребенком, Дэнни. Пожалуйста.
Я не могу на него смотреть. Крепко зажмуриваюсь, поглаживая живот рукой.
Палату окутывает тишина, и меня затягивает в воронку отчаяния.
Откидываю голову назад, глядя на слепящие белые лампы на потолке, отчего резко втягиваю воздух. Снова зажмуриваюсь, будто это поможет унять отчаяние, разрывающее грудь.
– Ох. – Я начинаю задыхаться, вспомнив, насколько болезненным бывает острое лезвие. Грудь болит, и мне кажется, что чем больше вдохов я делаю, тем больше тону в собственной скорби. Но я не могу перестать дышать. Не могу перестать судорожно ловить ртом воздух. Мне кажется, я сейчас задохнусь, хотя я не под водой, и давление взлетает до опасного предела. Слёзы льются по лицу, в горле жжёт, и паника накрывает меня целиком, поглощая сердце и душу.
Затем Дэнни шевелится, забирается с ногами ко мне на кровать. Он холоден как камень и безэмоционален, в то время как я полностью разбита. Отталкиваю его, упираясь ладонями ему в плечи.
– Нет! – отвергаю его с презрением в голосе, но он не дает себя оттолкнуть.
Ложится на бок и притягивает меня к своей груди, пытаясь утешить.
Шейн и Нора убили моего ребенка и едва не убили меня.
Мне тяжело осознать эту реальность, пока Дэнни успокаивающе целует меня в макушку.
Что-то внутри ломается. Трещина проходит сквозь душу, сквозь всё человеческое во мне. Я бьюсь в припадке одержимого гнева.
Дэнни заботливо обхватывает меня руками, даже когда я кричу и бью кулаками его в грудь.
– Нет! Нет! Нет! Ты врешь! – Бьюсь в истерике; голос срывается в нарастающем рыдании.
Хочу сбежать от всех. Чувствую, что мне нужно выплеснуть свой гнев на что-то и на кого-то.
Дэнни сжимает объятия еще крепче и дышит мне в волосы. Мама тихо всхлипывает, глядя, как я разваливаюсь на части в его руках.
Травма от нападения слишком тяжела, и я в бешенстве на всех. На маму. На Дэнни. Мне кажется, что именно он виноват во всем, что случилось за этот год.
Ничего не могу с собой поделать, и, возможно, это неправильно. Возможно, даже эгоистично, но я виню его во всем.
– Мой ребенок! Только не мой малыш! – кричу и рыдаю в руках Дэнни. Изо всех сил бьюсь о его стальные мышцы, пока наконец не сдаюсь. Поддаюсь потребности прочувствовать боль, а не бороться с ней, и плачу ему в грудь, цепляясь так, словно это мои последние минуты на земле. Бросаю попытки оттолкнуть его и позволяю себя обнимать. Рот приоткрыт, пока я выплескиваю свое разбитое сердце в громких рыданиях.
Это немного похоже на дежавю.
Мать теряет ребенка. То, что, как я думала, никогда со мной не случится.
Звучу как мама.
Я звучу как мама, когда она потеряла брата. Когда на нашем пороге появились те двое мужчин в форме.
Все мысли разом обрушиваются на меня, и именно тогда я чувствую, как внутри пульсирует уродливая эмоция.
Пытаясь отдышаться, я всем сердцем ненавижу военную жизнь.
Я не могу себя контролировать. Эта боль мучительнее ножевого ранения. Безудержно горюю и чувствую тупую боль в тех местах, куда нанесли удары Шейн и Нора. Бок, спина и низ живота пронизаны острой, саднящей болью, колющей, как иголки.
– Детка, у тебя швы разойдутся, – Дэнни пытается утешить меня, сжимая крепче, защищая и создавая надежное убежище в кольце своих рук. – Сосредоточься на моем голосе, – говорит он; его глубокий голос смягчается, и это помогает мне понемногу расслабиться… шаг за шагом. Новые слезы скатываются из глаз, пока его сильные, большие руки зарываются в мои волосы. – Мне жаль, Ари. Мне так чертовски жаль. Плачь, бей меня изо всех сил, кричи на меня, ненавидь. Я всё выдержу. Чего я не выдержу, так это если у тебя снова разойдутся швы и начнётся кровотечение.
В палату врывается медбрат со шприцами в руке. Все эмоции написаны у него на лице: он выглядит испуганным или убитым горем из-за меня, а может, и то и другое. Должно быть, он совсем недавно здесь работает, потому что это одно из первых правил ухода за пациентами: держать эмоции под контролем.
Плевать, если вся больница слышит мои крики… Я только что потеряла ребенка.
– У нас есть для нее успокоительное, – начинает он дрожащим голосом, но Дэнни не дает ему договорить, пока я продолжаю оплакивать потерю, заливая слезами его грудь.
– Пошел на хуй отсюда. Ей это не нужно, – рычит он, приказывая ему уйти, абсолютно взрывоопасный, а затем поворачивается и целует меня в щеку, пока я прижимаюсь к нему еще сильнее. Перестаю биться, но всё еще тяжело дышу, пытаясь осознать новости, когда мне так этого не хочется.
Мама включает режим мамы-медведицы, обрушивает на медбрата ругательства на испанском, требуя оставить нас в покое, и выгоняет его из палаты. Она выходит вслед за ним и с силой захлопывает за собой дверь.
Мы сидим на больничной койке, пока я пытаюсь замедлить дыхание. Запах Дэнни, который я так люблю, постепенно прогоняет истерику, заземляя меня. Мы сидим так, и мои всхлипы – единственное, что нарушает тишину следующие десять минут, но он не перестает меня обнимать. Потом, спустя несколько бесконечно долгих мгновений, он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него, как делает всегда, и знакомое проявление его любви согревает меня.
Уверена, что выгляжу ужасно – сопли текут из носа, глаза покраснели, – но мне плевать.
– Врачи сказали, ты потеряла слишком много крови. Они ничего не могли сделать, чтобы спасти нашего малыша, – бормочет его низкий голос, и я понимаю, что каждое произнесенное слово дается ему с болью.
Вытираю нос костяшками пальцев и моргаю.
– Значит… меня разрезали? Пока я была без сознания? – шепчу я.
– Да.
Опустошение мелькает у него в глазах, и он сильнее сжимает челюсть.
Вот откуда эта тупая боль внизу живота.
– Сколько я была в отключке? – спрашиваю, с ужасом ожидая ответа.
Он убирает волосы с моего лица, заправляя прядь за ухо. Затем делает то же самое с другой стороны, напряженно глядя на меня.
– Три дня.
Боже мой.
– Шейн? Нора? – Меня передергивает, когда их имена срываются с губ. Их маниакальные лица снова всплывают перед глазами, и я крепче цепляюсь за Дэнни.
– Шейн мертв. Нора в тюрьме.
– К-как? Ты убил его?
Он кивает.
– Он больше не сможет причинить тебе боль. Они больше не смогут причинить тебе боль. Пока я рядом, никто больше тебя не тронет. Я тебе обещаю.
Я всё ещё смотрю на его грудь, но наконец поднимаю взгляд и встречаюсь с его голубыми глазами. Теми прекрасными светло-голубыми радужками, в которых я могла бы затеряться навсегда. С Дэнни я всегда чувствую себя в безопасности. Паническая атака медленно отступает, пока он держит меня в объятиях, и я позволяю всем событиям улечься в моем затуманенном мозгу. Я думала, что умерла, потому что клянусь – я видела брата так отчетливо. Видела, как он играл нашу любимую песню на гитаре.
– Я видела Пола, – бормочу я.
– Ты видела Пола? – переспрашивает Дэнни.
Писк кардиомонитора учащается вместе с биением моего сердца.
– Видела. Он играл на гитаре, – выдыхаю я, вглядываясь в лицо Дэнни, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию… но ничего. Он никак не реагирует. Однако, когда я смотрю в его глаза дольше, меня накрывает еще одно воспиинание. Вспышка того, что я увидела перед тем, как утонуть в непроглядной тьме.
Его глаза почернели. Татуировка Жнеца на его теле заговорила демоническим голосом, от которого холод пробежал у меня по спине.
Я резко отвожу взгляд, испугавшись собственного видения. Испугавшись Дэнни.
– Что не так?
– Ничего… я просто...
Сказать ему, что я видела?
Или он решит, что я сошла с ума?
– Я просто не понимаю, как осталась жива, – признаюсь я. И это правда, пусть и не вся.
– Это неважно, детка. Посмотри на меня.
Поднимаю голову, слезы снова текут по щекам, и я гадаю, когда же, блядь, вообще перестану плакать.
