Текст книги "Сталинград (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9
«Задняя»

Сержант Ковальчук прогнал ленту до того, как над полосой посветлело.

Он стоял в задней кабине на коленях и пропускал ленту УБТ через приёмник звено за звеном – своей рукой, как велел накануне Прокопенко. На третьем звене, том, что капризило ночью, придержал пальцем, чувствуя, как оно идёт. Шло туго. Прокопенко сажал его ночью раз пять, поправил приёмник, но узел остался капризным: нового было неоткуда взять, латали тем, что есть. Ковальчук это знал. Знал и то, что в бою, если третье схватит, на «почему» времени не будет – будет полсекунды: посадить ленту обратно и дать очередь, или не дать.

Он смотал ленту, уложил заново – виток к витку, чтоб на подаче не закусило. Сел за гашетку и прошёл ствол по дуге, проверяя сектор: вверх – свободно, в стороны – свободно, вниз и назад, к хвосту, где ствол упирался в ограничитель и дальше не шёл. Ниже, под киль и под хвост, он не доставал вовсе. Там лежала слепая зона, и Ковальчук держал её в голове на ощупь – докуда ствол дотянется, а докуда уже нет; высчитывать это в бою будет некогда.

Свою установку он знал, как Прокопенко знал свою машину: где ствол ходит легко, где упирается, сколько в коробе ленты. Двенадцать и семь, на турельном кольце, – в упор по мотору или кабине это смерть, если попасть и если хватит ленты. А ленты сегодня было мало и капризной была лента. Не палить, когда заметил, – бить, когда достанешь: это он усвоил за месяц задней крепче всего.

Руки он держал в работе нарочно – пока руки в работе, не думаешь о том, что впереди. За месяц у стоянки они с командиром прогнали уговор десяток раз, всухую, на земле: капитан качал крыло – Ковальчук наводил ствол вслед, докладывал сторону и высоту. В воздухе, по живому, он шёл сегодня впервые. Перед тем как сесть в кабину, командир сказал ему через борт коротко, в последний раз:

– Зайдут сзади-снизу, под хвост – подниму тебе его. Доложишь сторону и высоту, я доверну, выведу в твой сектор. Один не достанешь – не тянись, дай довернуть.

– Понял, командир. Сторону, высоту – и жду доворота.

Уговор был простой. Порознь не выходило никак: его глаза без манёвра командира не доставали, манёвр без его глаз был слепой. Вместе выходило. Он закрыл короб, тронул ствол ещё раз и положил руки на колени. Подрагивали. Он сжал их в кулак и разжал – так делал Прокопенко на стоянке, он подсмотрел, – и дрожь ушла под кожу.

Дело его в бою было одно и узкое: смотреть назад. Командир смотрел вперёд – за всех шестерых, за цель, за гребень со своими, за трассу; на хвост командиру глянуть было некогда и нечем. Этот кусок неба, который пилот не достаёт ни глазом, ни шеей, и был отдан стрелку. Слепое одноместного у семёрки было не слепое – за него отвечал он, Ковальчук, и больше никто. Месяц это казалось работой впустую: возишь ствол по пустому небу, докладываешь то, чего нет. Чего нет – пока однажды не будет. Над полосой засвистел запуск. Пойдёт.

* * *

Работа в тот день была обычная, городская.

Короткий удар по огневой точке у заводской окраины, пушкой, по обозначенному рубежу: пулемёт в развалинах, обложенный ракетами с земли, отделённый от своих узкой полосой. Командир зашёл первым, дал вдоль полосы – короткой, по видимому, не задев гребень, где сидели свои; пулемёт у развалины замолчал. За ним Захаров, потом Гладков с Бабенко, по той же черте. Точку придавили в два захода, по своим не задели. Сошников отработал по чужому следу и вышел за Морозовым – держался он ровнее, чем неделю назад. Пошли на отход, к Волге, на сбор.

Из задней Ковальчуку весь удар был виден иначе, чем командиру: тот глядел вперёд, на цель, на гребень со своими, на трассу. Ковальчук глядел назад и вверх – туда, откуда придёт то, что командир не увидит. И докладывал коротко, как принимают доклад от исправного прибора, – вполуха: «верх чист», «справа выше пара, не к нам», «сзади чисто».

Над городом стояло то же, что стояло каждый день к этой неделе, – немецкие истребители. Перевес их в полку знали не по сводкам, а по тому, что они ходили над городом, когда хотели, парами и звеньями, и выбирали, кого взять. Над целью не трогали: над целью их работу делала зенитка. Брали на отходе, по одному, когда группа растягивалась и каждый шёл сам. Прикрытия не было – пара Яков ушла южнее. Шесть машин на малой высоте растянулись на отходе, и пять из шести были одноместные: голые сзади, лёгкая работа. Раз за тот отход Ковальчук их и засёк: пара мессеров прошла высоко, левее, не сходя, – поглядела и ушла к своим. Они не спешили. Над городом время работало на них.

* * *

– Сзади-снизу, под хвост! – Ровный голос Ковальчука сорвался. – Мессер! Снизу, из-под хвоста, метров четыреста!

Он засёк его первым и один. Немец заходил оттуда, куда пилоту взгляда не хватает: снизу-сзади, из ямы, закрытой всем телом машины. Для командира его не было. Для Ковальчука – был.

Немец знал работу. Шёл выше, в стороне, выбирал – мог взять любого из пяти голых. Взял семёрку, головную, зашёл так, будто хвост у неё пустой, как у остальных. Одноместный Ил-2 сзади слеп – ни глаз, ни ствола; дать в упор и уйти, и пилот до последнего не поймёт, откуда по нему.

Но сзади был Ковальчук. И немец шёл у него на глазах – а под ствол не шёл. Тот держался точно под килем, в слепой зоне УБТ, куда ствол не опускался. Ковальчук видел его весь, от винта до хвоста, и не мог достать: между стволом и мессером стоял киль семёрки, своя же машина. Дать очередь – срезать собственный хвост. Он водил стволом до упора вниз и упирался в ограничитель раз за разом; мессер был там, в полуметре за килём, виден и недосягаем, и полз вверх, в упор, будто на пустой хвост. Ещё немного – и он дал бы наверняка, в мотор, в кабину.

Он бил бы – да некуда было бить. Кричать «вижу» толку не было: видел он и так весь месяц. Толк был в одном – в стороне и высоте, чтоб командир положил машину туда, где киль уйдёт с дороги и немец выползет под ствол. Доклад был не словом – командой себе самому: продержать ствол доведённым до упора, пока хвост не отвалит, и не упустить серый силуэт из дуги ни на миг, чего бы машину ни кидало.

– В секторе нет! – крикнул Ковальчук. – Под килем! Не достаю!

Вот оно – то, для чего был уговор. Он засёк. Теперь дело командира.

Семёрку бросило в скольжение. Хвост ушёл вбок, киль отвалил в сторону – и мессер, что висел под ним недосягаемый, выполз из-за киля прямо в сектор. Командир клал машину вслепую, по докладу, отдавая немцу скорость и высоту из того скудного запаса, что был под килем; те секунды он отдавал, чтоб вывести немца стрелку под ствол, а не себе под мотор.

– Идёт в сектор! – Ковальчук поймал его. – Беру!

* * *

Сержанту Ковальчуку машина открыла немца в тот самый миг, когда командир свалил её в скольжение.

Он довёл ствол, поймал серый силуэт в кольцо – близко, метров двести, винт, жёлтый кок, тонкий нос, кресты на плоскостях – и дал. Коротко, по две-три, не выпуская из кольца, в упор, в мотор.

И лента стала.

Третье звено. То самое, капризное, что он ночью сажал раз пять, а Прокопенко предупреждал утром. Оно схватило на подаче, и УБТ замолчал с патроном в стволе. Полсекунды – а в эти полсекунды немец был перед ним, не отвернувший, заходящий в упор, и ствол молчал.

Думать было некогда, и Ковальчук не думал – руки сделали сами то, что отрабатывали всухую сто раз, ночью и утром, у стоянки. Левая сорвала застрявшее звено, выбросила его вон; правая посадила ленту обратно в приёмник, дослала; большой палец, не отпускавший гашетки, дожал. УБТ ударил снова – длиннее, ровно, зло.

Очередь легла мессеру в нос и по капоту – по капоту брызнуло искрами, металл по металлу, не пламя. От немца пошёл назад тёмный след – не то дым, не то выхлоп на полном газу, – и тот, не доведя атаки, рванул вниз и вправо, прочь, к городу, кувыркнувшись через крыло. Уходя, немец всё же дал – короткой, наугад, на отвороте, уже не целясь: трасса прошла по хвосту семёрки, в полуметре над головой стрелка, и ушла в киль и стабилизатор. Машину толкнуло.

Ковальчук проводил его стволом, но не выстрелил: в коробе осталась четверть ленты, а четверть он берёг. Бить надо, когда достанешь; этого он уже не доставал. Он отпустил гашетку, перевёл дух – впервые за эти секунды – и доложил командиру, что было по хвосту и сколько осталось ленты.

* * *

Командиру весь бой прошёл вслепую, по слуху.

Это Ковальчук понял по тому, как тот принял доклад. Самого мессера капитан так и не нашёл – клал машину по докладу, по тому, где немец был секунду назад; короткий удар сзади, тишина, удар снова – и по этой тишине между двумя ударами понял, что стрелок достал его, раньше, чем тот сказал. Толчок по хвосту командир принял спиной, через бронеспинку, выгреб обратно скорость и высоту, какие отдал немцу, и довернул на курс. Семёрка шла: мотор тянул, управление держалось, сзади больше никого.

– Киль, стабилизатор, – доложил Ковальчук, уже снова ровно. – Управление есть. Лента – четверть.

– Принял. Дотянем.

Сели на Конной к полудню.

* * *

Прокопенко обошёл семёрку от винта, по кругу, ведя глазами вдоль обшивки.

По хвосту отметины: киль пробит в двух местах навылет, стабилизатор задет по краю, управление цело. Два снаряда вошли в киль, не задев лонжерон руля; третий чиркнул по стабилизатору и ушёл. На полметра правее и ниже – достало бы тяги, и семёрка пошла бы вниз, кормой вперёд, без руля. Полметра. Немец бил наугад, на отвороте, не целясь, – и всё равно лёг в полуметре. Прицелься он – снимать атаку было бы уже не с кого. Прокопенко провёл ладонью по пробитому килю, по рваным выходным отверстиям, задержал пальцы в одной из дыр, примеряя, на сколько разошёлся металл, и перевёл глаза на турель, где ещё сидел Ковальчук. Сказать ничего не сказал. Заднюю кабину он резал в августе своими руками. Сегодня она отработала.

Он пересчитал отметины: две по килю навылет, одна по стабилизатору. Заплаты положит к утру. Но эти были не как прежние – прежние город ставил по плоскостям, на отходе от цели; эти пришли в спину, из воздуха, от истребителя. На хвост семёрки он смотрел теперь иначе.

Ствол УБТ в задней был ещё горячий, и от него по кабине шёл кислый запах сгоревшего пороха; под ногами у стрелка валялась стреляная гильза и то самое звено ленты, выдранное и смятое там, где прошлись пальцы. Командир подошёл, не сказал ничего – тронул ладонью тёплую ещё турель, поглядел на короб, где осталась четверть ленты, и подержал руку на броне его кабины. Слов между ними не понадобилось.

– Сбил? – спросил один из техников, слышавший по радио обрывками.

– Нет, – ответил командир раньше Ковальчука. – Отвернул. Дымил на отвороте – то ли дым, то ли выхлоп, не разобрали. Упал, не упал – не знаем. За победу не записывать. Счёта нет.

Ковальчук не возразил. За победой он и не тянулся. Он сорвал атаку – это командир и записал потом в разбор тремя строками: атаку сорвал стрелок, машину довёл, экипаж цел. Разбор вышел не про удар по земле, который уложился в три строки, и не про зенитку – впервые за полосу строка шла про хвост. Немец взял семёрку сзади-снизу, под киль, в то слепое, куда у одноместного нет ни глаз, ни ствола; не снял её только потому, что сзади был стрелок. А у других пяти машин эскадрильи сзади не было никого – пять одноместных, идущих домой со слепой спиной, и любого из них немец мог взять так же, без стрелка, без доклада, без того, кто за полсекунды пересадит ленту и отгонит. Двухместных в полку было раз-два: семёрка да ещё одна в соседней эскадрилье; остальным резать задние кабины и сажать в них стрелков было нечем и некому. Немец, попробовавший один раз и ушедший ни с чем, попробует снова – и попробует не семёрку. Вывод был не на сегодня. Командир записал это строкой, без вывода: пять одноместных, хвосты слепые, немец работает сзади-снизу.

* * *

Ковальчук вылез не сразу.

Он сидел в турели, держа в ушах не гул мотора, а тот частый стук над головой. Командир не торопил. Стрелок снял перчатки, поглядел на руки – те самые, что сорвали застрявшее звено за полсекунды, не думая; сейчас, когда думать стало можно, они подрагивали. Он попробовал свернуть цигарку, рассыпал махорку на колени, собрал, свернул со второго раза. Посидел ещё, опустив руки, пока то, что отстучало над головой, не отпустило.

Месяц задней кабины уложился для него в это утро в один счёт. Месяц он прогонял ленту всухую, наводил ствол на качок крыла, докладывал в пустоту сторону и высоту, и казалось, что возят его лишним весом – как казалось и командиру. Сегодня лента села в бою – и он её посадил. Сегодня немец вышел из-за киля – и он его достал. Уговор, прогнанный десяток раз на земле, сработал по живому с первого раза: командир вывел, он взял. Не сбил – отвернул; за этим он и не тянулся. Но то, ради чего его сажали в заднюю, он сделал.

Он спрятал кисет, подержал ствол – остыл уже, – и провёл ладонью по коробу, где лежала четверть ленты, ровно, виток к витку, как уложил утром. Завтра снова город, снова отход через то небо, что немец считал своим. Завтра немец придёт снова. Руки больше не дрожали. Теперь пойдёт, подумал он. Теперь – пойдёт.

Глава 10
«Круг»

Пять слепых хвостов на шесть машин я держал в голове со вчерашнего, как держат незакрытый счёт.

Вчера немец взял меня одного, сзади-снизу, и ушёл ни с чем только потому, что у семёрки сзади сидел Ковальчук. Завтра он возьмёт того, у кого стрелка нет, – а таких в моей шестёрке было пятеро. Я думал об этом полночи и к утру решил, чем отвечу, если он придёт за группой, а не за одним.

Цель дали ту же – северную кромку, огневую точку у заводских развалин, короткий удар пушкой по обозначенному рубежу. Поднимал я ту же шестёрку: я с Захаровым, Морозов с Сошниковым, Гладков с Бабенко. Гладкову мотор после городских дней перебрали, борт вернулся в строй; машину Панина третью неделю не собрать без новой поршневой, а Сёмин с Паниным так и ходили пешими. Прикрытие – дежурная пара Як-1, одна на весь участок, как всегда.

Перед вылетом я собрал лётчиков не у карты, а на земле перед землянкой, на утоптанном пятачке, где трава была вытерта до песка сапогами. Цель они знали; я ставил не цель – порядок отхода. Прутиком на песке я начертил кольцо и шесть чёрточек по нему, носами по ходу, и лётчики обступили чертёж кругом, как обступили бы его в воздухе.

– Возьмут на отходе – никто не тянет прямой. Никто не уходит один. По моей команде – в круг: вот так, кольцом, нос в хвост переднему, низко, над самой землёй. – Я провёл по чёрточкам. – Кто впереди тебя – твой; ты прикрываешь его хвост передним оружием. Твой хвост прикроет задний. Сел немец кому-то на хвост – он сам выходит под нос тому, кто идёт за ним. Кольцо держит себя само, пока оно кольцо. Кто из кольца выскочит один – того и снимут, и кольцо за ним не пойдёт. Из круга не выскакивать, что бы ни творилось. Поняли?

– Поняли. – Захаров, за всех. Морозов смотрел на песок, на кольцо и шесть чёрточек, и молчал, как молчит тот, кто это уже знает: оборонительный круг был не моя выдумка, а старая штурмовая наука, только мы её всё лето не доставали – в степи нас брали зенитки, не истребители.

Сошникову я сказал отдельно, у его машины, пока Прокопенко снимал чехол с турели:

– Тебе одно: держать место в кольце. Не гонись за тем, кто не на твоём носу. Не доворачивай за мессером, как бы ни хотелось его достать. Держи дугу, прикрывай переднего, не рвись. Понял?

– Понял, товарищ капитан.

Он понял головой. А держать место в кольце, когда вокруг тебя ходят те, кто пришёл тебя убить, и не рвануть за одним из них – это не головой держится. Но вчерашний бой кое-что в нём уложил: он уже знал, что значит не добрать лишнего, и сегодня я просил у него того же – не добрать.

* * *

Цель мы сняли в два захода, коротко: я первым вдоль рубежа, прошёл пушкой по обозначенному кирпичному излому, за мной по следу остальные. По своим не задели; точку придавили, и на это ушло немного – над целью немец нас не трогал, над целью его работу делала зенитка. Длинным и опасным был отход – от северной кромки до Волги, низко, через то небо, что немец считал своим. Истребителей он держал именно для отхода: когда группа отстреляется, растянется и каждый пойдёт сам по себе.

Прикрытие шло выше и сзади – пара Яков, две чёрточки на сером. Они держали верх, как им положено: истребитель внизу, на скорости штурмовика, не работник, ему нужна высота, чтоб свалиться на угрозу сверху. Но шесть горбатых на бреющем растягиваются на отходе сами собой – кто чуть быстрее, кто чуть отстал, моторы выработанные, у каждого своя усталость. К середине пути строй мой расползся метров на восемьсот, от головы до хвоста, и подтянуть его я не мог: рявкнешь держать ближе – подтянутся на минуту и снова расползутся. Замыкающим, дальше всех, тянул Бабенко.

– Верх, Михаил, – бросил я в заднюю.

– Держу. – И через несколько секунд, разом другим голосом, не докладом, а тревогой: – Сзади-сверху, справа, пара! Валятся на нас. Мессеры. Выше Яков прошли, Яки их прозевали.

Я вскинул глаза. Две точки сыпались из серого, сверху-справа, набирая в пикировании ту скорость, которой у нас не было и быть не могло, – на хвост группы, туда, где растянутым замыкающим шёл Бабенко, голый сзади, как все одноместные в моей шестёрке.

* * *

Они шли не за мной.

Вчера немец взял головную, у которой нашлись зубы, и обжёгся. Сегодня он не повторял ошибки – он валился на самый дальний хвост, на голую спину Бабенко, и второй мессер тянул за первым, уступом, прикрывая ведущего и готовый добить, если первый промахнётся.

– Бабенко, на тебе сидят, сверху-сзади! – Я уже клал семёрку влево, к земле, разворотом, начиная кольцо. – Всем – круг! Круг по мне, влево, низко! Бабенко – не прямой, слышишь, не прямой! Доворачивай ко мне, в кольцо!

Я смотрел, потянет ли он прямую – на прямой его сняли бы наверняка, с упреждением, как берут зелёных. Бабенко не потянул прямую. Он довернул ко мне – грузно, на пределе, теряя ту малую скорость, что у него была, – и вписался в дугу за моей семёркой.

Это был не тот круг, которым мы ходили над целью. Не вертушка, где машины по очереди валятся на землю и бьют. Это был круг обороны: шесть штурмовиков в одном горизонтальном кольце, низко, над самой степью, нос каждого – в хвост переднему. Захаров встал в кольцо за Бабенко, Морозов за Захаровым, Сошников за Морозовым, Гладков замкнул на меня. И мессер, висевший у Бабенко на хвосте, доворачивая за ним в кольцо, на долю секунды выполз Захарову прямо под нос.

Захаров дал. Коротко, в две-три, не выцеливая – некогда было выцеливать. ВЯ прошла с недолётом, мимо, – но мессер этого не знал; он увидел перед собой не голую спину, а лоб штурмовика с тремя стволами, идущий прямо на него, и шарахнулся вверх, бросив Бабенко, не доведя атаки.

Кольцо встало.

* * *

Шесть машин пошли по кругу над степью, метрах на полутораста, нос в хвост, замкнутым кольцом – и держали его, как держат круговую оборону в окопе: спиной друг к другу, стволами наружу.

Держать кольцо оказалось работой руками и спиной. На вираже семёрку тянуло наружу, к мессерам, и я выгребал её обратно ручкой и ногой, не отпуская глазами хвост Гладкова, что шёл чуть выше и впереди: по нему я мерил свою дугу – не отстать, не наползти. Левая нога давила педаль так, что к третьему витку её повело судорогой, и я перехватывал нажим, не выпуская крен. Степь под крылом шла наклонно, бурьян и старые воронки катились мимо, и от этой косой земли, бесконечно бегущей по одному кругу, кружило в голове, как кружит, когда долго смотришь в одну точку с карусели. В наушнике шла короткая перекличка, не докладом, а одним дыханием – «держу», «иду», «на месте», – и шесть машин мерили друг друга по хвостам и тянули один общий круг, низкий и тугой.

Мессеры не ушли. Их теперь было видно обоих – отвалили вверх, собрались, и начали ходить вокруг нас по большому кругу, выше, выискивая, где кольцо прохудится. Они умели ждать. Они брали штурмовик сзади, в слепое, – а кольцо слепого сзади не оставляло: за каждым хвостом шёл чей-то нос. И мессеры кружили снаружи, два хищника над загоном, и ждали, пока загон откроется сам.

Время работало на них. У нас таяли горючее и высота; круг над степью – это не дорога домой, это топтание на месте под чужими глазами, в полусотне километров от своей полосы. Я вёл кольцо и считал в нём своих на каждом витке. Шесть. Бабенко, Захаров, Морозов, Сошников, Гладков – все в дуге, никто не вылез.

Первый зашёл на Морозова. Свалился сверху-сзади, в пике, рассчитывая дать в упор и проскочить, – но за Морозовым в кольце шёл Сошников, и зелёный сделал ровно то, что я просил: не погнался, не дёрнулся, а додержал свою дугу – и его нос как раз и оказался там, куда вышел мессер. Я видел его машину впереди в дуге: она шла ровно, ни на градус не довернув за тем, кто выполз ему почти под пушку и кого так хотелось достать. Сошников не успел нажать, опоздал на полсекунды, зелёный есть зелёный. Но мессеру хватило и того, что нос смотрел на него: он отвалил, не дав очереди. Кольцо его не пустило.

– Молодец, держи так, – передал я Сошникову. Больше ничего; хвалить в бою некогда, а это была не похвала – команда: держи так дальше.

Второй пробовал кольцо с другого боку – заходил то на меня, головного, то на Морозова, нащупывая, где дуга тоньше. На меня он свалился сверху, в расчёте, что головной на миг откроет хвост; но за мной в кольце шёл Гладков и поднял нос мессеру навстречу, и тот прошёл стороной, не дав очереди, и снова ушёл вверх. Я его в тот миг не видел – перед глазами был только хвост Гладкова, по нему я держал дугу, а свой хвост отдал тому, кто шёл сзади, и не оборачивался. Они кружили снаружи и пробовали то один бок кольца, то другой, и слабины не находили: слабины не было, пока каждый держал своё место.

Ковальчук бил из задней по тем, что входили в его сектор, – короткими, экономя ленту. Но он был один ствол, обращённый назад, на всю шестёрку; что входило в его дугу, он доставал, что не входило – нет, а не входило больше, чем входило. Турель не закрывала кольцо. Кольцо закрывало себя само.

На четвёртом витке немец поймал момент. Гладков на повороте чуть просел – мотор после ремонта тянул не ровно, машину на вираже повело вниз, – и Гладков отстал от Бабенко на полкорпуса, дал щель. В эту щель мессер и свалился, сверху-сзади, в упор. Кольцо за Гладковым было, ствол шёл следом, но немец дал раньше, чем его достали.

– По Гладкову! – крикнул Ковальчук.

Гладкова тряхнуло. Машину повело, мотор зачихал злее, по фюзеляжу и левой плоскости прошла очередь. Но Гладков удержал её в кольце – не вывалился, не потянул прямую, вгрёб обратно в дугу на трясущемся моторе. Я слышал в эфире, как он дышит – коротко, сквозь зубы, на каждом качке мотора, – и как держит машину силой рук там, где её тянуло вывалиться вниз, из дуги, под мессера. Мессер проскочил вперёд, под нос Бабенко, и Бабенко на этот раз достал – не насмерть, а так, что от немца пошёл жидкий дым, и тот потянул вверх и в сторону, к городу, выходя из боя.

– Гладков, что у тебя.

– Держу. Мотор трясёт, по левой пришло. Дотяну. – Голос через зубы, ровный через силу.

– В кольце держись. Не вываливайся. Идём домой кругом, потихоньку.

И я повёл круг на восток, к Волге, не разрывая его, – смещая всё кольцо к дому виток за витком, как катят тяжёлое колесо: чуть вытягивая дугу в сторону полосы и снова замыкая. Так мы и ползли, по кругу и в то же время домой, шесть машин, одна из них битая. Бензин я считал теперь не баками, а минутами: каждый виток – минута над степью и километр не к дому, а вокруг него. На стрелке стояло на обратный путь да на круг над полосой, и не больше, и я тянул кольцо к дому быстрее, чем хотел бы. Второй мессер ходил ещё сверху, один, оставшись без напарника; но в одиночку лезть в шесть лбов, ползущих кольцом, он не стал – ждал, не отвалит ли кто, не развалится ли круг сам.

Никто не отвалил. Круг не развалился.

* * *

Яки пришли, когда главное было позади.

Они свалились сверху – те самые двое, что весь бой держали верх и вниз не успели: их, как выяснилось потом, связал боем третий мессер, выше и в стороне, которого мы из своего кольца и не видели. Теперь, отбившись наверху, они разогнали последнего, того, что ходил над нами, заставили его отвалить к городу, и пара Яков прошла над нашим кольцом низко, покачав крыльями.

Я разорвал круг и повёл шестёрку домой строем. Гладков тянул в середине, на трясущемся моторе, дымя по левой; я держал его под глазом до самой полосы и слушал в наушнике его короткое «идёт», «тяну», пока внизу не пошла своя степь, а за ней – Конная. Только над своей полосой я заметил, что весь час держал ручку так, что теперь не сразу разжал пальцы.

Сели в первом часу. Гладкова провели к стоянке первым. Прокопенко обошёл его машину, нашёл очередь по левой плоскости и борту, пробитый патрубок, погнутую тягу элерона – не насмерть, но в ремонт, дня на два, а то и больше: мотор, который только-только собрали, снова лез под разборку. Гладков смотрел, как старшина считает по его машине новый счёт, ковырял сапогом землю и молчал; а молчать языкастому Гладкову было тяжелее, чем летать. Завтра он опять пеший. По семёрке было пусто, по хвосту чисто – в этом бою по мне не пришло ни разу, и не потому, что я был ловчее, а потому, что шёл в кольце не один.

Вечером в журнале боевых действий я завёл строку, какой раньше не заводил: не про землю и не про зенитку – про небо. Круг спас группу: шесть машин ушли из боя с одним битым мотором, и ни одна не осталась в степи. Но круг – не дорога домой; это топтание под чужими глазами, на тающем горючем, и держится оно лишь до тех пор, пока немец не нашёл, как его ломать. Пара Яков на весь северный край, и ту в решающую минуту связали выше, – двоим не закрыть шесть растянутых горбатых, и это была не их вина, а арифметика. Я подчеркнул в разборе одну строку дважды: круг я придумал сам, ночью, и проверил днём своей шкурой и гладковским мотором, – а как водить горбатых с истребителями, чтоб не ходить кругом каждый отход, в одиночку не придумаешь. Наутро я пошёл к прикрытию.