Текст книги "Сталинград (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21
«Котельниково»

Двенадцатого декабря Трофимов начал наряд не с воздушного моста.

Всю первую декаду декабря мы ходили по площадкам внутри обвода – жгли узел, рвали разгрузку, гонять арифметику моста к нулю. А в это утро на карте у Трофимова была не точка внутри кольца. Он положил остриё карандаша далеко на юго-западе, за обводом, у самого края листа, там, где синим была подписана станция Котельниково, и повёл им от станции вверх, на север, к кольцу.

– Сегодня на рассвете, – сказал он, и в голосе не было утренней ровности, была собранность человека, которому ночью переменили всю работу. – На рассвете немец пошёл выручать кольцо по земле. Отсюда, от Котельникова. Танками. Не пехотой, не на марше к фронту – изготовленным танковым кулаком, который он копил, пока мы жгли его гусей над полосой.

Он постучал по станции.

– Манштейн. Не Паулюс, что сидит в котле, – этот снаружи, свежий, со своей армией. Стянул сюда танковый корпус, две дивизии, под полторы сотни машин, может, больше, и нынче на рассвете двинул их на нас, на кольцо. Прёт быстро, по донесениям с раннего утра – десятки километров за день и не сбавляет. К исходу дня передовые будут у речки, у Аксая, если не остановим. Идёт нагло, по голой степи, пока морозы держат землю и танк прёт где хочет.

В землянке стало то особое тихо, которое я знал по плохим утрам. Сёмин перестал дуть на кружку. Гладков смотрел на карту, прищурясь, считая глазами эти полста километров за сутки. Воробьёв стоял у входа, скупой, как всегда, и только переступил с ноги на ногу.

– Если он дойдёт, – сказал Трофимов и не докончил. Докончил иначе, рабоче: – Он не должен дойти. Между ним и кольцом стали наши, на Аксае, на Мышкове, и будут держать. А наша с вами работа – чтоб он шёл к этому рубежу не свежим кулаком, а битым и медленным. Сегодня вы идёте не по полосе. По колонне. По его танкам на марше.

– По танкам, – повторил Морозов, и в этом слове была вся прямота вопроса, который никто вслух не задал: чем.

– По танкам, – подтвердил Трофимов. – И сразу уговор, чтоб потом не было обиды. Танк вы броню в лоб не пробьёте – нечем. Эрэс по башне скользнёт, пушка по лобовой не возьмёт. Не за тем посылаю. Танк на марше – это не один танк. Это танк, за ним бензовоз, за бензовозом грузовик с пехотой, тягач, ремонтная летучка, зенитка на колёсах. Колонна. Бейте по тому, без чего танк встанет: по бензину, по горючему в бочках, по грузовикам с десантом, по тягачам, по гусенице, по корме, по крыше, если ляжете сверху. Не считайте сожжённые башни. Считайте, на сколько вы его сегодня задержали. Каждый час, на который он встанет, – это час нашим на Аксае окопаться. Понятно ставлю?

– Понятно, – сказал я. И, выходя к машинам, бросил оружейнику то, что в этом наряде решало: – Эрэсы все. Сотку – по две, осколочными, под автотранспорт. Снаряди ленту тяжелее на зажигательный, трассер реже – нынче не зенитку пристреливать, нынче жечь. По танку бить корму и борт, гусеницу. Главное – бензовозы и грузовики. Жжём не башню – жжём ход.

* * *

Колонну мы нашли не по тому, как над ней стояло, – над ней ничего не стояло. Её выдала сама степь.

Шли низко, под серым декабрьским потолком, на юго-запад, прочь от обвода, в сторону, в какую за все три месяца ни разу не ходили. Степь под крылом разворачивалась белая, ровная, в надувах, чужая. И на этой белизне, прямой тёмной строчкой вдоль накатанной дороги, далеко впереди легло то, что мы искали: колонна на марше. Не россыпь грузовиков, не растянутая кишка отхода, какую мы били осенью, – плотная, тяжёлая, движущаяся гадюка. Впереди и в теле её шли коробчатые тёмные туши, низкие, приземистые, оставлявшие за собой на снегу две раздавленные колеи, – танки. Между ними и за ними тянулись машины помельче: грузовики, тёмные цистерны бензовозов, угловатые полугусеничные, на иных из которых в небо торчали тонкие стволы зениток на ходу.

– Вижу колонну, – передал я. – Гот, на марше. Танки в теле, между ними бензин и пехота на колёсах. По броне в лоб не лезть – без толку. Бьём вдоль и по сопровождению. Я с Воробьёвым – голову колонны и бензовозы за головным. Морозов, Сошников – середину, грузовики с десантом, цистерны. Гладков, Сёмин – хвост и тягачи, чтоб подбитое не растащили. Заход вдоль колонны, по моему. Зенитка тут не как у полосы – она идёт с ними, на колёсах, бьёт на ходу и смещается. Не висеть над одним местом. Прошёл – отвалил, перестроился, зашёл снова. Пошли.

Семёрку я уложил в пологое вдоль дороги, заходя с головы. Колонна росла под носом тёмной строчкой на белом. Головной танк я пропустил – в лоб его не взять, – и подвёл прицел чуть глубже, на то, что шло за ним: длинную тёмную цистерну, бензовоз, прижавшийся к колее. Мотор под капотом тянул тяжело, в полный голос, на пределе малой высоты. Я выждал, пока цистерна подползёт под нос, и пустил первую пару эрэсов. Под крылом дважды коротко шипнуло, две дымные нитки протянулись к колее – один в борт цистерны, второй под брюхо. Вспухло сразу – не дробным разрывом груза, а тем высоким жёлто-чёрным грибом, какой даёт только бензин: цистерна разошлась огнём, плеснула горящим на снег, на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул чуть и дал по грузовику следом за ней длинную, с проводкой ствола от кабины к корме, – осколочно-зажигательным по тенту, по бортам, – и грузовик клюнул носом в кювет, и с него посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором в сторону от дороги, на отвал, не давая себе виснуть.

– Горит головной, командир! – Ковальчук с задней кабины, в полслова, через плечо. – И грузовик за ним поперёк дороги! Колонна жмётся в голове!

* * *

И с колонны ударила зенитка – не стеной, как у полосы, а вразнобой, зло и подвижно.

Самоходные двадцатки били с полугусеничных прямо с дороги, не останавливаясь, ставя над колонной не сплошную решётку, а рваные веера трасс, что мотались вместе с машинами; тяжелее, реже частила тридцатисемимиллиметровая с другой такой же платформы, и её снаряды лопались поодаль грязными хлопками, с недолётом, там, где она ловила упреждение по уходящему. Это была не пристрелянная заранее стена обвода. Это была зенитка, которая ехала вместе с целью и стреляла на ходу, – оттого и не доставала чисто, оттого и не давала встать над одним местом ни на секунду.

Воробьёв шёл вторым по голове, добил короткой очередью то, что я зажёг, и вышел из захода чисто, не качнув плоскостями, – и тут же довернул сам, не по моей команде, на вторую цистерну, что шла открыто за горящей первой, и накрыл её эрэсами. Второй костёр встал рядом с первым, и голова колонны заклинилась в собственном огне: танки впереди уже ушли, а то, что их кормило, горело поперёк дороги, и задние упёрлись в этот огонь.

Середину взяли Морозов с Сошниковым – зашли с угла, наискось к дороге. Грузовик с десантом – цель крупная, мягкая, её осколочным берёшь наверняка; Морозов положил очередь по двум подряд, и оба встали, и снег вокруг них зачернел высыпавшейся и залёгшей пехотой. Сошников бил рядом, по третьему, и я краем глаза поймал, как он не завис добивать, а ушёл с первого захода – без напоминания, сам. Гладков с Сёминым держали хвост: там тащился тягач с длинным низким прицепом, ремонтная летучка, и Гладков всадил по тягачу эрэсы так, что тот загорелся и встал, заклинив колею с хвоста. Колонна теперь стояла, зажатая своим огнём с двух концов, – и танки в её теле, которые мы в лоб не брали, оказались заперты между двумя пробками, на голой дороге, без бензина, без пехоты, без хода.

– Заход второй! – бросил я в эфир. – Колонна стоит! По танкам, в борт и корму, по гусенице! Кто над зениткой завис – ушёл, помните!

Я довернул семёрку на одну из тёмных коробчатых туш, что встала теперь неподвижно в теле колонны. В лоб я её не трогал. Я зашёл с борта, чуть сверху, на корму, где жалюзи моторного отделения и где броня тоньше, и пустил две оставшиеся пары эрэсов в этот скос между башней и кормой. Один прошёл мимо, в снег, второй сел в корму, и из-под кормовых жалюзи пыхнуло – не взрыв боекомплекта, башню не сорвало, но повалил густой чёрный дым, и танк осел, встал намертво, с заклиненным или горящим мотором. Не сожжён до детонации – обездвижен. На марше к Аксаю обездвиженный танк – это тот же сожжённый: он туда уже не дойдёт.

* * *

– Сошников, выходи! Не добивай! – Я поймал его на лишнем довороте над серединой, том самом, на котором подбило в прошлый раз Лагутина.

Он вышел. Вышел сразу, и я только выдохнул – и тут самоходная двадцатка из хвоста достала Сёмина.

Я не видел самого. Я уже тянул семёрку из второго захода, на отвал, и услышал Гладкова, резко:

– Сёмина зацепило! По плоскости, дымит!

– Сёмин, доклад! Что с машиной?

– Цел, командир! – Голос напряжённый, но ровный. – По правой плоскости дробью, тянет вправо. Мотор держит. Управление есть, тяжело.

– Уходи на восток, к дому, на бреющем. Гладков – при нём, прикрой снизу.

– Я при нём, – отозвался Гладков. – Веду.

Это была не масляная система, не мотор, как у Лагутина и Бабенко, – это была плоскость, дробь по консоли, машина тянула вбок, но летела и слушалась. Сёмин дотянет, если не поймает второго. Я оглянулся через борт: он шёл низко, кренясь на здоровое крыло, выправляясь рулём, и Гладков висел при нём ниже и сзади, прикрывая хвост.

А мой собственный мотор на этом довороте взял тяжело, с натугой, и стрелка температуры поползла к красному – туда же, куда заваливалась в прошлом вылете над полосой. Затянутый второй заход, работа на низах в мороз, доворот на корму танка – и АМ-38, который Прокопенко уже вскрывал после того раза, опять грелся, выходя за норму. Я взялся за сектор, убрал наддув, повёл семёрку ровнее, без рывков, чтобы не гнать масло. За это Прокопенко спросит с меня отдельно, и теперь, может, уже не только про мотор.

* * *

– Собрались, отходим, – передал я, оттягивая группу из-под колонны, низом, на восход, к линии.

Доклады пришли коротко, по кругу: все целы, только у Сёмина продырявлена плоскость. Сам он отозвался последним, через паузу, в которой слышно было, как тянет его машину вбок:

– Тяну. Вправо ведёт, но держу. До дома дам, командир.

Сколько уходило, столько и возвращалось – на этот раз без вынужденной, и одно это после двух предыдущих вылетов уже было удачей. Но мотор свой я вёл на полунаддуве, бережа, и Сёмин шёл с продырявленной плоскостью, кренясь.

Уже на отходе, выйдя из-под трасс, я обернулся через плечо. Колонна больше не была движущейся гадюкой. Она встала, разорванная нашим огнём в трёх местах: голова – в двух кострах бензовозов, поперёк которых уткнулись задние; середина – в выгоревших грузовиках и залёгшей по снегу пехоте; хвост – в горящем тягаче, заклинившем колею. Над всем этим поднимались столбы – высокие жёлто-чёрные от бензина, ниже и гуще чёрные от резины и моторов. И в теле этой остановленной колонны темнела моя коробчатая туша с заглохшим, дымящим из кормы мотором – один обездвиженный танк из тех полутора сотен, что Манштейн вёл на кольцо.

Один. Из полутора сотен. Возле моей заглохшей туши, у горящего бензовоза, по снегу разбегались чёрные фигурки и волокли к танку трос, цепляли за корму – растащить, освободить колею, гнать дальше. Этот они растащат. И тот, что ушёл вперёд, пока мы жгли хвост, уже катился к Аксаю, и за ним второй, и третий, целые, под полной бронёй. Я не считал свой единственный вставший танк. Я считал то, что велел Трофимов: пробку. Час, два, пока растащат горящие бензовозы, спихнут выгоревшие грузовики, перегрузят бензин из уцелевших цистерн. Час, два колонна не шла к Аксаю – и это, а не заглохший мотор в чужой корме, было сегодняшним нарядом.

Завтра она снова двинется. И таких колонн у него не одна. Зиму эту предстояло пройти заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме – и каждый отнятый час ложился в общий счёт, который сводили не мы и не сегодня.

* * *

Прокопенко считал заходящие на посадку не пальцами, а вслух, под нос, по бортовым номерам, и сбился только на сёминском – тот выкатился последним, кренясь на правую, прокатился длинно за всех и встал у самого края полосы. Восемь номеров, все назвал. Все сели.

Я поставил семёрку в капонир, заглушил – и в открытый фонарь сразу потянуло горячим, перетопленным маслом, тем же запахом, что стоял над капотом в прошлый раз. Прокопенко подошёл, не спрашивая. Лёг ладонью на капот, теперь уже касаясь, подержал, будто слушал ею что-то под кожухом, и долго ничего не говорил. Потом ушёл под правую консоль, к нижней её поверхности, где темнело свежее, мелкое, дробное – колонна и меня краем мазнула, – и оттуда, из-под крыла, спросил, сколько дырок считать, провёл по ним пальцем и вернулся к капоту.

– Опять грели, Алексей Петрович. – Складка у рта легла глубже, чем от слов. Он не сказал ни про подшипники, ни про прошлый раз, ни про то, что эрэсом по танку – потому что нечем больше; всё это он уже говорил и теперь молчал об этом. Сказал одно, тихо и не как про мотор: – Только он у вас один.

– На довороте. По корме танка заходил, сверху. Вскрывай. Сколько дашь – на том и пойдём.

– Куда деться, – отозвался он и пошёл за лампой.

К землянке стягивались по одному, кто откуда. Сёмин показывал Морозову на пальцах, как тянуло вправо и как он рулём выправлял. Воробьёв держался у правого крыла семёрки, на своём. Гладков подошёл, когда остальные уже сошлись, – он садился после Сёмина, оттого что вёл его до самой полосы, – и сказал коротко: дробь в плоскости, лонжерон вроде цел, дотянули. Сказал и встал курить. Он привык доводить подбитых, и это входило теперь в счёт его работы.

Вечером над листом разбора я впервые выводил не про мост и не про полосу – про танки. Вписал, что в лоб броню не берём и не за тем ходим. Что бить надо вдоль колонны и по тому, что танк кормит и тащит: по бензину, по пехоте на колёсах, по тягачам. Что один заглохший от эрэса в корму танк – это удача, а не норма, и считать надо не башни, а час задержки. Вписал две горящие головы бензовозов, выгоревшую середину, заклиненный хвост – и колонну, что встала на час-два на дороге к Аксаю. Вписал дробь по сёминской плоскости и свой добитый мотор как цену этого часа.

То, чего в разбор не впишешь, ложилось не на лист. Я придвинул к лампе карту, ту, по которой утром Трофимов вёл карандаш от Котельникова к Аксаю, и провёл по ней пальцем сам – от станции вверх, к кольцу. Палец на дороге не лёг ровно: дрожал мелко, как после захода, и я прижал его к бумаге, к Мышкове, и подержал, пока не унялось. Котельниково кончится так, как я знал про мост, как знал про дату на калаче, – но между этой картой и тем, чтоб руками задержать броню хоть на час, лежала вся зима, и проходить её предстояло заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме. Я убрал руку с карты. До Аксая по ней было два пальца. До конца – куда больше, и я молчал об этом дольше, чем нужно.

Прокопенко в темноте вскрывал капот семёрки и светил под кожух – глубже, чем зашивают на ночь дробь. Ключ его постукивал уже не тем мерным перебором, под который машину доводят к утру, а вразброд, с провалами тишины, где он что-то щупал и молчал. На юго-западе, далеко за обводом, в той стороне, куда мы сегодня ходили и куда пойдём завтра, кромка горизонта тлела рыжим, рваным понизу, – горела дорога от Котельникова, та, что мы били, и ещё что-то горело там, чего мы не били, потому что колонна была не одна.

С КП к ночи передали новое: пока мы жгли хвост, передовые немца прошли ещё. Вышли к Аксаю, зацепились за переправу, лезут дальше, к Верхне-Кумскому. На завтра наряд лёг по тому же квадрату – новая колонна, та же дорога, та же броня. И я лежал в темноте под паузы прокопенковского инструмента и считал теперь не задержанные часы. Я считал, на сколько мотора моей семёрки ещё хватит на эти довороты по корме – и выходило, что, может, и не до Мышковы.

Глава 22
«По танкам»

Цистерна подползла под нос, и я отпустил первую пару эрэсов.

Под плоскостями хлопнуло, две огненные стрелы протянули за собой дымные нити над самым снегом и вошли в борт и под брюхо – и вспухло высоко, жёлто-чёрным грибом, как даёт один бензин: длинную тёмную тушу распороло огнём, плеснуло горящим на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул, прошёлся по грузовику следом – по тенту, по бортам, осколочно-зажигательным, – и тот клюнул в кювет, и с него горохом посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором влево, не давая себе виснуть.

Колонну восьмёрка догнала под Аксаем, на марше, на полпути к тому кружку посреди голой степи, куда Трофимов утром положил остриё карандаша: Верхне-Кумский. Гот форсировал Аксай и упёрся туда, наши держали его на земле – мехкорпус, стрелки, на зубах, в упор, – а пока держали, наша работа была одна: чтоб ему было нечем их давить. Он гнал к переправе всё, что катилось и ползло, – танки свежие, бензин, пехоту на броне, ремонт, – и эту-то кишку, тянувшуюся вдоль наезженной дороги от реки на север, я и нашёл первой.

Опасное глаз взял прежде целей. Ближе к голове и в хвосте, на трёх или четырёх угловатых платформах, задрано в небо стояло тонкое – стволы зениток на ходу. Это било. Всё прочее горело, давилось, везло, но убивало только это, и я считал его первым. Уже под этими стволами разобралось тело колонны: впереди и внутри ползли низкие тёмные коробки, оставляя две раздавленные колеи, – танки; между ними жались грузовики, бочки цистерн, угловатые коробки на гусеницах спереди и колёсах сзади, с откинутыми бортами, из-за которых торчали каски. Пехота на броне.

– Цель под нами, – передал я в эфир ещё с подхода. – Танки в теле, между ними бензин и пехота. По коробкам в лоб не лезть. Я с Воробьёвым – голову, бензовозы за головным. Морозов, Сошников – середину, бронетранспортёры, цистерны. Гладков, Сёмин – хвост, тягачи и зенитку. Лагутин – за мной, по моему дыму, отдельно не доворачивай. Заход вдоль, по одному, прошёл – отвалил. Зенитка едет с ними и бьёт на ходу – над одним местом не виси ни секунды. Пошли.

Головную коробку я пропустил – лоб не возьмёшь, – и положил перекрестье глубже, на цистерну за головным танком. Мотор тянул низко и тяжело, не зло; я держал его ровно, не дёргая, как просили с утра. Вот тогда и легли первые эрэсы, и встал первый костёр.

– Голова горит! – Ковальчук захлёбывался с задней. – Бензовоз и грузовик поперёк! Лагутин за вами, бьёт по дыму!

С колонны ударила зенитка – не сплошной шторой, а зло и вразброс. Самоходные двадцатки секли с полугусеничных, не сбавляя хода, мотая над колонной рваные веера; реже, тяжелее частила тридцатисемимиллиметровая с другой платформы, и её разрывы лопались грязными хлопками позади, там, где она брала упреждение по уходящему. Зенитка ехала вместе с целью и стреляла на ходу – оттого и мазала, оттого и не давала встать над одним местом.

Воробьёв свалился на ту же голову, добил короткой по тому, что я зажёг, и вышел чисто, не качнув крылом на отвороте, как привык за осень ходить у меня правым. И тут же довернул сам, без команды, на вторую цистерну – накрыл эрэсами, и второй костёр встал рядом с первым. Голова заклинилась в своём огне: передние танки ушли, а то, что их кормило, горело поперёк, и задние упёрлись.

* * *

К семёрке я в то утро пришёл раньше, чем на КП, – затемно, по схваченному за ночь насту. Прокопенко был уже у неё, по локоть в моторе, с лампой, и по тому, как стоял, видно было, что от машины не отходил.

– Гриша. На сегодня дашь?

– На один дам, – сказал он, не вынимая рук. – Коренные перебрал, что было, поставил. Но это не новый мотор, Алексей Петрович, это перебранный битый. На один вылет ровно. – Он выпрямился, обтёр руки, и складка у рта стояла та, что я знал. – Грейте его меньше, чем вчера. Меньше нечем просить.

Я пошёл на КП с тем, что мотор у меня на один. Там наряд оказался на два.

– Сегодня два, – сказал Трофимов сразу, не садясь. На КП пахло не картой, а маслом и непротопленной печкой. – Утром и в полдень. Кто сядет с первого живой и с целой машиной – пойдёт во второй. Так стоит вопрос, не я его так ставлю. – Карандаш лёг от взятого немцем Аксая к кружку. – По дороге у него пробки, скопление, он ждёт очереди через речку. Утром бьёте то, что на марше. В полдень – то, что сгрудится у переправы.

– Чем грузить, – Морозов не спросил, уточнил. – Как четвёртого, или сотку?

– Сотку. – Трофимов глянул на часы, потом на меня; ему уже звонили с КП дивизии, это было видно по тому, как он стоял. – У переправы он сбивается борт к борту, на узком. По куче на узком сотка стоит десяти эрэсов. Соколов, по снаряжению, коротко.

– Утром эрэсы все, лента осколочно-зажигательным гуще – по бензину, по бронетранспортёрам, по тягачам. Танк – корма, борт, гусеница, решётки сверху, кто ляжет удобно. Лоб не трогаем, время на него не тратим. На второй вылет, по переправе, – сотки по две, фугасные, в кучу и в саму переправу; кто на узком стоит, тому деться некуда. Восьмёрку поднимаю. Воробьёв справа, Морозов – Сошников, Гладков – Сёмин, Лагутин с Паниным замыкают.

Замыкающим я назвал Лагутина и услышал в собственном голосе осторожность – не за себя, за него. Машину, что он на брюхо посадил, списали, дали другую с переучёта; облетал вчера круг – и шёл на ней во второй боевой за день.

– Лагутин на чём? – Трофимов уже знал, но спросил.

– На восстановленной. Облетал круг. – Я сказал «пойдёт» и сам себе не до конца поверил, и Трофимов это слышал, и не возразил: после Захарова правое место в паре стояло пустым, и каждый борт был на счету.

К семёрке я вернулся, уже зная то, чего не знал, когда он сказал «на один». Прокопенко стоял там же, у раскрытого капота, и по тому, как не спросил, идём ли, ясно было – про два слышал.

– Наряд на два, Гриша. Утром по колонне, в полдень по переправе. Не я так ставлю.

– Знаю, передали. – Он не поднял головы. – На один – это я даю. Второй вы у него возьмёте сами. Я не дам, я не смогу не дать, – это не одно и то же. – Складка легла глубже. – На второй заход у вас будет соблазн дожать. Не дожимайте. Этот заход и есть та цена, про которую я говорю.

– Беру на себя, – сказал я. И взял.

* * *

Морозов с Сошниковым легли по середине. Бронетранспортёр открыт сверху – осколочным в раскрытую коробку попадаешь наверняка. Морозов отработал по двум подряд, и оба встали, и снег вокруг зачернел высыпавшейся пехотой; кто не успел соскочить, остался в коробке. Сошников бил рядом, по третьему, по цистерне за ним, – и я отметил краем глаза: добивать не завис, отвалил с захода сразу, без жадности. Гладков с Сёминым работали хвост: Гладков накрыл эрэсами тягач, и тот загорелся и заклинил колею с хвоста, а Сёмин зашёл на ту полугусеничную двадцатку, что мотала трассами, секанул из пушки по расчёту, по щиту, и веер с неё оборвался.

Колонна стояла, зажатая своим огнём с двух концов. Танки в её теле, которых мы в лоб не брали, оказались заперты на голой дороге между двух пробок – без бензина впереди, без пехоты вокруг, без хода.

– Заход второй! Стоят! По коробкам – в борт, в корму, по гусенице! Кто над зениткой завис – ушёл!

Я довернул семёрку на одну из тёмных туш, что встала теперь намертво в теле колонны. В лоб не тронул. Зашёл с борта, чуть сверху, на корму, где над мотором решётка жалюзи и где броня тоньше, и положил по решётке длинную из пушки – осколочно-зажигательным, под углом, как ложилось. Снаряды вошли в нутро мотора, и из-под жалюзи пыхнуло, повалил густой чёрный дым; танк осел, встал с заклиненным или горящим мотором. Не сорвал я ему башню, не взорвал боезапас. Обездвижил. На дороге к Верхне-Кумскому обездвиженный танк – это танк, который туда не дойдёт.

Мотор на этом довороте по корме на низах потянул туда же, куда тянул вчера, – стрелка качнулась к знакомой черте. Я не стал ждать большего: снял ладонь с гашетки, сбросил наддув, повёл ровнее. «Грейте его меньше, чем вчера» – стояло прокопенковским голосом, и я держал обороты ниже, чем держал бы по уму. На один его хватало.

* * *

Из боя я собрал все восемь – впервые за три вылета без вынужденной и без подбитого. Доклады пришли коротко, по кругу: все целы, машины держат. Уходя, я через плечо оглянулся на колонну. Она больше не шла – встала, разорванная в трёх местах: голова в двух кострах бензовозов, середина в выгоревших коробках и залёгшей по снегу пехоте, хвост в горящем тягаче. Над всем – столбы дыма, жёлто-чёрные от бензина, гуще и ниже чёрные от резины и моторов. И в теле этой остановленной кишки темнела моя коробка с заглохшим, дымящим из решётки мотором – одна из тех многих, что Гот вёл на Верхне-Кумский, и которая туда сегодня не пойдёт. Возле неё уже волокли трос – растащить, освободить колею. Растащат. Час, два – и пойдут дальше. Час, два колонна стояла, а не шла к нашим, и это был утренний наряд, и он был выполнен.

– Сбор. Домой. Кто цел – заправляемся и идём второй раз.

Прокопенко встретил нас у капонира – стоял и пересчитывал заходящие на посадку машины по головам, как пересчитывают вернувшееся с поля стадо, пока не вышло восемь. Я закатил семёрку в гнездо, оборвал зажигание – и услышал, как тянет из-под капота горячим маслом, тем самым запахом. Он подошёл, накрыл ладонью капот, подержал, послушал ею и не сказал ни «грели», ни «опять» – сказал только:

– Второй на нём – его последний на сегодня. Дальше не дам, хоть Трофимов прикажи. – Он уже снимал капот. – Заправляйте, вешайте сотку. Я гляну, что течёт, пока вешают.

* * *

Бензозаправщик подкатил к семёрке прежде, чем встал винт. Я удержал это в голове отдельно: на земле уже считали тот же час, что и я в воздухе, – час, на который колонна встала, против часа, за который её растащат, – и не дали машине доколеситься до упора, чтоб не потерять ни минуты.

Оружейники тащили на тележках сотки, две на машину, фугасные, и подвешивали под крыло, а заряжающие набивали ленты, и кто-то совал мне в кабину термос, и я пил стоя, не вылезая, чтоб не разогнуть спину и не понять, как она устала. Лётчики не отходили от машин – кто сел на крыло, кто стоял, привалившись, и курил молча. Сёмин держал кружку обеими руками и не пил, грел. Сошников смотрел в одну точку. Лагутин ходил вдоль своей восстановленной взад-вперёд, заглядывал под крыло, мешал оружейникам, и я не одёргивал его – он шёл во второй боевой за день, и пусть ходит.

Трофимов пришёл к капонирам сам, не вызывая на КП.

– Сгрудился у переправы, – сказал он коротко. – Разведка дала: на том берегу узко, мост один, он встал колом, борт к борту, ждёт очереди. Танки, бензин, всё в куче на узком. Бейте сотками в кучу и в саму переправу. Кто как сел? Машины как?

– Восемь, – доложил я. – Моя на последнем. У остальных – дробь по плоскостям, тяги целы. Поднимем восемь.

– Поднимайте. – Трофимов не прибавил ничего бодрого. – Разворотите переправу – он на том берегу застрянет надолго. Сегодня каждый его застрявший час – наш.

* * *

Скопление у переправы открылось с подхода – не строчкой на марше, а тёмным грудящимся пятном на белом берегу. Немец встал у воды колом: узкий мост, к нему сходились две дороги, и всё, что шло на Верхне-Кумский, сбилось здесь борт к борту – танки, между ними цистерны, грузовики, бронетранспортёры, – и всё стояло, ждало очереди через речку, и деться ему было некуда.

– Цель – куча, – передал я. – В кучу и в мост. Я первый, кладу сотки в самую гущу, к мосту, у воды. Воробьёв – за мной. Морозов, Сошников – правее, по тем, что у дороги. Гладков, Сёмин – левее. Лагутин, Панин – следом, в дым от первой волны. Зенитка тут уже стоять успела, пристреляться, – берегитесь, не висните. Бьём в два захода вплотную, без разрыва. Пошли.

Я опустил семёрку в пологий заход прямо на гущу у воды. Куча росла под носом тёмным месивом. Мотор держал, но стрелка стояла уже высоко с самого взлёта – он шёл во второй раз за день и грелся, не остыв с первого. Я навёл нос в самую середину, к мосту, выждал и сбросил пару фугасок в один счёт. Бомбы ушли вниз и вперёд, и я тянул из захода, когда сзади ударило дважды – вспухло чёрным с мёрзлой землёй и снегом в самой куче, у воды. Во что легло, я не видел – уже выводил, – но Ковальчук захлебнулся:

– В кучу, командир! Обе в кучу, у моста! Горит, и мост качнуло!

И встала зенитка. Эта уже не ехала на ходу – успела стать, пристреляться к небу над переправой, и встретила нас плотнее: двадцатки слитными веерами, тридцатисемимиллиметровая чёрными кустами на высоте выхода. Немец жёг наугад это небо, зная, что мы пойдём на повтор.

Воробьёв вошёл в мой дым у моста, сбросил сотки туда же и потянул вверх через разрыв. Правее, по гуще у дороги, заходили Морозов и Сошников; одна сотка Морозова легла под цистерну, и берег полыхнул бензином по снегу. Гладков с Сёминым – левее, по бронетранспортёрам. Куча у воды занялась, заволоклась дымом, и в этом дыму танки стояли, прижатые к воде, к одному узкому мосту, борт к борту, без хода, как и хотел Трофимов.

– Лагутин, второй заход, в дым, и сразу выходи! Не доворачивай!

Он пошёл в дым, по моему, и в дыму не видно было, докуда довернул. Я тянул семёрку из своего второго захода вверх и услышал не его голос – Панина:

– Лагутина зацепило! По мотору, дымит!

– Лагутин, доклад! Что с машиной?

– Греется, командир! – высоко, рвано. – Масло гонит из-под капота, тянет вниз!

– На восток, к земле, на бреющем, высоту не набирай! – Я довернул шею, отыскал его: шёл низко, кренясь, и за ним стелился серый масляный хвост. – Панин, при нём, веди! Сажай у первой ровной плешки за своими, на наш аэродром не тяни – встанет мотор, не дотянешь!

– При нём, – отозвался Панин. – Веду.

Не пожар. Серый дым, масло – пробитая система, та же беда, что свалила Бабенко осенью. Дотянет до своих, если не поймает второго. А моя собственная стрелка стояла уже за красным – на втором за день вылете, на втором заходе, на довороте мотор перетопило. Я сбросил наддув до малого, повёл семёрку ровно, без единого рывка, и она пошла тяжело, грубо, с натугой, но пошла. «Его последний на сегодня» – стояло прокопенковским голосом, и это был тот самый последний, и я выводил на нём группу домой и считал не куски сожжённого железа на берегу, а минуты, на которые мотора хватит, чтоб дотянуть.

* * *

Назад я вёл уже семерых; восьмой шёл стороной с Паниным, кренясь. Заложив отворот к своим, я ещё раз обернулся на воду. Переправа горела. Не одна цистерна – весь сбившийся у воды кол занялся: бензин разлился и пошёл гулять по снегу жёлтым, чёрный дым стоял столбом над мостом, и сам мост осел одним концом, выбитый соткой или подмытый горящим, что натекло на лёд. То, что грудилось здесь, ждало очереди на тот берег, на Верхне-Кумский, – теперь горело, и не очень-то перейдёт сегодня, а кто перейдёт, перейдёт нескоро и не кучей. Это был полуденный наряд, и он был выполнен.