Текст книги "Сталинград (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5
«Карта и кабина»

Назавтра после первого вылета с Сошниковым – на третий день после Россошки – я снова поднял шесть: ту же заявку с земли, тот же северный фас, и снова с зелёным в группе.

Цель дали лёгкую, насколько лёгкой бывает цель на этом участке: миномётная точка у дорожной развилки, по заявке пехоты. Не узел, не батарея – но развилку немец прикрыл парой двадцаток, и над ней всё равно надо было повисеть, отработать и уйти, не подставив бока. Я повёл тем же составом, каким взлетал вчера: с Захаровым, Гладков с Бабенко, Морозов с Сошниковым третьей парой. Других у меня не было. Панин стоял безлошадный, Сёмин пеший – шесть бортов на заявку были всё, что я мог поднять.

Сошников держался лучше вчерашнего. Разбор у стёртого песка лёг ему хоть куда-то: он не лез вперёд, держал Морозова крылом, повторял за ним отрыв и сбор. Но держался он ещё на воле, не на навыке – я видел это по тому, как он шёл: чуть зажато, чуть с запозданием, всё время оглядываясь на ведущего, будто боялся снова потерять его, как потерял вчера в дыму.

Над развилкой я повёл круг короткий, в три захода, без вчерашней долготы: цель того не стоила, а каждый лишний виток над двадцатками я теперь считал отдельно. Я навёл на тёмное пятно у обочины, где угадывалась плита миномёта, и пустил эрэсы залпом; следом дал из пушек короткой, на одном дыхании, и под носом встала пыль и щепа от разбитых повозок. Пахнуло жжёным порохом, под крылом провернулся опрокинутый передок и брошенный у самой развилки ствол. Первая пара отработала, вторая добила. Морозова с зелёным я снова пустил последними, по краю, по уже подбитому, и снова держал их в глазу всю дугу – не цель, не свой выход, а их.

Двадцатки потянулись по кругу, как тянутся всегда. На отвороте по Сошникову прошла очередь – близко, веером, перед самым носом, так что машину его тряхнуло воздухом разрывов. Я увидел, как его на долю секунды потянуло на прямую – туда же, куда вчера, прочь от ведущего. И как он вжал машину обратно в дугу Морозова, не дав себе уйти. Михаил сзади доложил: зелёный держится, идёт ровно. Морозов в эфир не сказал ничего; ему и не надо было.

Выдохнул я только на сборе. Шесть на курсе, заявка отработана, потерь нет. По моей плоскости в том вылете тоже прошло – а я за всю дорогу так и не глянул на пробоину ни разу: глаза держали зелёного. Вот этим эскадрилья его сегодня и вытянула.

Сели в десятом часу. Против вчерашнего у меня в разборе легли три ровные строки без оговорок: развилка отработана по заявке, Сошников держал пару от отрыва до сбора, бортов шесть – все на земле.

* * *

К вечеру Трофимов вызвал меня на КП – не по вылету. По вылету он звал к самолётам; «зайди, как освободишься» означало разговор, и разговор этот я знал наперёд со дня Тихонова.

В землянке КП пахло махоркой, керосином от лампы и сырой землёй, которую не просушивала ни одна печка. На столе под лампой лежала карта участка, прижатая по углам стреляными гильзами, поверх карты – наряд на завтра и пачка донесений за день. Трофимов стоял над картой, не садясь. Он думал стоя; садился, только когда решение было принято.

– Доложи по эскадрилье. Коротко.

Я доложил, как он любил, – не словами, цифрами. Шесть бортов исправных, считая мою латаную семёрку. Пар целых две: я с Захаровым, Гладков с Бабенко. Третья пара – Морозов и зелёный Сошников, сшита вчера, ещё не пара. Машина Панина третьи сутки на козлах, мотор не собран, к утру не обещают. Сёмин безлошадный, ждёт борт, которого нет. Боекомплект на завтра есть, горючее есть, прикрытие – пара Яков, и та на весь полк.

– Сошников? – Это он спросил отдельно, и спросил не про машину.

– Жив. Вчера вытащили из-под счетверёнок. Сегодня Морозов гонял его у стоянки – отрыв, сбор, где держать ведущего. К третьему вылету станет ведомым. К пятому – точно, если уцелеет до пятого.

– Вытащили. – Трофимов повторил это слово так, будто оно и было причиной разговора. – Садись.

Я сел. Он остался стоять – значит, решение ещё не принял, значит, будет говорить и будет слушать.

– Срок я тебе давал до пополнения, – начал он. – Пополнение пришло. Двое на полк, один тебе, зелёный. Срок вышел, капитан. Возвращаюсь к разговору.

Я не ответил. Начать этот разговор он имел право сам, по порядку, и перебивать его я не стал.

* * *

Он развернул карту ко мне и прошёлся по ней ладонью – широким, хозяйским движением, каким смахивают со стола крошки. На карте лежал весь полк, не одна эскадрилья. Коридор красным от Котлубани к Волге. Синие заявки земли вдоль северного фаса. Аэродромы, дальности, кружки зенитных позиций – тех, что мы знали, и пустые места там, где ещё не знали.

– Смотри, что у меня есть и что мне с этим делать.

Он считал вслух, тыча карандашом то в карту, то в наряд. Заявок земли на завтра три, по разным участкам, а машин на три заявки нет: дай в каждую эскадрилью по шесть – и то не наберётся. Прикрытие – пара Яков на полк, и её не делить, а кидать туда, где сегодня горячее. Пополнение зелёное, его водить за руку, а ведущих, кто водит, выбивает быстрее, чем штаб присылает. Ремонт стоит в очередь: до Панина ещё две машины по другим эскадрильям. Разбор вчерашних потерь не сведён – свести некому.

– Вот в чём дело. – Трофимов накрыл карту ладонью, всю разом. – Заместителя по лётной у меня выбило на днях: осколок в живот под Котлубанью, из госпиталя в строй не вернётся. Хороший был штабник, держал весь полк в голове до последней ленты. Пока он был, я мог думать о бое, а не о том, хватит ли завтра горючего; теперь свожу полк сам, по ночам, вместо сна перед вылетом. Таких не присылают – таких растят из тех, кто отлетал своё и научился считать не одну машину, а все.

Он говорил, не глядя на меня, – в карту, будто зачитывал то, что и так знал наизусть.

– Место пустое, а полк – это всё вот это: маршруты, заявки, машины, пары, пополнение, прикрытие, разбор. Кто-то должен держать это целиком, каждый день, в голове. Эскадрильей ты уже наработался – пора шире. Я тебя на это место зову, и зову не первый раз.

– А кто завтра поведёт мою шестёрку на город, если я сяду на ваше место? – спросил я.

– Найду кого. – Он не отвёл глаз. – Поведёт хуже тебя, потеряем больше. Я это и закладываю, Соколов. И потери тоже.

Он не давил. Он раскладывал, и всё разложенное было правдой по каждой цифре. Место для меня у него было, и пустым оно стало не от хорошей жизни.

* * *

– Выйдем, – сказал я и поднялся. – Покажу, чем я считаю.

Мы вышли на стоянки. Темнело; над полем стоял тот ровный серый свет, в котором всё видно и ничто не отбрасывает тени. Я повёл Трофимова не к самолётам вообще – от борта к борту, по тому, из чего складывался мой ответ. Он шёл рядом, заложив руки за спину, и молчал: командир полка умел смотреть, когда ему показывали.

У борта Панина горела переноска. Мотор лежал разобранный на брезенте, в жёлтом свете блестели масляные детали, разложенные по порядку – у хорошего техника всё по местам. Двое возились с шатунами, старшина светил. Панин был тут же, безлошадный, подавал ключи – третьи сутки при чужой работе над собственным мотором, потому что своей машины не было, а руки требовали дела. Он знал в этом моторе каждый болт лучше тех, кто его сейчас перебирал, и подавал нужное на полслова раньше просьбы.

– Ну что, Панин, когда взлетишь? – спросил Трофимов.

– Как соберут, товарищ командир. – Панин не поднял головы от мотора. – Поршневую глядим. К послезавтру, если не загубили.

Послезавтра. Трофимов задержался взглядом на разложенных по брезенту деталях, на Панине при чужих ключах над собственным мотором, и ничего не сказал.

У соседнего капонира Гладков, не доверяя никому, гонял мотор после нового радиатора – короткими дачами, вслушиваясь: не пойдёт ли температура, не потечёт ли там, где вчера текло. Машину ему собрали, но веры собранной машине нет, пока сам не послушаешь. Языкастый Гладков сейчас молчал и слушал мотор, а это у него значило, что дело серьёзное. Он отпустил газ, обернулся, увидел Трофимова, козырнул – и снова к мотору.

Дальше, у крайней стоянки, в сумерках, Морозов водил Сошникова вокруг его машины. Не учил словами – показывал руками: вот отрыв, вот разворот, вот где держать ведущего, вот сюда смотреть на сборе. Сошников повторял неловко, всем телом, разводя дугу за дугой, как повторяет тот, у кого ещё не легло в руки. Морозов поправлял молча: брал его ладонь и переставлял, куда надо. Сошников повторял – и снова не туда, и снова Морозов брал его руку и вёл.

На этом самом месте, на этой же неделе, он так же стоял с Тихоновым – с тем, кого водил полгода. Об этом он не говорил, и я не напоминал; но нового он начал водить в тот же вечер, как не стало старого.

Трофимов смотрел, как чужая рука раз за разом ложится под ладонь Морозова, и не торопил меня дальше.

У землянки эскадрильи под фонарём сидел Кравцов, политрук, и сводил вчерашний разбор по донесениям и по строке наряда. Против фамилии Сошникова у него стояло: «нарушил строй, оторвался от ведущего, допустил повторный заход без команды». Всё верно – и всё мимо. На бумаге это нарушение; в воздухе это был зелёный, потерявший в дыму единственного, кто его выведет. Кравцов писал, что было, по донесению. Почему – с бумаги не достанешь.

А у моей семёрки Сёмин, безлошадный четвёртый день, подавал Прокопенко ленту к турели – молча, ладно, как лётчик, которому некуда деть руки, кроме работы. Машины ему всё не было. Завтра он опять не полетит.

Я приостановился у плоскости. Сёмин довёл звено ленты в короб, прихлопнул крышку и выпрямился.

– Что с бортом, командир? – спросил он не жалуясь, а так, как спрашивают о погоде на завтра. – Четвёртые сутки на земле. Руки забывать начинают.

– Борта нет, Сёмин. Будет – узнаешь первым. – Я не стал обещать сроков, которых не держал. – Панину мотор соберут к послезавтра. Тебе – как пришлют. В пару вас снова и сведу, как обоих посажу на машины.

– Это понятно. – Он повёл подбородком на короб, на ленту, на турель Прокопенко. – Я тут не из жалости. При деле руки целее.

Прокопенко из-за турели ничего не сказал, только подвинул ему второй короб – без слов признав чужие руки годными к своей работе. Сёмин принял его и снова лёг на ленту. Лётчик без машины, не желающий быть лишним, – это тоже стояло в моём ответе, не на карте.

Я остановил Трофимова и показал ему не цифры – этих людей у этих машин.

– Вот мой ответ. Не на карте – тут.

И выговорил, тихо, то, что носил весь день. Тихонова сбили потому, что пару нечем было держать, а я не успел сшить новую раньше, чем ударило. Сошникова вчера вытащили не приказом со штаба и не строкой в наряде – вытащили в воздухе, руками. А Морозова после Тихонова я не утешал – дал ему зелёного и работу. Вон она, у стоянки.

– Полк ты считаешь верно, – продолжил я. – Лучше меня, правда. Но вот это пока делается мной, руками, и со штаба его не сделать. Уйду – считать станет лучше, а доводить станет некому.

Трофимов молчал, глядя на Морозова с Сошниковым. Он был командир полка; он видел перед собой то же, что я, и спорить с тем, что у тебя перед глазами, командиру не с руки.

* * *

В землянку мы вернулись, когда совсем стемнело. Лампа нагорела, фитиль коптил; Трофимов прикрутил его, и карта под светом легла жёлтая, в тенях от гильз по углам.

– Значит, нет, – проговорил Трофимов.

– Нет. Прошу оставить комэском. Сейчас моё место в эскадрилье.

Я ответил прямо – без «подумаю» и без нового срока. Срок был вчера; сегодня был ответ, и я дал его в глаза.

Трофимов постоял над картой ещё секунду и – впервые за весь разговор – сел. Решение он принял. Оставалось назначить цену, а цену назначать он умел.

– Оставлю комэском, – проговорил он, придвигая к себе наряд. – Но штаб за тебя твою эскадрилью считать не будет. Раз остаёшься в кабине – неси и то, что шло бы со штабом. Пополнение всё на тебе: принимаешь, доводишь, ставишь в пары, и за каждого зелёного, который сгорит по недоводке, отвечаешь ты.

Он перечислял ровно, по пунктам, и каждый пункт был той работой, которую я минуту назад выпросил себе сам.

– Разбор вылетов по эскадрилье – твой, не политрука: после каждого вылета пишешь, что вышло, что нет, кто как сработал. И сводку готовности мне каждый вечер сам, не через адъютанта: сколько бортов, какие пары, что в ремонте, кого утром поднимешь. Остаёшься комэском – но за полк, который тебя в эскадрилье оставил, отвечаешь теперь шире. Это приказ. Согласен?

Это была не уступка в споре. Это был приказ, и приказом он вернул мне ровно то, от чего я отказался, – только не званием и не штабным столом, а нагрузкой. Заместителем по лётной я не стал; а половину заместительской работы он на меня повесил, оставив там, где я хотел остаться. И это было по справедливости: за право командовать руками, а не бумагой, платят руками.

– Согласен, – ответил я.

– Тогда первое тебе как расширенному комэску – не на завтра, на впредь. – Трофимов ткнул карандашом в синюю кромку у северной окраины города, постучал по ней дважды, оставляя метку. – Полк разворачивают на город. Сухая Мечётка, заводская окраина: там наши и немцы в обнимку – балки, завод, дым. Земля будет просить авиацию, а где у неё свои, а где немец, с воздуха не вдруг разберёшь. Готовь эскадрилью к другой работе, загодя. В степи ты бьёшь по тому, что идёт к фронту. Над городом рискуешь ударить по тем, кому идёшь помогать.

Он отпустил меня. Пару Морозов – Сошников, ту самую строку, которую я весь вечер нёс к нему как довод, доводить мне предстояло теперь не в степи, а там, у завода, в дыму, где своих от немца сверху отличишь не сразу. Степные привычки и впрямь надо было вычёркивать загодя.

Глава 6
«Сухая Мечетка»

За неделю над городом изменилась не душа – изменился наряд.

В наряде у меня стояли теперь не степные колонны, а кромки: «подавить огневую точку», «миномётная батарея в балке», «автоматчики у насыпи». Карту участка переклеили: степной квадрат сменился городской мешаниной – завод, посёлки, балки, рельсы, отметки своих и немцев так близко, что между синим и красным карандаш не всегда проходил. Эрэсы стали беречь: там, где свои в полусотне метров, реактивными не бьют – снимают цель пушкой, с короткой дистанции, по тому, что различишь в дыму. Зато пробоин стало больше: над балками и заводскими корпусами зенитка выскакивает поздно, из дыма, в упор, и уйти от неё некуда – внизу не степь, внизу город. И ориентиры у тракторного, по которым мы заходили первые дни, к этой неделе почернели. Завод горел и всё ещё работал: из цехов, мимо пожаров, прямо в бой уходили неокрашенные танки – на тот же северный участок, что мы прикрывали. А корпуса вокруг меняли очертания от вылета к вылету: то, что вчера было трубой, сегодня было обломком трубы.

За эту неделю мы уже отбили у города несколько таких заявок – огневую точку у водокачки, пулемёт в подвале, миномёт за насыпью. Каждая стоила больше пробоин, чем степная колонна, и за каждую я первым делом звонил на передовой пункт: где свои.

В середине сентября нас подняли по заявке на Сухую Мечётку.

Сухая Мечётка – балка на северной окраине, у самого тракторного. Не степной овраг, как у Котлубани, а городская щель, заваленная тем, что натаскала в неё война: битый кирпич, остовы машин, обломки. По балке держалась наша пехота – северный участок, прижатый к Волге, тот, что стоял тут с конца августа и не отходил. Немец давил по балке миномётами с дальней стороны, и пехота просила их снять: без миномётов она бы продержалась, а с ними – нет.

Перед вылетом я связался с передовым пунктом – по телефону, со стоянки, как научился за эту неделю спрашивать первым делом.

– Свои у вас где? – спросил я.

– Наши по ближнему скату балки, немец по дальнему, – ответили с пункта. – Между скатами местами полста метров, местами меньше. Цель – миномёты за дальним скатом, у развалин. Обозначим дымом. Только дым у нас один на всех, и его сносит, так что смотрите сами.

Голос в трубке был сорванный, без сна, и за ним, в мембране, бухало – по балке клали мины прямо сейчас, пока мы говорили. Тот, кто меня наводил, сидел под этими минами и просил снять их с себя; промахнись я в его сторону – снимать будет уже нечего.

Полста метров. Я знал, что это значит с воздуха, на скорости, в дыму: чистой линии не будет, обещать её мне никто не может, и бить я стану не по карте, а по тому, что увижу сам, – или не стану.

* * *

Город встретил нас дымом.

Мы вышли к северной кромке города на шестистах: выше незачем, ниже нельзя. Подо мной лежало то, что неделю назад я ещё не умел читать, а теперь читал через раз. Тракторный завод, огромный, в дыму и пожарах, с проломленными крышами; за ним, ближе к нам, посёлки в сплошных воронках; балки, перерезавшие окраину; рельсы, насыпи, водокачка. Передний край тут не был линией. Он был зоной – полосой развалин, где свои и немцы сидели вперемешку, дом через дом, скат через скат, и с шестисот метров, в дыму, понять, где кончаются одни и начинаются другие, было нельзя глазом. Только по ориентиру – если ориентир видно.

Ориентир я искал и не находил. Дым от завода стелился по всей окраине, и тот сигнальный дым, что обещала земля, в этом большом дыму терялся: где сигнал, а где горящий цех – не разобрать. Внизу всё было одного цвета, серо-бурого, в воронках и обломках, и линии фронта, той, что на карте шла чёрточкой, тут не было – была каша, и читать её сверху, в дыму, на скорости, не получалось.

– Михаил, смотри за хвостом и за верхом, – окликнул я заднюю кабину. – Тут не степь. Снизу по нам из каждой дыры могут.

– Смотрю, – отозвался Ковальчук. И тут же, другим: – Командир, слева под нами вспышки, частые, по балке. Не по нам – ниже. Похоже, миномёты.

Вспышки он разглядел раньше меня: со своего места ему вниз и вбок видно то, чего мне с боевого курса не видно. Я довернул, нашёл балку, нашёл вспышки у дальнего ската, у развалин, – там, куда указала земля. Миномёты били оттуда. Но в полусотне метров ближе, за гребнем, должна была лежать наша пехота, и её я не видел совсем.

* * *

Я завёл группу на балку.

По степной привычке – той, что Трофимов велел вычеркнуть, – тут полагалось сойти эрэсами по вспышкам и накрыть всё разом. Эрэсы у нас были. Цель была. Я вывел машину на боевой курс, поймал дальний скат в прицел. Большой палец лёг на кнопку эрэсов; цель была подо мной, вспышки били – бей. И я не нажал.

Полста метров. РС ложится не в точку – разлётом, в десятки метров, и в этой балке, где гуляет дым и где я не вижу, за каким гребнем лежат свои, он мог накрыть не немца, а тех, к кому я шёл. Своих я не видел. Полотнищ не видел. Я видел вспышки миномётов – и не видел в полусотне метров от них пехоту.

– Сброс отставить, – бросил я в эфир, уже сойдя к четырёмстам, уже на курсе. – Всем. Эрэсы не бросать. Иду на круг.

Я увёл шестёрку с боевого курса вверх и вправо, не сбросив ничего. Группа штурмовиков прошла над целью и не ударила – потому что командир не прочёл линию. Внизу по нам уже била зенитка, проснувшаяся, как тут всё, поздно и в упор; на круге мы теряли время и подставляли бока, и каждый лишний круг над городом – это лишняя пробоина, а то и хуже. Но ударить вслепую по балке, где в полусотне метров наши, было нельзя. С боевого курса дальний скат мне закрывало дымом; вспышки на круге держал Ковальчук – ему сверху-вбок было видно вниз, в балку, и он диктовал в наушник: «Бьют по-прежнему, у дальнего ската, левее развалин». По его докладу я и водил круг. Я держал его и давил передовой пункт по радио:

– Я над вами. Миномёты у дальнего ската нашли. Своих не вижу – дым. Дайте рубеж точнее. Ракету, что-нибудь – где ваш край.

Сорванный голос ответил не сразу: в наушниках сперва бухнуло – два глухих удара подряд, мины ложились прямо на него, – и только после них пришли слова. «Понял. Ищем ракеты, у нас не густо». Он говорил из-под того самого огня, который я пришёл снять, и тратил на меня секунды, которых у него не было.

Круг над городом – не степной круг. В степи его водишь широко, низко, прижимаясь к земле; тут, над балками и корпусами, не разведёшь – а зенитка, что выскакивала из дыма, теперь знала, где нас ждать. По Гладкову на втором витке прошло; он доложил коротко, что держит, что по плоскости. По семёрке на третьем стукнуло по хвосту – мелко, Ковальчук доложил, что цело. Я водил шестёрку над целью, не сбросив ни эрэса, и платил за это пробоинами, и знал, что плачу, и всё равно не сбрасывал. Сбросить вслепую было дороже. Где-то внизу, в полусотне метров от миномётов, в развалинах лежали люди, к которым я шёл, и накрыть их своим же залётом было единственное, чего я тут не имел права ни при какой зенитке.

Никто из шести не сбросил – ни Захаров, ни Гладков, ни Бабенко. Они кружили за мной над балкой, под зениткой, с полными консолями, и не разряжали эрэсы в землю, хотя проще было ударить и уйти. Команды не было. Они держали.

Земля ответила не сразу: у них там, в балке, было не легче, чем у меня в воздухе. Секунды шли долго. Я отсчитывал их витками круга – третий, четвёртый, пятый, – и каждый виток зенитка из дыма провожала очередью, нащупывая нас на выходе. Бабенко доложил, что зацепило по консоли, держит. По семёрке тоже прошло, по хвосту, мелко. Я набирал пробоины виток за витком и не уходил, пока земля не даст черту. Потом внизу, на ближнем скате, кто-то выждал паузу между разрывами, высунулся из-за обломка с ракетницей и дал вверх – две красные, одна за другой; вспороли заводскую муть короткими дугами и зависли над гребнем, медленно опадая. Наш край. Граница, за которую не бить. Ракеты я увидел – они встали над гребнем, и теперь я знал, где кончаются свои: вот по этой черте, и ни метром ближе к ним. Миномёты были за развалинами, дальше ракет, метрах в семидесяти от них.

Семьдесят метров. Это было больше, чем полста, и по отделённой ракетами цели работать уже было можно. Но не эрэсами, не разлётом. Пушкой. Прицельно. По видимому.

* * *

– Работаем пушкой, – передал я группе. – По миномётам за развалинами, дальше ракет. Эрэсы беречь, по балке не класть. За ракеты не залезать никому. Захожу первым.

Я свалил семёрку на боевой курс, держа ракеты справа, как держат границу, за которую заходить нельзя. Миномётную позицию у развалин я вёл в прицеле – плита, ящики, серые фигуры у плиты – и положил по ней короткую, на четырёхстах, нацелив не по площади, а в самое скопление у обломка стены. Снаряды ВЯ выгрызли землю вдоль плиты, опрокинули ящики. Серые фигуры не успели уйти, осели где стояли. Я прошёл низко и отвернул, держа ракеты в правом борту до последнего, не задев гребень. Довернул на второй заход – по той же черте, с того же конца, ещё короткой по тому, что осталось за развалиной. Дважды по одной линии, и оба раза отворот, не дотянув до своих метров двадцать.

За мной по той же черте прошёл Захаров – короткой, в три-четыре снаряда, и отвернул, не дотянув. Потом Гладков с Бабенко, по тому же гребню, по той же узкой полосе развалин за ракетами. Никто за ракеты не залез. В степи бьёшь по площади и уходишь – тут не так: каждый заход держался на одной черте, на ракетном гребне, за который нельзя, и каждый клал короткую по немцу и отворачивал, не дотянув до своих. Шесть заходов на тесном пятачке, под зениткой, по цели в семидесяти метрах от пехоты – и ни одна очередь не ушла за гребень, к своим.

Морозова с Сошниковым я держал выше, в прикрытии круга: зелёного в эту тесноту, на полста метров от своих, на боевой курс я не пустил. Машина его шла выше, ровно; он держал Морозова и смотрел вниз, на то, как мы кладём по черте. Пусть смотрит. Этих метров – семидесяти, потом полусотни – ему было не миновать, и хорошо, если он сперва увидит их сверху, а после войдёт в них сам. Его метры – впереди, не сегодня.

И всё время надо было помнить про верх. Здесь, не как в степи, немец держал истребителей рядом – над заводом, над переправами; пара, висящая выше, могла свалиться на нас, занятых землёй, в любую минуту. Между заходами я гонял Ковальчука глазами по верхней полусфере: «верх?» – «чисто». В тот раз обошлось.

Зенитка била по нам всё злее. Где-то в развалинах у завода стояла малокалиберная, двадцатка, и она выскакивала очередями из дыма, поздно, в упор, по тому, кто выходил из атаки над балкой. Семёрку на втором заходе тряхнуло – пришло по левой плоскости, ближе к фюзеляжу; машину кинуло на крыло, я поймал её, выровнял. Она пошла, приборы стояли, ручка ходила. Двадцатку эту я так и не увидел ни разу за весь вылет: она била из дыма, из развалин у завода, доставала выходящего из атаки и тут же пряталась обратно, раньше, чем я успевал довернуть на вспышку. По такой не ответишь – её нет, пока она не ударит, и нет опять, едва ударила.

– По левой пришло, – доложил Ковальчук. – Дыра по обшивке. Тяги целы.

– Принял. Ещё заход – и отход. Над балкой не висеть.

Мы дали ещё по одному, последнему. Вспышки у дальнего ската стихли – то ли накрыли расчёт, то ли он ушёл в укрытие, с воздуха не скажешь. Я собрал шестёрку и повёл на отход, к Волге, прижимаясь к дыму, чтоб укрыться в нём от зенитки. Двадцатка из развалин дала вдогон ещё очередь, мимо, и отстала: над Волгой она нас уже не доставала. Город отпускал так же неохотно, как держал.

* * *

Сели в полдень. Семёрку обошёл Прокопенко, нашёл дыру по левой плоскости – не степную аккуратную дырку от осколка, а городской рваный вход малокалиберного снаряда, с завёрнутым внутрь дюралем. Завёл в неё палец, повёл по краю, тронул заусенцы. Складка у рта залегла глубже: такую не заклеишь в одну консоль, надо разбирать и смотреть, что прошло под ней – лонжерон, тяги, бензобак. Достал ветошь, сложенную вчетверо, прошёлся ею по кромке, снимая копоть, чтоб видеть металл. К вечеру обещал сделать, если под обшивкой ничего не задето; а заденет – машина встанет, и завтра я полечу не на семёрке.

Передовой пункт отзвонился через час, когда я писал разбор – теперь я писал его сам, как велел Трофимов. Доложили: миномёты у дальнего ската замолчали, пехота на ближнем выдохнула, к балке немец на полдня поубавил. Помогли. Тот же сорванный голос сказал в трубку спасибо – коротко, по-фронтовому, будто извинялся, что отнял время. Но к вечеру, доложили, миномёты, похоже, перетащат – глубже в развалины, к самым нашим с другой стороны, и завтра попросят снова. И просить будут бить ещё ближе: немец, поняв, что по дальнему краю мы кладём чисто, прижмётся к нашим вплотную, под самые ракеты, чтоб мы не могли ударить, не задев своих.

В разбор я записал то, что было: заявка по миномётам у Сухой Мечётки выполнена пушкой; эрэсы не брошены – свои в полусотне метров, сброс держал до уточнения рубежа; одна пробоина по семёрке; потерь нет. И добавил строкой то, что будет: цель не снята насовсем, повтор будет, и повтор будет ближе.

Семьдесят метров сегодня оказались далеко. По тому, как немец жмётся к нашим, едва нащупаешь дистанцию, я знал: завтра попросят бить на полусотне. А послезавтра – ещё ближе.