Текст книги "Сталинград (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Штурмовик. Сталинград

Глава 1
«Полоса»

Балку Сухую я положил под левую плоскость и довернул на колонну – длинный сырой овраг поперёк степи, ещё затянутый по дну туманом, остался ориентиром, от которого я строил заход. От балки к северу, на грунтовку от Котлубани к третьему мосту, вытянулась цель, и я повёл восьмёрку так, чтобы солнце, едва оторвавшееся от горизонта, осталось у нас за спиной и било немцу в глаза, а не нам.

Цель нам дали с вечера, одной строкой и одним квадратом: тыловой подвоз противника к северному фасу, дорога Котлубань – третий мост, удержать. Севернее, за этой дорогой, наши уже которые сутки били встречными контрударами с севера, пытаясь срезать немецкий коридор к Волге, и всё, что шло по грунтовке к фронту – горючее, снаряды, понтон, – шло против них. Колонну надо было не напугать, а сорвать: остановить на дороге и сжечь столько, сколько успеем за то время, что даст нам немец.

Я держал тысячу двести. С этой высоты колонна читалась вся, от головы до хвоста: голова уже втягивалась к мосту, хвост ещё стоял у балки, а между ними растянулось десятка четыре единиц – грузовые вперемешку с тягачами, и в голове, и в хвосте по серой коробке бронемашины. Шли плотно, без разрыва, как ходят в тылу, где ещё не ждут штурмовиков с утра.

Немец увидел нас раньше, чем я довёл прицел. По обочинам встали первые разрывы – заградительный по нижнему эшелону, короткие грязные хлопки с песком и сколами внутри, парами справа и слева от дороги. Я разобрал по ним, что у колонны есть зубы: счетверённые автоматы, на тягачах, по краям. В лоб, на первом заходе, они ещё мажут. Опасны они станут на круге – когда расчёт обживёт нашу дугу и начнёт класть с упреждением, в ту точку, куда мы придём сами.

Я нажал передачу. – Восьмёрка. Работаю первым, пары за мной, интервал держать. По голове и по коробкам – эрэсами, по кузовам – пушкой. Один заход, потом круг. – Принял. – Захаров, справа от меня. – Принял. – Морозов. Гладков с Сёминым отозвались следом, в два голоса, на полслове перекрыв друг друга. – Михаил, держи верх. Прикрытие на трёхстах; сойдут немцы сверху – доложишь сразу. – Верх чистый, – отозвалась задняя кабина.

Прикрытия было – пара Як-1, на весь наряд. Маловато, но иного не давали. Восьмёрка пошла вниз парами, размыкаясь к боевому интервалу: ведущий, за ним с отставанием ведомый, чтобы на заходе не толкаться, а на выходе не пересечься.

За спиной у меня четвёртую неделю сидел сержант Ковальчук – Михаил, как я звал его в эфире, – стрелок, двадцати лет. Семёрке заднюю кабину прорезали в августе, в дивизионных мастерских, – одной из первых в полку; турель, ствол и чужие теперь глаза позади меня. Двухместных у нас пока считанные, остальные в эскадрилье летали, как летали всё лето, – одни, с пустым и слепым хвостом. Я к стрелку ещё привыкал: к тому, что верх теперь не мой, что сзади есть чужие глаза и свой ствол, и что отвечаю я с того августа не за одну машину, а за две жизни в ней.

Я отдал ручку от себя. Стрелка указателя скорости поползла вправо, балка качнулась и ушла под капот, и грунтовка с колонной встала в прицел.

* * *

Голову я взял на семистах.

Бронемашина сидела в прицеле серой каплей, чуть смещаясь влево, пока я доводил нос. Я выждал, пока она не легла под марку, и на пятистах сошёл эрэсами с обеих консолей – все восемь, залпом.

РС ушли вниз с коротким шипящим толчком, оставив за собой дымные нити. Неточные, по площади – иначе ими и не бьют. У головы встали разрывы: один с недолётом, по обочине, второй накрыл коробку, и она осела на дорогу, перегородив её передним.

Я довернул, прошёл из пушек по второму кузову и по третьему. ВЯ била коротко и зло, по две-три, машину подрагивало в такт очереди, и снизу, из-под капота, тянуло пороховой гарью. Под крылом мелькали кузова и чёрный дым от головной. Один, не добежав до кювета, выронил то, что нёс, и упал лицом в дорогу. Люди. Я отдал газ до отказа, прошёл над дорогой на полутораста и пошёл вправо, с набором, в круг.

По спине семёрки прошла дрожь – Ковальчук дал из турели по обочине. – Слева счетверённый. Подавил. – И сразу, другим голосом: – Командир, справа у хвоста вторая снялась с тягача. Разворачивается по кругу.

Этого я с боевого курса видеть не мог. Голова машины смотрела на дорогу, не на хвост. Я взял его доклад как карту: вторая счетверённая ждёт теперь не у головы, а на выходе из круга справа – там, где мы по привычке разворачиваемся пошире. – Принял. Выход из круга короче, влево, под балку. Справа не подставляться.

За мной в круг пошла первая пара. Захаров – по середине, где кузова стояли плотнее; Морозов с Тихоновым – по хвосту, по второй коробке. Гладков с Бабенко замкнули дугу следом, добивая то, что я поджёг в голове. По дороге к мосту встала сплошная полоса – огонь, дым, поднятая земля, – и в неё, один за другим, входили все восемь. Вертушка: пока один на боевом курсе, второй уже довернул, третий заходит, и над колонной всё время кто-то бьёт. Я вёл круг широко и низко, прижимаясь к степи, и держал разворот по той дуге, на которой идущий за мной не попадал в мой след и не лез под мой сброс.

Вторая счетверёнка, та, что Ковальчук засёк у хвоста, теперь доставала нас с правой обочины – с того самого широкого правого разворота. Расчёт уже переехал туда и ждал. Я повёл выход короче и влево, под обрез балки, в её мёртвый угол, где ствол уже не опускается, и за мной этой же дугой пошли остальные. На широкий правый разворот, где немец держал упреждение, не подставился никто.

Второй заход – ниже. Четыреста.

По хвосту, по той коробке, что Морозов только зацепил. Эрэсы. Сразу пушка. Коробка встала, от неё метнулся к кювету один человек. На четырёхстах низ был ближе, цель крупнее – и расчёт у обочины ближе тоже. Трассы счетверёнки теперь висели прямо по носу, тянулись в лоб, наливаясь навстречу. Я довернул на выходе, сбивая ей прицел.

И тут тряхнуло.

Не в мотор – выше и правее, по плоскости, ближе к концу консоли. Машину повело вправо, я поймал её ручкой. – По правой пришло, – Ковальчук. – Дыра с ладонь, по элерону не зашло. – Принял.

Давление масла и температура стояли на месте. Обороты держались на номинале, под две тысячи сто. Ручка ходила вправо так же, как влево – тягу не перебило. Семёрка шла. О дыре по концу консоли я знал ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуть машину на курс: не в моторе, не в управлении, до вечера терпит. Я довернул на круг.

Третий заход я положил по середине колонны, по тому, что ещё не занялось, – пушкой, пока в прицеле оставалось целое. Дорога к мосту встала сплошным дымом, чёрным от горючего и серым от поднятой земли; сквозь него я заходил уже по памяти, по тому, где минуту назад стояли кузова. Захаров доложил коротко: осколком развалило край фонаря, стекло держится, машина идёт. Морозов добивал хвост. Колонна кончилась как колонна – осталось добивать отдельные машины, и за это добивание мы платили временем над живой ещё зениткой.

* * *

Над целью мы стояли семь минут.

По нашим меркам это долго. Семь минут – это время, за которое счетверённые с обочин успевают пристреляться по кругу и взять кого-нибудь уже не по плоскости, а по мотору или по кабине. На четвёртом заходе они взяли Сёмина.

Напрямую я этого не видел – был на боевом курсе, держал прицел. Я услышал Панина: – Сёмин дымит. Мотор. Отвернул со снижением, домой.

Я довернул, нашёл Сёмина взглядом. Его машина теряла высоту, за ней тянулся бледный жгут – не чёрный, масляный, а серо-белый, по системе охлаждения; пробило радиатор или рубашку, и мотор теперь жил считанные минуты. Сёмин летал на одноместной, как почти все ещё в эскадрилье; задней кабины, стрелка, глаз за спиной у него не было. Он уходил курсом девяносто, через ту же степь, по которой мы шли утром, к ближнему краю своих. Панин держался при нём, выше и сзади. – Сёмин, что у тебя. – Мотор греется. Тяну, сколько даст. До своих дотяну. – Голос ровный, по короткой форме, без задержки. – Панин, проводи до посадки. Доложишь, где сел. Остальные – ещё заход и отход на сбор, курс девяносто. – Принял, – Панин.

Сёмин убавил газ, осел ниже, к степи, и держал прямую ровно, без рывков – берёг то, что осталось. Панин подстроился выше и сзади, чуть в стороне от его серо-белого следа, чтобы видеть разом и Сёмина, и небо над ним.

Рука уже легла развернуть звено вслед Сёмину – и не развернула. Одна машина уже выбита; вторая, отколовшись от круга над живой зениткой, подарила бы немцу второго, а Сёмину не помогла бы ничем: довести подбитого до посадки хватает одного ведомого, и степь под ним наша. Я дал Панина и остался на круге. Не порыв – машины.

Мы дали последний заход по тому, что осталось от колонны. От головы до моста по дороге стояло сплошь горящее и брошенное; я отработал по последнему целому кузову у моста, проверил, что за мной отходят все, и пошёл с набором на сбор.

Прикрытие – пара Як-1 десятого ИАП – за все семь минут сверху не сошло ни разу. На трёхстах над нами так никто и не появился: немец сегодня держал истребители южнее, над городом, а нас оставил зенитчикам с обочин. По сбору я пересчитал своих. Захаров справа. Морозов с Тихоновым. Гладков с Бабенко. Шесть на курсе. Сёмин с Паниным – двое отдельно, к своим. По утренней работе на северном фасе это был ещё хороший счёт, и я взял на Конную.

* * *

В шесть тридцать пять мы сели.

Семёрку я подвёл на свою стоянку у крайнего флажка, развернул хвостом к степи и убрал газ до отсечки. Винт качнулся, встал. По кабине прошла та короткая тишина после вылета, в которой в ушах ещё держится гул, а руки уже сняты с управления и лежат на коленях. Я переждал её несколько секунд, по привычке, прежде чем откинуть фонарь.

Прокопенко был у стоянки раньше, чем я открыл колпак. Он обошёл правую плоскость, нашёл дыру по концу консоли, постоял у неё, тронул рваный край пальцем. Потом подошёл к кабине. – Алексей Петрович. С возвращением. – Григорий Тихонович.

Я снял шлемофон, выбрался на плоскость. Про дыру он уже всё знал сам – посмотрел до того, как я доложил. – По концу правой одна. Элерон цел, тягу не задело, я снизу глянул. К вечеру заклею: заплату из дюраля, на заклёпки, кромку зачищу. Машина к утру будет. – Он отмерял дыру глазом, прикидывая заплату, уже не со мной говорил, а с консолью. – Ещё где брало? – Больше по семёрке не приходило. Михаил скажет по задней.

Ковальчук уже стоял у борта. Поправил в нагрудном молитвенник – коротким движением, которым трогал его, как я понял за три недели, не для веры, а для счёта, как я свои предметы. Доложил Прокопенко по уставному, не глядя в землю: турель чистая, одна лента неполная, по броне за весь вылет не приходило, верх был чистый. – Счетверённую слева на первом круге достал? – спросил Прокопенко. – Достал. Замолчала. Прокопенко мотнул подбородком. За три недели стрелок в задней семёрки перестал быть для него чужим – механик принял его так же, как принимал каждую исправную деталь: по тому, держит ли тот своё.

– Сёмин сел? – спросил он уже у меня, глядя не на меня, а на восток, на хвост семёрки. – Тянул к своим. Панин при нём. Ждём доклада.

Складка у рта, которая встала у него к лету, обозначилась чуть глубже. – Дотянет. – Он сказал это не мне, а в сторону восточного горизонта. – Мотор крепкий. Я его в июле перебрал. Дотянет. – Дотянет, – повторил я по его же шкале.

Панин доложил с соседнего точка к восьми. Сёмин сел на брюхо у хутора за Конной, на свекловичном поле, в полосе нашей стрелковой дивизии, не дотянув двенадцати километров. Посадил на ровное, без огня. Сам цел. К вечеру за ним обещали полуторку, а машину – списывать: на брюхо, с пробитой системой охлаждения, на чужом поле, она своё отлетала.

Я отметил на карте точку, где он сел. На юг от меня, за горизонтом, стояло мутное марево – Люфтваффе работало по городу, километрах в сорока отсюда. К этому городу, по всем картам, какие я держал в голове, степь однажды вернётся, и здесь, у реки, всё повернёт. Но это было за горизонтом и за зимой. Здесь, на Конной, утром первого сентября, у меня была одна семёрка с дырой по правой плоскости, восьмёрка с ещё не сведённым счётом пробоин и одна пустая стоянка – Сёмина.

Я прошёл к седьмой. Прокопенко уже стоял на стремянке у конца консоли, прикладывал заплату из дюраля, размечал отверстия под заклёпки. Рядом, на разостланном брезенте, лежал его инструмент – в том порядке, в каком он держал его всю войну: ключи по росту, заклёпочник, ножницы по металлу, банка с заклёпками, ветошь. По этому порядку я научился читать его вернее, чем по лицу. Сегодня всё стояло на месте. Только ветошь лежала не сложенной вчетверо, как он складывал её всё лето, а брошенной комком у банки.

Я задержал на ней взгляд на секунду. Потом прошёл мимо, не сказав ничего. Вечером он сведёт по полку точный счёт – по каждой машине, по каждой дыре, как сводил его всю кампанию; и первой строкой в этот счёт пойдёт пустая стоянка Сёмина, по которой считать уже нечего.

Завтра в четыре пятнадцать он снимет чехол с турели, прогреет семёрку короткими дачами, и мы снова выйдем к полосе. Без отхода – так стоял приказ. Так и стояли.

Глава 2
«Пробоины»

К вечеру стало видно, чего стоило утро.

Машина с боевого возвращается не целой – это понимаешь не в воздухе, где считать некогда, а на земле, когда техники расходятся по капонирам и ведут ладонью по обшивке. К семи по Конной от стоянки к стоянке шёл один и тот же осмотр: техник находил рваный край, обводил мелом, отступал на шаг, искал следующий. К сумеркам меловых кругов набралось столько, что по ним читался весь вылет, как сводка: где нас держали плотно, где пожиже.

У Гладкова по левой плоскости их было девять – он на третьем заходе дольше всех висел над хвостом колонны, и радиатор ему всё-таки достали: к вечеру под мотором натекла тёмная лужа. Девять дыр по обшивке – это полночи работы по заплатам; пробитый радиатор – хуже. Его не клеят, как обшивку: надо снимать, ставить другой, гонять мотор и смотреть, не потечёт ли опять, – а другого на Конной под рукой нет. Гладковский борт техники уже закатили в дальний капонир под сеть: он не пойдёт ни утром, ни, по всему, завтра. Морозов привёз три, все по фюзеляжу, ни одной опасной – обшивку залатать да закрасить. Тихонову посекло стабилизатор, две. Бабенко вернулся чистым, повезло. Захарову, моему правому, осколком развалило фонарь по краю – стекло держалось на честном слове; его меняли целиком, со снятием, потому что летать с трещиной поперёк глаз нельзя. На семёрке одна, по концу правой консоли, из тех, что считают не по числу, а по тому, держит ли плоскость управление.

Семь машин стояло по капонирам. Восьмая, Сёмина, не стояла нигде.

Его привезли к шести на полуторке из полосы стрелковой дивизии, у которой он сел. Сам целый: в сапогах, с шлемофоном в руке – нёс его зачем-то, хотя машины под этот шлемофон уже не было. Одноместную списали там же, где она легла на брюхо: пробитая система охлаждения, чужое свекловичное поле, двенадцать километров недотянул. Безлошадный пилот в полку – это не горе и не разговор. Это строка в наряде, по которой завтра одной машиной меньше. Сёмин это знал лучше меня: не стал ждать, пока спросят, – отнёс парашют в каптёрку и пошёл по капонирам смотреть, кому помочь руками.

Кравцов шёл от дальних стоянок с листком, считая на ходу.

– Сколько по полку? – спросил я.

– Пробоин за полсотни. Безвозвратно одна, Сёмина. – Политрук заглянул в листок себе под нос, по привычке считать дважды. – Тяжёлая, чтоб утром не пошла, пока одна – гладковская: радиатор зацепило, потёк, менять надо. Остальные к утру залатают.

За полсотни пробоин на семь вернувшихся машин. По меркам северного фаса, по этому коридору, где немец сидел зениткой на каждой дороге, – обычное утро. Я не первый месяц считал такие утра и знал, что считать буду ещё долго. Завтра по тому же коридору пойдёт новый подвоз, и работать по нему дадут нам: полк держал этот участок, и держать его завтра тоже было нам.

Я прошёл вдоль стоянок, как ходил каждый вечер после вылета – не проверять, техникам моя проверка не нужна, а видеть своими глазами, что из чего завтра выйдет. У Захарова снимали фонарь: двое откручивали разбитую раму, третий нёс новую от полуторки. Старое стекло, в трещине поперёк, отнесли к краю капонира и положили на землю – не выбросили, а положили, как кладут то, что ещё чему-то послужит. Захаров сел в нём утром и довёл машину до дома; на земле в это уже не верилось, глядя на трещину. Бабенко, которому за весь день повезло одному, стоял у своей чистой машины почти без дела и оттого ушёл помогать соседям. Морозов с Тихоновым сидели на патронных ящиках у своего борта, докуривали одну на двоих. Тихонов – двадцать два года, из-под Тамбова, в полку с весны – говорил что-то негромкое, и Морозов слушал, не перебивая, как слушают молодого, которому ещё интересно вслух. Завтра им снова идти парой; они это знали и про это не говорили.

У дальнего капонира, под сетью, стоял Гладков – у своей машины, которую при нём же закатили в ремонт. Радиатор обещали сменить за два дня; два дня он будет ходить пеший, как Сёмин, и смотреть, как утром эскадрилья уходит без него. Он не жаловался. Стоял, глядел, как техники сливают бурую воду из пробитого радиатора в ведро, и молчал – а молчать Гладкову, языкастому, было тяжелее, чем летать.

– Два дня, товарищ капитан, – сказал он, когда я подошёл. – Машина целая, мотор целый, а я тут пеший из-за одной дырки в радиаторе. – В голосе было больше нетерпения, чем обиды: его держала на земле не рана, а железка, и это было обиднее раны. – Вернусь – наверстаю. – Усмехнулся было, по привычке, но усмешка не вышла, и он отвернулся к радиатору.

* * *

Семёрка стояла в своём капонире под подвешенной лампой. Прокопенко работал по правой консоли с шести вечера. Рваный край дыры он обрезал ножницами по металлу, выровнял гнездо, выгнул по месту кусок дюраля, приложил, размётил и насверлил отверстия под заклёпки. К десяти на конце консоли вместо дыры лежала заплата, притянутая пока на временные винты, – оставалось свести её на заклёпки и зачистить кромку.

– Тягу смотрел? – Я забрался на плоскость.

– Первым делом. – Головы он не поднял. – Элерон ходит чисто, тяга цела. Нервюру по краю задело, несущую не тронуло. Заплату сведу на заклёпки к двум, кромку зачищу – к утру плоскость будет как была. – Он провёл по краю заплаты пальцем, проверил не глазом, ладонью: нет ли заусенца, который завтра на скорости начнёт свистеть и драть воздух. – Свистеть не будет. Этого я не люблю.

Он слез с плоскости, обошёл к мотору, поднял капотный лист. После Гладкова, у которого сегодня достали радиатор, Прокопенко лез теперь под капот на каждой машине сам и щупал по очереди: водяной радиатор, маслорадиатор, патрубки, хомуты – нет ли осколка или надсечки, что днём ещё держится, а на прогреве, на тряске, потечёт и посадит машину за двенадцать километров до своих, как сегодня. У семёрки было чисто.

– По мотору пусто, – сказал он, опуская лист. – Это хорошо. Радиатор не плоскость: пробьют – садись где можешь. Сегодня видели.

Семёрку он держал первой: она шла утром головной, ей и быть готовой раньше. Но за ней стояли ещё пять, и до четырёх он должен был обойти каждую – где заплата, где подтянуть, где сменить простреленный бачок. Своих техников он не подгонял голосом, просто сам не уходил со стоянки, и они оставались с ним.

Лампу ему держал Сёмин. Безлошадный, он за полночи обошёл уже три стоянки, и теперь стоял на стремянке с другого края консоли, подавал заклёпки из банки по одной, не дожидаясь, когда попросят, – так подаёт инструмент тот, кто сам сто раз стоял у такой плоскости. О своей машине он не сказал ни слова. Сказать было нечего: машина осталась на свекловичном поле, а руки были при нём, и руки знали, что делать.

Инструмент лежал на брезенте в том же порядке, что всегда. Ветошь – нет. Утром она валялась комком; к ночи Сёмин её сложил вчетверо. Я не сказал ничего.

Ковальчук был у хвоста. Не сидел в задней – стоял в ней на коленях, разобрав турель: вынул ленту, протёр приёмник крупнокалиберного, прошёл ветошью по затвору, водил турель по всей дуге и слушал, ровно ли идёт на кольце, нет ли задиров на подъёме. Короб под ленту был невелик; он уложил её заново, виток к витку, чтобы не закусило на подаче. Лента к УБТ шла туго – звено цеплялось, и он раз за разом сажал её, пока не пошла без задёра.

– Лента сегодня пришла неполная, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Я на втором заходе по счетверённой дал длинно. Надо было короче. К концу боя в коробке осталось мало, а сколько – не знал. В бою на глаз не сочтёшь.

– Считать научишься. Что по сектору?

Он завёл ствол вниз и назад, к килю, до самого края хода.

– Вот сюда, под хвост и вниз, не достаю: киль закрывает. И вы, командир, не видите – вам хвост закрывает. Сядет немец точно под киль, снизу, – его никто из нас двоих не возьмёт, пока он не выйдет в сторону.

Сказал спокойно, как механик про узел. И был прав: та самая мёртвая зона, в которую утром мог сесть второй счетверённый, будь он не на земле, а в воздухе. За три недели стрелок в задней перестал быть лишним весом за спиной – он стал второй парой глаз, той, что смотрит назад и вниз, куда я не смотрю никогда.

– Завтра в бою считай ленту вслух, – сказал я. – Мне в наушник. «Половина», «четверть». Чтоб я знал, сколько у нас сзади.

– Понял.

Он ответил так же ровно, как докладывал в бою. Теперь мёртвая зона, теперь счёт ленты.

* * *

Ночью полк не спал. Полк готовил утро.

У оружейников под сетью горели коптилки. Снаряжали ленты. Один, мальчишка лет восемнадцати, набивал ленту к ВЯ – патрон к патрону, в брезентовое звено, руки в оружейном масле – и считал вслух, по полусотне. На третьей сотне сбился, выматерился под нос, ссыпал начатое обратно в ящик и начал сызнова, с первого. Сбиться было нельзя: недосчёт не всплывёт на земле, он всплывёт в бою – пустым звеном на подаче, и виноват будет он. К ШКАСу ленту вели россыпью, быстрее.

Под крылом вешали реактивные. Балки, направляющие. По четыре под каждую консоль. На две машины подвешивали сотки: завтрашний узел в одни пушки не возьмёшь. По батарее – бомбы. Взрыватели ставили в последнюю очередь, перед самым вылетом. Так положено.

Старшина по вооружению шёл от борта к борту. Дёргал подвеску рукой, как вьючное седло. Чтоб на маневре ничего не сорвалось и не ушло раньше времени.

Бензозаправщик полз без фар, на малом газу. Масло грели отдельно: холодное к утру густеет, на запуске мотор такого не любит. Баллоны со сжатым воздухом катили по двое. Запуск на Конной шёл воздухом. Спущенный с вечера баллон стоил утром вылета. У дальней стоянки один травил. Шипел тонко и зло. Двое возились с вентилем при свете самокрутки, пока не зажали.

Машины перекатывали руками. Десяток плеч под плоскость, негромкое «взяли» – и горбатый сдвигался на метр, на два, в новый капонир, под свежую сеть. Перекатывали не зря: утром над Конной пройдёт немецкая рама, и пусть считает пустые стоянки там, где вечером стояли борта. Сети растягивали заново, забрасывали степной травой, гасили всякий лишний огонь – коптилки горели под пологом, прикрытые сверху.

Готовность в штурмовом полку считают не людьми – людей хватает: пеший пилот, безлошадный стрелок, легко раненный, все на ногах. Считают машинами. Та, что к четырём не заправлена, не залатана, не заряжена, – утром её в строю нет.

* * *

Трофимов собрал нас к одиннадцати в землянке, у карты. Пахло сырой землёй и керосином от лампы; огонёк выхватывал из темноты только карту да чьи-то руки над ней. На нарах в углу спал, не раздеваясь, дежурный связист – телефон стоял у его головы, и он во сне держал руку на трубке.

– Сколько поднимешь к четырём пятнадцати? – Это он спросил первым, до сводок и фамилий.

– Шесть. – Я считал это весь вечер и не сомневался. – Гладков на земле, радиатор, дня на два. Сёмин пеший. Остальные шесть к утру будут, моя семёрка в том числе – Прокопенко доводит.

– Пары?

– Бабенко и Панин остались без своих – Гладков на земле, Сёмин пеший. Свожу их в пару, замыкающими. Воробьёв в запасе.

– Боекомплект?

– На шесть хватит. Эрэсов поменьше, поделил по ведущим. Сотки на две машины, под узел.

Он принял цифру молча. Шесть из восьми за одно утро – на северном фасе ещё хорошо.

Трофимов придавил угол карты гильзой, чтобы карта не сворачивалась. Коридор лежал красным, узкий, от Котлубани к Волге, и поперёк него – синие стрелки с севера, которые который день давили в него и пока не срезали.

– Город держится на честном слове. – Это была не фраза для нас, а то, что ему сказали сверху и что он передавал вниз без прикрас. – Чем больше пройдёт к немцу по этому коридору, тем дольше он сидит у Волги. Значит, работать по коридору будем каждый день, пока он есть. Завтра – узел дорог у Россошки. Не колонна: узел. Батарея, переправа, скопление. Заявка от земли уже пришла. Цель тяжелее сегодняшней.

Он сказал «тяжелее», и никто не переспросил, насколько. Считали одно и то же про себя: тяжелее – значит плотнее зенитки, значит меловых кругов завтра больше, а машин на стоянках меньше.

Морозов, сидевший у входа, подал голос – негромко, как говорят о деле, не о страхе:

– По узлу бомбами зайдём?

– Две машины с сотками, остальные эрэсами и пушкой, – ответил я. – По батарее – бомбы, по переправе и скоплению – реактивные и пушка. Заходы распределю на исходном, по тому, как лягут зенитки.

– Время прежнее. Четыре пятнадцать. – Трофимов свернул карту. – Соколов, твоя шестёрка первой.

Я вышел из землянки во втором часу. По капонирам ещё горели коптилки под сетями, ещё катили баллоны, ещё считал вслух заряжающий. У седьмой стоянки Прокопенко сводил заплату на заклёпки – последний ряд, при лампе, которую теперь держал не Сёмин, а воткнутая в землю стойка. Сёмин ушёл досыпать остаток ночи; завтра ему была не машина, а наряд по стоянке.

– К четырём будет, – сказал Прокопенко, не оборачиваясь. – Прогрею в три тридцать. Чехол сниму перед самым. – Поддёрнул заклёпку, ударил раз, другой; на конце консоли встал последний холодный кругляш в ряду, и заплата стала глухой на стук, как родной металл.

Я записал в наряд: шестёрка, четыре пятнадцать, узел у Россошки, две машины с бомбами, первым иду я. Завтрашнее утро было уже расписано – по бортам, по времени, по цели. Оставалось его поднять.

* * *

К четырём по краям полосы выставили старт: огни в железных банках, прикрытые сверху жестью так, чтобы свет ложился вниз, на колею, а не вверх, под раму. Несколько по одной стороне, пара по дальней – больше в темноте и не надо: лётчику хватит знать, где земля кончается. Прокопенко прогрел семёрку в половине четвёртого, как обещал, снял чехол перед самым и отошёл от плоскости туда, где я его уже не различал, – только слышал, что не ушёл.

Запускались по очереди. Стылый предрассветный воздух мотор брал тяжело: схватывал не с первого оборота, кашлял, отплёвывался и только потом выходил на ровный бас. Один за другим в темноте оживали моторы по капонирам, и стоянка, всю ночь возившаяся молча, разом встала на голоса – густо, в землю, так что под ногами отдавало.

Я вырулил между двумя рядами огней, на исходную. За ней не было уже ничего – только чернота над Доном, без края и без низа. Туда, в эту черноту, и предстояло поднять шестёрку – борт за бортом, по приборам, на ощупь. Ночь не должна была провалиться в утро незаметно: её поднимали в воздух.