Текст книги "Дон (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

– Понял, командир. У меня по курсам это всё было.

– Я знаю, по курсам – всё было. По работе – у тебя со мной с завтрашнего числа начнётся первая. Сегодня – сядешь в кабину, проверишь по приборам, по обзору, по переговорному. Завтра – первый совместный вылет.

– Хорошо, командир, до завтрашнего.

– И последнее, Михаил Степанович. У меня в эскадрилье на сегодня в строю один Ковальчук уже есть – лётчик третьего звена, Степан Андреевич. Это не родственник тебе. По фамилии в полку у нас будете оба Ковальчука. По имени – Степан и Михаил. Не путать.

– Я знаю про него, командир. Я с ним в палатке у штабной вторую неделю познакомился.

– Хорошо, тогда лишних объяснений не нужно.

Михаил шевельнул подбородком, отступил на полшага. У него за плечом висел небольшой матерчатый мешок – видимо, его курсантский комплект и какая-то личная мелочь. По правому нагрудному я разобрал прямоугольную форму – отвёртка или книжка, я не разобрал. По левому – пустота. У Михаила в левом нагрудном кармане сегодня ничего не лежало. Я по этому ничего не сказал.

* * *

К четырём часам Михаил сел в заднюю кабину.

Я остался на полосе, у крыла. Прокопенко стоял у задней кабины, разговаривал с Михаилом через открытый фонарь – показывал турельную установку, лоток для патронной ленты, переговорное устройство, рычаг открытия фонаря изнутри. Они разговаривали по-русски, но обоюдно с лёгкой полтавской подкладкой – Прокопенко свою подкладку держал как и всегда, Михаил – чуть отчётливее. У них шёл рабочий разговор, без отвлечений, без вопросов в сторону. Я к ним не подходил.

К пяти часам Прокопенко закрыл фонарь снаружи. Михаил остался в кабине ещё с минуту, потом открыл фонарь сам – по правильной траектории, без задержки. Прокопенко с земли ему кивнул. Михаил вылез, спустился на крыло, спрыгнул на землю. На нём была шинель, расстёгнутая на жару, шлемофон в правой. У него правая ладонь привычно отёрла лоб – это была его манера снимать с лица пот после двух часов сидения в кабине без вентиляции. По его лицу я понял, что Прокопенко сегодня его принял. У Прокопенко прием новичка привычно шёл через два знака: первый – он с ним работал без перерыва час и больше; второй – он ему доверял технику без надзора. Сегодня оба знака сложились – Прокопенко с Михаилом отработал в кабине почти час, и закрыл фонарь, не проверив изнутри, как Михаил сидит. Это был знак для Прокопенко равный ручному рукопожатию.

Прокопенко закрыл папку.

– Алексей Петрович, к завтрашнему – машина готова. Михаил Степанович к завтрашнему – сядет.

– Знаю, Григорий Тихонович.

Я пошёл к землянке. У дальнего конца аэродрома Гладков уже стоял у своей машины со своим стрелком Колесниковым. Колесников был выше Гладкова на полголовы; у него в левой ладони лежал сложенный листок – тот самый, с адресом сестры в Тракторозаводском районе Сталинграда. Я этот листок видел в его кабинете у Бурцева ещё в гл. 14 – Колесников Бурцеву его передал тогда же. По его манере держать листок я понял, что сегодня он его в кабину с собой не возьмёт. Он его, видимо, оставит у Бурцева как опись личных вещей.

В землянке у меня на столе лежали все те же плоские предметы – книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, моя рабочая тетрадка. К ним сегодня после ужина прибавится сводный список четырёх стрелков-радистов, закреплённых за машинами, который Бурцев обещал передать мне к восьми вечера. Это будет пятый плоский предмет на столе. Сводный список – на одной стороне листа, без приписок.

Под пятым августа в моей тетрадке стояло: «машины – 8 (восемь) штук, прибыли утром восьмого с Камышина. Старая семёрка – ушла с Сониным на Камышин в учебный полк. Стрелки-радисты: Антонов – Бабенко, Чернега – Морозов, Колесников – Гладков, Ковальчук Михаил Степанович – Соколов. Завтра первый совместный вылет».

Под завтрашним – пусто. Завтра я запишу, что было.

Я вышел из землянки на полминуты – постоять у двери, посмотреть на полосу. По дальнему краю аэродрома, у палатки стрелков-радистов, светил низкий керосиновый фонарь. У палатки на ящике сидел Михаил – я разглядел его силуэт по выделявшейся в полутьме светлой пряди у левого виска. Он сидел один, ни с кем не разговаривая. В правой руке у него лежала отвёртка – та самая, которую он привёз с курсов. Он её просто держал, не работая. По моему правилу с лета сорок первого – в эти вечера у молодых я подходить не лезу. По тому, как он сидел у ящика, я понял, что Михаил сейчас не спит и не собирается спать, а в его голове идёт первый его вечер в полку перед первым совместным вылетом. У Михаила сегодня его собственная минута. Завтра в шесть утра он сядет ко мне в заднюю кабину и обронит своё первое «семёрка-задняя готова». До этой минуты у него – его. После – наша.

Я вернулся в землянку. Заварил себе кружку чая на остатках кипятка, который Прокопенко принёс с обеда. Выпил половину. Открыл рабочую тетрадку, под завтрашним числом записал одну строку: «9.08.42. Семёрка двухместная. Первый совместный с Ковальчуком М. С.» Подержал ладонь на странице. Завтра допишу, что было. К утру оставалось пять с половиной часов – обычная норма ночи перед вылетом.

По моему правилу с лета сорок первого года, в ночь перед существенным новым в полку – новой машиной, новым человеком, новой полосой, новой задачей, – я не пытался спать дольше нормы. Я привычно спал столько, сколько спал, и вставал в обычное время. Сегодня – то же. Михаил в своей палатке у фонаря сейчас держал отвёртку. Я в своей землянке у стола закрыл тетрадку. Между двумя этими положениями шла одна общая полковая ночь, в которой каждый из нас держал в руках свой плоский предмет: я – карандаш Прокопенко, Михаил – отвёртку с курсов. Завтра в шесть мы оба сядем в одну машину, и оба этих предмета останутся в нагрудных, не в руках. У меня – карандаш, у Михаила – отвёртка. На сегодняшнюю ночь они держались в руках, и эта мелочь у меня сегодня в голове закрылась последней.

Глава 17
«Двое в кабине»

Девятого августа в шесть утра мы с Михаилом Ковальчуком в первый раз поднялись в воздух вдвоём.

Облёт новой машины Прокопенко назначил на ближний маршрут – от Калача на запад до Дона, потом по правому берегу до Серафимовича и обратно. Маршрут был не боевой – без пересечения линии фронта, на средних высотах, без бомбовой нагрузки. Эрэсы к восьми утра ещё не подвесили; патронные ленты в задней турельной у Михаила были полные, в передних шкасах у меня – тоже полные. Это была облётная конфигурация, минимальная по риску, максимальная по проверке.

Я залез в кабину первым, защёлкнул фонарь. Машина под мной шла знакомой формой, как старая семёрка, и в то же время – новой. Сидение было то же, ручка тоже, педали по углу – те же. Отличие шло из-за спины. За моим креслом теперь была стенка, а за стенкой – задняя кабина с Михаилом. Михаил сел в неё через минуту после меня. Я слышал, как он поднялся на крыло, как защёлкнул фонарь сверху. Через переговорное устройство в шлемофоне зашёл его голос – короткий, контрольный.

– Семёрка-задняя, проверка связи.

– Слышу тебя, командир.

– Семёрка-передняя, идём на взлёт.

– Семёрка-задняя, готов, командир.

Я поднял обороты. Прокопенко с земли отступил на три шага. Машина тронулась, прошла по полосе, оторвалась. Через минуту я был на восьмистах.

В горизонтальном полёте я первым делом провёл проверку – рулями, машина шла без сноса. По задней кабине у меня от ощущения веса добавилось примерно сто двадцать килограммов: турельная установка с боезапасом плюс Михаил с его шлемофоном и парашютом. На центровке это сказывалось не резко, но заметно – машина к подъёму носа шла чуть тяжелее, к опусканию – чуть легче. Я к этому за десять минут полёта привык; за двадцать – перестал отдельно отмечать.

Михаил у меня в задней кабине молчал. Он не вёл рассказ, не комментировал маршрут, не задавал вопросов. По его молчанию я понял, что он сейчас смотрит назад – в свой сектор обзора – и не отвлекается на меня. Это была правильная манера для первого совместного полёта. Я в эфире его не торопил.

К двадцати минутам полёта мы вышли на правый берег Дона у Серафимовича. Я лёг в широкий правый разворот, чтобы пройти обратный маршрут с южной стороны. Михаил в эфире обронил впервые с момента взлёта:

– Командир, чисто справа сзади, ничего.

– Принято, чисто справа.

«Чисто» он произнёс без подъёма голоса, без задержки – обычное, по-русски. Я повторил ему коротко, чтобы знал, что слышу. По его «чисто» я в шлемофоне буду узнавать Михаила в эфире раньше, чем по позывному.

Через десять минут он обронил во второй раз:

– Командир, чисто слева сзади, ничего.

– Принято, чисто слева.

Через ещё десять минут – третий:

– Чисто за хвостом, командир.

– Принято, чисто за хвостом.

Это была его проверочная сетка – четверть, секция, хвост. Я понял: в первую неделю Михаил будет работать по школе, без импровизации. Это хорошо. Импровизация у стрелка начинается, когда первая школьная неделя пройдена.

Мы сели на Калач в восемь сорок. Я слез с крыла, Михаил за мной – он спустился медленнее, чем сходил с крыла в одиночку.

– Алексей Петрович, машина в порядке? – Прокопенко обернулся ко мне с папкой.

– В полном порядке. Центровка чуть тяжелее, чем у старой. К двадцати минутам полёта привык.

– Это от веса задней кабины. По расчёту мы тебя предупреждали. По облёту – что нужно подвинуть?

– Ничего. Машина идёт ровно. Связь чёткая. Михаил Степанович работает.

– Михаил Степанович, машина у тебя как? – Прокопенко перевёл глаза на Михаила.

– Кабина в порядке, Григорий Тихонович. Турельная установка ходит, патронные ленты подаются без задержки. Переговорное устройство – четыре отметки сектора обзора по графику. По стрельбе сегодня не проверял, по обзору проверил полностью.

– Хорошо. Завтра утром – боевой вылет, по графику Кожуховского.

* * *

Первая работа с Михаилом в кабине пошла десятого августа.

Цель – танковая колонна на просёлке между Сиротинской и Перелазовским, по донесению дивизионной разведки. Звено наше шло восьмёркой, прикрытие – пара Як-1 с Бутурлиновки. Бабенко в третьем звене с Гладковым сегодня в первый раз шёл с Антоновым в задней кабине. Кулагин с Чернегой – у Морозова, который вернулся в строй с шестого числа. Морозов сегодня шёл вторым звеном с Тихоновым, как и до ранения, и в его кабине справа сидел Чернега. Шестаков и Ковальчук Степан Андреевич – в третьем звене как пара.

К пяти тридцать утра все восемь машин были на полосе. Я в кабине впервые слышал Михаила за моей спиной по переговорному ещё до взлёта – он коротко обронил «семёрка-задняя готова», и я ответил «принято».

В пять сорок мы выкатились на полосу.

Заход на колонну пошёл по стандартной схеме. С двух тысяч я бросил эрэсы на просёлок, потом бомбы со второго захода. Колонна горела с трёх точек. Я выходил из атаки правым разворотом.

Михаил по своей утренней сетке обронил три «чисто» подряд: «чисто слева сзади», «чисто за хвостом», «чисто верх, ничего».

В третьем он ошибся.

Я этого в кабине не разобрал. Я шёл правым разворотом из атаки, и Михаилово «чисто верх» у меня в шлемофоне отложилось как обычное подтверждение. Я ему поверил.

В верхнем секторе на девятистах метрах шла пара «мессеров». Bf 109F-4 без приметных номеров. Они зашли со стороны солнца – со справа сзади под углом двадцать пять градусов. По силуэту в утренней дымке Михаил их не различил. По звуку двух чужих моторов на нашем выходе из атаки – тоже не разобрал.

Через четыре секунды после Михаилова «чисто верх» по эфиру пришёл голос Гладкова:

– Соколов. Мессер сверху-справа на меня заходит. Не успеваю.

Я обернулся в правое зеркало. Машина Гладкова – третья в правом строю – уходила резко влево по крутому крену. За ней шла пара «мессеров». Як-1 на верхних эшелонах в эту секунду были далеко слева, по другому сектору, и до Гладкова им идти было секунды три. Гладков три секунды по своему крену продержал. На втором заходе «мессера» очередь у того прошла короткой в полторы секунды.

– Принято, Гладков. Иду к тебе, прикрываю снизу.

– Принимаю, – пришло от Гладкова коротко.

Я довернул семёрку на правый перехват. Михаил в задней кабине отозвался выстрелом – короткая очередь по верхнему сектору, не точная, но достаточная, чтобы «мессеру» пришлось уйти в сторону. Второй «мессер» в это время сцепился с Як-1, которые уже подошли. Через сорок секунд бой на верхних эшелонах закончился; пара ушла на запад, без сбитых.

Я подошёл к Гладкову с левого крыла, проверил его машину в зеркало. У Гладкова в фюзеляже за кабиной шла одна пробоина с дымом. Дым был тонкий, белый, не чёрный. По цвету – масло, не топливо. По его текстуре я разобрал: задело маслопровод, не магистраль. Гладков обронил:

– Машина в управлении. Иду домой, – обронил Гладков по эфиру.

– Иду рядом, – я ответил.

Я пошёл рядом с ним до самой Калачинской полосы. Михаил в задней кабине за двенадцать минут возврата дал ещё четыре «чисто» по разным секторам. Все они были, видимо, точные. Но первое сегодняшнее «чисто верх», которое прошло за четыре секунды до Гладковской атаки, у меня в голове за эти двенадцать минут отложилось отдельной строкой.

Мы сели на Калач в семь сорок пять. У машины меня уже ждал Прокопенко. Гладков сел на двадцать секунд позже меня, выкатился до конца полосы, заглушил мотор. Я слез с крыла семёрки, отдал шлемофон Прокопенко, не уходя от машины.

– Алексей Петрович, по семёрке?

– Семёрка в порядке. По Гладкову – пробоина с маслом за кабиной, маслопровод. Идёт сам.

Прокопенко повёл подбородком в сторону и пошёл к Гладковской машине. Хрущ уже был там. Я остался у семёрки.

Михаил спустился с крыла после меня. На земле он постоял у консоли, не подходя ко мне. Я по его лицу разобрал, что он за двенадцать минут возврата у себя в кабине уже всё посчитал.

– Командир, – Михаил остановился у консоли.

– Михаил Степанович, – я отозвался, не отворачиваясь.

– По третьему «чисто верх» – у меня прошло мимо. По верхнему сектору справа была пара. Я её по солнцу не разобрал.

– Принято, Михаил Степанович, – я ответил.

– По слуху – двух моторов в верхнем эшелоне я тоже не услышал, на собственный мотор не разделил.

– Принято, – я обронил по той же манере.

Он стоял у консоли, не двигаясь. Я по его положению ладони на крыле – раскрытой, плоско прижатой к обшивке – разобрал, что у него за двенадцать минут в задней кабине прошло то самое, что у любого нового стрелка-радиста проходит в первый раз: понимание, что у него за спиной только что чуть не убили лётчика, и убил бы – из-за его «чисто». У Михаила лицо было не виноватое. У него было сосредоточенное, как у человека, который посчитал расход бензина и обнаружил, что бензина на обратный курс не хватит.

Я не торопил его с ответом, ждал.

– Михаил Степанович, – обронил я через секунд двадцать, – иди в землянку. На обед сегодня – не на построение. К пятнадцати ноль ноль ко мне в землянку, разбор по сектору. Один на один.

– Есть, командир. К пятнадцати буду.

Он отошёл от машины и пошёл к стоянке стрелков-радистов. Я остался у семёрки. Прокопенко вернулся от Гладковской через минуту. У него на лице шла та же ровная складка у рта, что у Бурцева в марте и у меня сегодня.

– По Гладкову – заклеим к утру. Маслопровод поменяю, обшивку заштопаем. К завтрашнему вылету будет.

– Хорошо, Григорий Тихонович.

– Алексей Петрович. По Михаилу.

– Слушаю, Григорий Тихонович, – я обернулся к нему.

– Это его первый. Не последний.

– Я знаю, Григорий Тихонович.

Прокопенко не уточнял. Он у меня в полку с осени сорок первого по таким сценам не давал советов и не задавал лишних вопросов. Сегодня он мне обронил одну фразу из двух коротких, и в этой фразе у него было всё: «не отжимай. Не списывай. Не выгоняй из задней кабины из-за одного „чисто“.»

– Понял, Григорий Тихонович.

* * *

К пятнадцати ноль ноль Михаил пришёл ко мне в землянку. Сел на ящик у двери. Шлемофон в руке.

– Командир, – он сел, не сутулясь.

– Михаил Степанович. Расскажи, – я кивнул на стол.

Он рассказал. По правому верхнему квадранту у него круговая развёртка сегодня ушла на секунду – солнце слепило. В эту секунду пара «мессеров» туда и вошла.

– По школе – это был мой брак.

– По школе – да. По работе – это твой первый, – я ответил без давления.

– Командир, я понимаю.

– Я тебе тоже первый. У меня в задней кабине человека раньше не было.

Михаил молчал. Я не торопил его, ждал.

– Завтра – снова в задней. По солнцу – закрывайся ладонью на верхний край фонаря. Прокопенко вырежет козырёк к двенадцатому.

– Есть, командир, – Михаил поднялся с ящика.

– Иди, Михаил Степанович, – я указал в сторону двери.

Михаил поднялся, шлемофон под мышку, вышел. Через минуту я услышал, как он у Гладковской машины коротко обронил что-то – не разобрал что. Гладков, видимо, был с Антоновым. Полковой обиды между ними не было; они оба понимали по работе.

К вечеру я под десятым августа записал в тетрадку: «Михаил – пропуск секунды по правому верхнему. Гладков под прицелом, пробоина в маслопровод, машина дошла сама. Оставляю в задней.»

* * *

Двенадцатого августа после второго вылета я зашёл к Гладкову в землянку.

У него за неделю с прихода машин и стрелков сложилась новая бытовая картина: Антонов, его новый стрелок-радист, заходил к нему в землянку по вечерам не только по работе, но и просто посидеть на ящике. Антонов был с Курска, городской, до войны учился на радиотехника в техникуме, и по специальности у него с Гладковым находились общие темы – Гладков с осени сорок первого собирал в землянке полевой радиоприёмник на трофейных частях, и Антонов ему сегодня по нему был как находка.

Я зашёл к ним, чтобы посмотреть на новую сборку. Гладков сидел у нар, перед ним на одеяле лежали пять или шесть мелких деталей – катушка, конденсаторы, провода. Антонов на ящике рядом, в гимнастёрке без шинели, наклонился к катушке и что-то крутил отвёрткой – той самой, которую он принёс с курсов стрелков-радистов.

– Алексей Петрович, заходи, командир, – обронил Гладков, не отрываясь.

– Что это, сборка нового приёмника?

– Сборка. Антонов сегодня катушку перематывает. Я её зимой ставил с тремя витками, оказалось – мало. Антонов говорит, что нужно семь.

– Семь, командир, – обронил Антонов, не поднимая глаз. – По схеме, которую нам в техникуме давали, на средневолновый приёмник три витка – это для коротковолнового. У вас с тремя витками не ловило ничего.

– А с семью поймает?

– С семью – Москву и Сталинград минимум, по часовой полосе.

Гладков на «Сталинград» посмотрел на Антонова и не сказал ничего. Сталинград у него на радиоприёмнике после Колесникова в третьем звене стоял отдельной точкой – Колесников был сталинградский, и у него в правом нагрудном лежал листок с адресом сестры в Тракторозаводском районе. Гладков об этом не говорил, но я понимал.

– Жора, – обронил я, садясь на свободный ящик, – в эскадрилье как с пополнением.

– С пополнением – нормально. Бабенко сегодня с Антоновым отработал хорошо – Антонов в кабине сидит, как сидел Шестаков у меня в декабре под Москвой. Спокойный. Ровный. По эфиру коротко.

– А ты как, Жора? – спросил я, садясь у нар.

– А я – учусь со стрелком работать в задней кабине. Шестой год в авиации, первый раз сзади у меня в кабине человек. У меня привычка не реагировать на дыхание сзади. У Антонова – привычка слышать переговорное по форме сектора. Мы за неделю с ним научимся.

– Понял, Жора, всё нормально.

– Алексей Петрович, – Антонов поднял глаза, – а у тебя сзади Михаил Ковальчук, я знаю. Он мой соседский по палатке, я с ним две недели жил.

– Знаю про него, в эскадрилье давно.

– Михаил Степанович – хороший. Тихий, но в деле точный. Он у нас на курсах по математике пятёрку всегда брал. По стрельбе – четвёрку, но это потому что у него отец – не охотник, и он с детства не стрелял. У него глаз хороший, но руки к стрельбе не сразу пришли.

– Понял, спасибо за наводку.

– У него ещё одна особенность, – Антонов положил отвёртку на одеяло. – Он по слуху работает лучше, чем по зрению. Его на курсах ставили в задних кабинах учебных Ил-2 – там по слуху мотор противника он засекал раньше, чем видел силуэт. Это редкая способность. У меня нет.

– Хорошо, Иван Петрович, спасибо за разбор.

* * *

Шестнадцатого августа к вечеру в полк пришла дивизионная сводка по обстановке на пятнадцатое.

Кожуховский принёс её мне в землянку. Сводка была короткая – две страницы, отпечатанные через копирку. На первой шло: «противник усилил давление в Большой излучине Дона. К пятнадцатому числу немецкие части сорок четвёртого армейского корпуса вышли на рубеж Перекопская – Сиротинская – Кременская. Удержание западного берега Дона на этом участке силами шестьдесят второй армии затрудняется. Возможен отход на левый берег в течение пяти-семи дней.»

– Алексей Петрович, – обронил Кожуховский, сев на ящик, – это к нам не напрямую, но по работе – да. С восемнадцатого числа цели сдвинутся восточнее. Мы будем работать ближе к Дону. По колоннам через переправы, по тылам с южной стороны.

– Понял, Иван Емельянович.

– И ещё, – он чуть помедлил, – по армии прошёл слух, что вашу первую эскадрилью могут перебросить ещё восточнее. К двадцатому-двадцать второму. Не подтверждено. Просто слух из штаба.

– И куда именно восточнее?

– На ближний к Сталинграду полевой. Не на главную полосу армии, а на отдельный пункт у Дубовки.

– Хорошо, Иван Емельянович, готовлюсь.

– И по машинам у двухместных по полку. С прибытия восьмого числа за неделю в эскадрильях у нас – пять боевых вылетов. Потерь – ноль. Пробоины – пять штук, все на крыльях и фюзеляжах, ни одна в задние кабины. Это статистика дивизии.

– Хорошо, по дивизионной – нет потерь.

– Стрелки-радисты по работе – ровно. По эфиру никто из четверых ни разу не дрогнул. Михаил Степанович у тебя по стрельбе сегодня выровнялся. По дивизионной квалификационной мы за неделю всех четверых проведём по очереди – Бурцев утром завтра принесёт нормативы.

– Я знаю это, видел сам в воздухе.

Кожуховский шевельнул подбородком, поднялся с ящика, пошёл к штабной. Я остался один в землянке. На столе лежала рабочая тетрадка, открытая на сегодняшней странице. Под шестнадцатым августа я записал: «Михаил у меня в задней кабине – пятый вылет, ровный. Стрельба сегодня по двойному кольцу – выровнялась. Гладков с Антоновым – научаются. Завтра – общая работа по излучине. Возможный сдвиг полка восточнее, к двадцатому». Закрыл тетрадку.

В пять минут девятого с тропки от штабной к моей землянке прошёл Кулагин. Он не зашёл – он шёл мимо, в свою землянку второго звена. По его походке я понял, что у него за день за две минуты что-то новое не случилось. Это было хорошо: значит, отцовское письмо через политлинию Бурцева, ушедшее шестого числа, либо ещё в дороге, либо дошло без новостей в обратную сторону. Когда Кулагин получит ответ – он постучит ко мне в косяк, как стучал в гл. 14 и гл. 15. Сегодня – не стучит.

Я постоял минуту у двери, потом ушёл в землянку. Завтра – два вылета по плану. Утром – по тылам в районе Сиротинской. После обеда – по переправам у Калача-на-Дону. Семёрка с Михаилом в задней кабине идёт первой парой со мной впереди и Захаровым справа. Гладков с Антоновым – третьим звеном. Морозов с Чернегой – вторым.

В новой землянке Калача-на-Дону, в которую полк может уйти к двадцатому, я ещё не был. Я о ней знал только из слухов Кожуховского. У дальнего конца аэродрома сегодня вечером Ярошенко стучал по одной точке – равномерно, по гайке у винта Бабенки. Я под Ярошенко в Калаче засыпал уже месяц, и за этот месяц его темп у меня стал привычным шумом ночи. Завтра – двое вылетов. Послезавтра – двое. Через четыре дня – возможно, перебазирование.

У меня в Калаче на столе сейчас лежало пять плоских предметов разных форм и весов: книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, рабочая тетрадка, сводный список стрелков-радистов с моей подписью от восьмого числа, и сегодняшняя короткая запись по Михаилу. У меня в нагрудном лежало последнее письмо Тани – от двадцать пятого июля, доставленное в полк восьмого августа через дивизионную связку. Содержание у Тани было обычное: мать понемногу ходит, отец в кузне, в селе тёплое лето, по соседям всё ровно. Я письмо за неделю с восьмого числа открыл дважды, и оба раза перечитал на одной странице. К концу августа Таня напишет ещё, и я тогда пойму, как у них в Подлесном.

К концу августа – это ещё две недели.

Я подошёл к двери землянки, постоял в её проёме. По дальнему краю аэродрома Ярошенко стучал по одной точке – равномерно. Из землянки Гладкова через щель шла полоса лампового света. У него с Антоновым работа сегодня вечером – снова по приёмнику. Я постоял у двери минуту, потом вернулся в землянку.