Текст книги "Дон (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18
«Большая излучина»

Кулагин стоял у машины Морозова в пять пятьдесят утра, в правой ладони – стебель полыни. Это была его обычная утренняя поза с июня, и я её сегодня заметил так же, как замечал в Анне и в Калаче. Сегодня – последний раз. Об этом я ещё не знал.

С семнадцатого августа полк перешёл на работу в Большой излучине Дона.

Это пришло в полк не как приказ, а как сдвиг полосы работы. С пятого по шестнадцатое мы шли по тыловым колоннам в районе Сиротинской и Перелазовского. С семнадцатого Кожуховский с утра принёс новую карту – теперь у нас работа лежала ниже по течению Дона, по линии Качалин – Калач-на-Дону – Сурожская. Это была полоса, в которой по сводкам дивизии шли тяжёлые бои на земле: шестьдесят вторая и первая танковая армии РККА сдерживали наступление шестой армии Паулюса на восточный берег Дона. У шестидесятой второй за последние три дня по донесениям дивизионной разведки было потеряно до пятнадцати тысяч человек. По нашим вылетам было одно – поддержка наземных частей штурмовкой по немецким колоннам, идущим к переправам.

К шести утра семнадцатого восьмёрка моей эскадрильи стояла на полосе. По распределению на сегодняшний вылет шли: я с Захаровым (первая пара, Михаил у меня в задней), Морозов с Тихоновым (вторая, Чернега в задней у Морозова), Гладков с Бабенко (третья, Антонов в задней у Гладкова), Шестаков с Ковальчуком Степаном Андреевичем (четвёртая, без задней – у Шестакова и Степана машины ещё одноместные, их распределение по двухместным шло отдельным графиком на двадцать пятое). Кулагин шёл с нами запасным, у машины Морозова в строю. В кабине его сегодня не было – Чернега у Морозова стоял в первой паре стрелков-радистов, и по графику Кулагин вылетал на следующей неделе с двадцать первого числа.

К пяти пятидесяти утра Кулагин стоял у машины Морозова, как и все эти дни на полосе. В правой руке у него был сорванный с утра стебель полыни – обычный, тонкий, ровный. Он его медленно мял пальцами, не нюхая, и смотрел на пыль у колёс. Ветер сегодня шёл с юго-востока, лёгкий, и полынь у Кулагина в руке выглядела свежее, чем привычно – он её, видимо, сорвал в посадке у дальнего края полосы, где полынь была не выжжена августовским солнцем.

Я подошёл к нему на полминуты, не больше.

– Григорий Иванович.

– Алексей Петрович, командир.

– Завтра – пойдёшь с Морозовым ведомым второй пары, как и в прошлый раз. Сегодня – на земле дежуришь.

– Понял, командир, буду на земле.

– Что с письмом из Каменска.

– Молчит, командир. С шестого числа Бурцев отправил отцу через политлинию, ответа пока нет. Бурцев говорит, ответ может прийти к концу следующей недели, может позже.

– Хорошо. Если что – скажи.

Он отвернулся к крылу и не отвечал больше. Я отошёл к семёрке. На пути я ещё раз обернулся в его сторону: Кулагин стоял, заложив руки за спину, полынь в правой, ветер шёл от него на запад. Полынь у него была не только материальной вещью, а формой ровного дежурного состояния – среднего, которое лётчик принимает на земле перед работой.

* * *

Цель на семнадцатое утром лежала у переправы у станицы Качалин.

Через переправу немцы переводили мотопехоту на восточный берег Дона. По донесению дивизии – четыре или пять рот, плюс лёгкая артиллерия. Мы шли восьмёркой, прикрытие – пара Як-1 от десятого ИАП с Бутурлиновки.

Захват с двух тысяч прошёл стандартно. Я бросил эрэсы и бомбы по плотинной части переправы. Морозов за мной – по понтонам. Гладков – по подъезду с правого берега. Шестаков – по подъезду с левого. Прикрытие Як-1 работало над нами на верхних эшелонах, и в этот вылет немецкие истребители у нас в эфире не появились – Як-1 успели перехватить пару Bf 109F-4 ещё до подхода к цели и связали их боем в стороне.

Михаил у меня в задней кабине отработал привычно: четыре сектора, по четыре отметки за полёт, ровно. Я к его манере уже за неделю привык, и сегодня его «чисто» и «вижу» у меня в шлемофоне шли как часть ровного звукового фона. Зенитки у переправы стреляли средние – двухсантиметровые, в трёх точках вдоль речной линии, и осколком прошло по моему правому крылу одну тонкую пробоину. По другим машинам у нас: у Захарова – две, у Морозова – одна, у Гладкова – одна, у Шестакова – три (он шёл нижним эшелоном по подъезду, и зенитки у него по тому захвату работали плотнее). Ни одна машина не пострадала критично.

Возврат – без приключений. Сели к восьми сорока. Прокопенко с бригадой принялся за ремонт.

* * *

Восемнадцатого утром цель сдвинулась дальше – на переправу у станицы Сурожской.

Это была переправа выше по течению Дона, в зоне отхода первой танковой армии. По донесениям, к утру восемнадцатого немцы там уже держались на правом берегу плотно и подтягивали резервы. У нас в восьмёрке утром восемнадцатого Кулагин шёл в первый раз с пятого числа в составе боевой группы – Чернега у Морозова сегодня по графику дежурил на земле, и второй стрелок-радист, Кулагин, по двойной нагрузке шёл с Морозовым третьим в кабине второй пары. То есть Кулагин сегодня в воздух шёл как ведомый, не стрелок-радист, а сам пилотом своей собственной машины – на одноместной, которую Прокопенко перевёл из учебной обратно в строй на эту неделю.

К пяти пятидесяти утра восемь машин стояли на полосе. Машина Кулагина – старая, с потёртой обшивкой, с щербинами по правому крылу – стояла во второй паре справа от Морозова. Михаил у меня в задней кабине, как и вчера, шёл по своей сетке. Бабенко у Гладкова, Антонов в задней. Шестаков с Ковальчуком Степаном Андреевичем.

Я перед запуском мотора прошёл вдоль линии. У машины Кулагина я остановился. Кулагин сидел в кабине, фонарь ещё открыт, шлемофон на голове. В правой ладони у него лежал тот же стебель полыни – тот же или новый, я не разобрал, но точно полыни. Он его не мял. Он его держал спокойно. Левой ладонью он закрыл маленький кармашек на левом нагрудном – там, видимо, лежал письмо или что-то ещё, что он сегодня брал в воздух.

– Григорий Иванович, готов к вылету?

– Готов, командир, машину утром Прокопенко проверил.

– Идёшь третьим, плотно за Тихоновым. Не отрывайся.

– Не оторвусь, командир, держу строй.

Кулагин шевельнул подбородком, защёлкнул фонарь. Я отошёл к своей машине. Прокопенко у моего крыла уже ждал.

– Алексей Петрович, машина готова к вылету.

– Захаров и Михаил на местах?

– На месте, в задней. Михаил Степанович тоже сел уже.

– Хорошо, идём на взлёт.

В пять пятьдесят восемь на полосу выкатились восемь машин.

* * *

Переправа у Сурожской лежала под пеленой тонкой утренней дымки.

Дымка к полудню сходила в обычное время, но сегодня в шесть тридцать утра она ещё держалась, и через неё с двух тысяч переправа просматривалась хуже, чем привычно. Я снизил высоту до тысячи восьмисот, чтобы выйти под дымкой. Группа за мной. Эрэсы по понтонам пошли с тысячи трёхсот.

Зенитки у Сурожской работали плотнее, чем вчера у Качалина. По числу позиций я насчитал шесть на правом берегу – счетверённые двадцатимиллиметровые. У них трасса шла гуще, и у входа в атаку первое попадание пошло уже на втором заходе.

– Кулагин, право! – крикнул в эфир Морозов.

Кулагин по этой команде ушёл вправо. Я через зеркало успел увидеть – он шёл за Тихоновым, чуть выше, с лёгким разворотом. У его машины – слева у фюзеляжа – короткий жёлтый огонь, и сразу за ним полоса дыма. Зенитка попала в бак.

– Кулагин, гаси! – обронил в эфир Морозов.

Кулагин в эфире не отозвался. Он не успел. По форме огня у фюзеляжа я разобрал, что бак вспыхнул не вскользь, а с центром – снаряд прошёл насквозь, в полость с горючим. Машина Кулагина пошла вниз с креном вправо, не управляемая. Парашюта у него над кабиной не появилось – он, видимо, не успел открыть фонарь.

Машина шла к земле по баллистической линии, без рывков. У неё к двадцатой секунде огонь охватил всё крыло. На двадцать пятой – она вошла в землю у небольшой берёзовой посадки, в трёхстах метрах от северного края переправы. По форме падения я понял, что Кулагин не отстреливался, не пытался выйти, не открывал фонарь. Удар попал не только в бак – осколок, видимо, прошёл и через кабину. С воздуха я видел: чёрный столб, плотный, не широкий, поднимающийся к небу через секунду после удара.

Кулагин был мёртв. Я не сразу это сказал себе словами. В кабине у меня шла дальше работа – выход из атаки правым разворотом, контроль группы, передача в эфир «выход на восток». Я это всё сделал. У меня в задней кабине Михаил по своей сетке обронил «чисто справа», «чисто слева». Через пять минут мы шли над Доном на двух тысячах, на восток, к Калачу. Я в эту пятиминутку про Кулагина не сказал в эфире ни одного слова. У меня в голове форма «Кулагин – мёртв» сложилась через минуту после его падения, и я её не комментировал.

* * *

Сели к восьми тридцати.

Прокопенко уже стоял у моего крыла, и по его лицу я понял, что он по радио с земли через дежурного по полосе уже знает. У Сурожской с земли никто не подбирал – там сейчас правый берег у немцев. Кулагин лежал у берёзовой посадки в обломках своей машины, и его тело сегодня не будет принесено в полк.

Я слез с крыла. Морозов сел вторым, Тихонов за ним. Их пара спустилась с крыла молча. Морозов отёр ладонь о голенище – теперь он эту привычку, перенятую от Прокопенко, делал левой, не правой; правая ещё не вернулась к полной силе.

– Морозов, на минуту.

– Я, командир, слушаю.

– Бабенко – у Гладкова в третьем. Пусть зайдёт ко мне, как сядут все.

– Понял, командир. Я ему передам после ужина.

Бабенко с Гладковым сели через две минуты после Морозова. У Гладкова в крыле – две пробоины, у Бабенки – одна. Бабенко слез с крыла, отёр ладонь, оглянулся на полосу. Он по моему взгляду понял, что я его ждал, и подошёл сам.

– Алексей Петрович, командир.

– Николай, по Кулагину – слышал?

– Слышал в эфире, командир.

– У него в кабине сегодня в левом нагрудном что-то лежало. Я перед взлётом видел – он рукой прикрыл карман.

– Может, письмо отцу. Он его две недели назад написал, передал Бурцеву. По политлинии в Каменск.

– Может, и письмо. Тело его в полку сегодня не будет – Сурожская у немцев. Но в полку остался его планшет, его шинель, его вещмешок в палатке стрелков. Это сегодня надо разобрать. По уставу – старшина с Бурцевым. По делу – кто-то из своих.

– Я с ним из Каменск-Шахтинского по соседней дороге, командир. Через Дон в одну сторону – Каменск, в другую – Усть-Лабинская. Я возьму.

– Хорошо, Николай, бери на себя.

Бабенко кивнул чуть и пошёл к палатке стрелков-радистов через половину поля. Я остался у крыла. Через десять минут он вышел из палатки с маленьким мешком – вещмешок Кулагина, плотный, прошитый. Он шёл с ним к землянке Кулагина в звене Морозова. У Кулагина в землянке к восемнадцатому числу лежало то, что привычно у штурмовика-лейтенанта во второй месяц на полосе: запасная гимнастёрка, две пары портянок, бритва с деревянной ручкой, кусок мыла в обёртке, тетрадка с записями по полётам, фотография в маленькой рамке (мать с двумя сестрами младшими на пороге дома в Каменске), несколько писем за лето, и сорванный с утра стебель полыни на тумбочке – тот, который он не взял в воздух. У моей семёрки Бабенко остановился на полсекунды, посмотрел вниз. У него в правой руке был раскрытый складной нож с обломанной костяной накладкой – тот самый, который он принёс в полк ещё в Кашине.

Я не стал его сопровождать. Это была его работа сегодня – земляка по Югу, не моя. У Бабенки в звене Морозова сегодня вечером в землянке Кулагина будет своё.

Прокопенко всё это время стоял у моторного отсека семёрки, не отходя. Он не работал. Это было непривычно: Прокопенко у машины после посадки привычно сразу шёл к пробоинам или к колесу. Сегодня – стоял. Я подошёл ближе. У него правая ладонь лежала на ребре капота, под ладонью на металле проступала тёмная мокрая полоса – пот шёл по руке. У него за лето сорок второго эта рука привычно держалась сухой. Сегодня – нет.

– Григорий Тихонович.

Он не ответил сразу. По его лицу шла та же ровная складка у рта, что и привычно, но под ней – другое, чего я раньше не видел. Через секунд десять он обронил, не оборачиваясь, в сторону полосы:

– Я с этой полыни больше не могу, Алексей Петрович.

Я не уточнил. У Прокопенко за полтора года в полку никогда не было фразы «не могу». Сегодня – первая. По его молчанию я понял, что он эту фразу обронил не для меня, а для себя. Я её принял молча, не давая ему понять, что услышал отдельно.

Он постоял ещё секунд двадцать. Потом отёр ладонь о голенище, снял её с ребра капота. Полоса на металле осталась – тёмная, узкая, по форме его ладони. Прокопенко посмотрел на неё один раз и обронил:

– На семёрке завтра – заклеить правое крыло. К пяти будет.

– Понял, Григорий Тихонович.

Он шевельнул подбородком и пошёл к технической палатке. По шагу я понял, что он сейчас идёт коротко, не своей обычной ровной поступью.

У палатки его догнал Хрущ с какой-то заклёпкой в руке – не спорный вопрос, рабочий. Я не разобрал слов с тридцати шагов, но услышал, как Прокопенко на середине Хрущовой фразы оборвал его коротко и без сдержанности:

– Не сейчас, Васенька. Идёшь – иди.

Хрущ остановился, посмотрел Прокопенко в спину. Прокопенко через секунду понял, что обронил не по полковой манере, и обронил сам, уже тише:

– Через полчаса, Вася. Сейчас не подходи.

Хрущ кивнул, отступил, пошёл к Ярошенко. Я остался у семёрки, не оборачиваясь. Прокопенко с Хрущом в полку с осени сорок первого ни разу при мне не повышали друг на друга голос; сегодня – был не голос, но коротко срывалось. Я этого не уточнял, не комментировал.

К ужину он не пришёл. К десяти вечера, когда я возвращался из землянки Бурцева, у технической палатки я увидел его силуэт – он сидел на низком ящике у точильного круга, держал в правой ладони лопатку, не работая. Просто держал. Я к нему не подошёл. Это была его минута, не моя. На следующее утро в шесть он у моей семёрки стоял, без следов вчерашнего, и шов на крыле уже шёл закрытый и заклеенный. К Хрущу он подошёл сам, к завтраку, обронил «прости, Вася» – короткое, без объяснения. Хрущ ответил «нормально», и они продолжили работу как обычно. Я этот обмен с тридцати шагов слышал, и не уточнял.

Фразу про полынь Прокопенко при мне больше никогда не повторил. Но я её запомнил.

* * *

К вечеру восемнадцатого Бурцев принёс мне в землянку папку.

Папка была обычная, потрёпанная, с надписью «Кулагин Григорий Иванович, 1922 г.р.». В ней лежало личное дело – биография, фотография в комплекте, школьная характеристика, аттестат лётной школы, переписка по политработе, последний посланный отцу через политлинию запрос на эвакуацию. В углу папки у меня был приколот обычный лист с надписью «KIA, 18.08.1942, район ст. Сурожской, зенитный удар в бак». Бурцев папку положил мне на стол.

– Алексей Петрович, по семье – будем писать?

– Будем писать, я сам напишу.

– Адрес у меня. Каменск-Шахтинский, Ростовская область, Зацепинская улица, дом семнадцать.

– Если Каменск к концу августа окажется под немцами, письмо не дойдёт.

– Если окажется. На сегодня – Каменск ещё наш.

– Я напишу до завтра, отдам тебе. Передай по обычной почте, без политлинии.

– Хорошо, передам утром.

Бурцев шевельнул подбородком и вышел. Я остался один. На столе у меня лежали книжка Толстого Шумилова, письмо Морозова из госпиталя, рабочая тетрадка, сводный список стрелков-радистов с моей подписью, и теперь – папка Кулагина. Это был шестой плоский предмет.

Я открыл папку, прочитал биографию. Кулагин Григорий Иванович родился пятнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать второго года в Каменск-Шахтинском, Ростовской области. Отец – Кулагин Иван Григорьевич, конюх в колхозе. Мать – Кулагина Дарья Ильинична, домохозяйка. Две сестры младшие – Аня (девять лет) и Лиза (семь). Бабка по матери, Кулагина Ефросинья Тимофеевна, восемьдесят два. Лётная школа – Энгельс, выпуск март-апрель сорок второго. В сто сорок седьмой ШАП – с мая. Первый боевой вылет – двадцать четвёртое июня, в полосе Анны.

Боевых вылетов всего – двадцать один. Сбитых – ноль (на одноместной не считалось). Награды – нет.

Я взял половину листа от рабочей тетрадки, химический карандаш, и начал писать.

'Уважаемые Иван Григорьевич и Дарья Ильинична.

Ваш сын, лейтенант Григорий Иванович Кулагин, погиб в бою с немецко-фашистскими захватчиками восемнадцатого августа сорок второго года в районе станицы Сурожской, на правом берегу Дона. Прямой удар зенитного снаряда в бензиновый бак не оставил возможности к спасению. Он погиб мгновенно.'

Я остановился. Эта формула у меня в письме Шумиловой матери шла в Москве в гл. 8. Сегодня она шла в Каменск-Шахтинский Кулагиным. Между Шумиловым и Кулагиным лежали пятьдесят один день и одна полоса работы.

Я продолжил писать ровным почерком, не торопясь.

'Григорий пробыл в нашей эскадрилье три с половиной месяца. За это время он успел сделать двадцать один боевой вылет, по которым прошёл от учебной полосы до боевой работы в Большой излучине Дона. У него был спокойный, ровный характер, он никогда не торопил решений и никогда не оспаривал приказов. По нему его земляк по Югу, лейтенант Бабенко из Усть-Лабинской, сегодня в полку взял на себя его личные вещи – это в полку у нас знак, который старшим в семье будет, я думаю, понятен.

Тело Григория сегодня лежит у берёзовой посадки на правом берегу Дона. Сейчас правый берег – у противника. Когда мы пройдём обратно – я приму все меры, чтобы найти место и поставить на нём знак.

С уважением, командир 1-й эскадрильи 147-го ШАП старший лейтенант А. П. Соколов.'

Я сложил лист пополам, надписал в Каменск-Шахтинский на адрес из дела. Положил на стол рядом с папкой. Бурцеву утром передам.

Снаружи за пологом землянки шёл вечерний ветер с Дона. Где-то у дальнего конца аэродрома Ярошенко стучал по одной точке, как стучал каждый вечер. Сегодня я под его стук не уснул сразу – лежал минут двадцать, не закрывая глаз. На полку у моей землянки у Воробьёва шла другая работа. Воробьёв с восемнадцатого числа стал у двери своей землянки подметать дважды за вечер. Первый раз – после ужина, второй – перед сном. Это новое появилось сегодня. Я разобрал это уже после полуночи, по двойному скрипу метлы за стенкой соседней землянки.

Двойной скрип у соседней землянки шёл минут пятнадцать. Воробьёв сегодня подметал дольше, чем привычно. Из четверых майского пополнения теперь было двое: Воробьёв и Бабенко. Я слушал скрип и не вставал – это была не моя ночь подходить.

По форме записи в моей рабочей тетрадке у меня под восемнадцатым числом стояло: «Кулагин Г. И., KIA 18.08.1942, район ст. Сурожской, зенитный удар в бак. Тело у берёзовой посадки на правом берегу Дона, у противника. Письмо матери и отцу – написано вечером.» Эта запись у меня в журнале была вторая в этой книге – после Шумилова. Третьей по моему предчувствию будет до конца месяца ещё одна. Я ей не торопил приближение, и она шла фоном, без имени, без даты, без места – просто как контур того, что в эту неделю в полку у нас ещё прибавится.

Скрип за стенкой к полуночи стих. Воробьёв ушёл к себе. У меня в землянке стало тихо.

Глава 19
«Капитан»

Двадцать первого августа в шесть утра на построении полка Кравцов прочёл приказ номер ноль два-четыре.

Это был обычный приказ по личному составу. На сегодняшнее число – в нём шло три позиции по полку: одно представление к ордену Красной Звезды по третьей эскадрилье, одно присвоение очередного воинского звания «капитан», одно перемещение в полку по штатной должности. Звание капитана присваивалось одному человеку – мне.

Кравцов прочитал, в обычном своём темпе, без подъёма голоса. После последней позиции он закрыл папку. Полк стоял в шеренге, как и в прошлый раз, восьмого августа, при чтении приказа по машинам. Я стоял в линии первой эскадрильи, как и привычно, на левом фланге, у её начала.

Трофимов из строя обронил коротко:

– Принято к исполнению.

Бурцев у дальнего конца стола повёл подбородком – принял. Полк разошёлся.

Я пошёл к семёрке. По дороге у меня прошла одна мысль не словами: что капитанское звание ко мне пришло не как очередной шаг по служебной линии, а как фоновая отметка в обычный рабочий день, как очередная пробоина в крыле или очередное письмо из дома. Звание у меня сейчас формально на полтона выше, чем было вчера. По работе сегодня – ничего не меняется. По обращению – Кравцов, Бурцев, Кожуховский с сегодняшнего часа должны называть меня «капитан Соколов», но они, видимо, в первый день привычки не сменят, и я по обращению в полку буду слышать «Алексей Петрович» ещё неделю-две. По строевому – на гимнастёрке у меня в петлице к четвёртой кубарики прибавится «шпала», но шпалу я в полку получу через дивизию, и это будет не сегодня и не завтра.

Прокопенко стоял у семёрки. По его лицу я понял, что он на чтении приказа стоял за моей спиной, в шеренге техсостава, и слышал. В шеренге техсостава он стоял на правом краю – это была его обычная позиция с осени сорок первого, и Прокопенко её не менял ни на каких построениях, не зависимо от смены аэродромов и состава полка. Я по этой его позиции в полку с весны сорок второго мог его в шеренге узнать, не оборачиваясь. Сегодня на построении я этой проверки не делал – я знал, что он там.

– Алексей Петрович. Поздравляю с капитанским.

– Спасибо, Григорий Тихонович.

– Стакан сегодня вечером?

– Вечером, после ужина, в землянке.

Он принял без слов и не уточнял. У него за полтора года в полку выработалась эта манера – отметить событие одной фразой, обещать стакан, отойти. У меня с Прокопенко была своя счётная книжка: с осени сорок первого по сегодняшний день он мне принёс стакан по двадцати одному случаю. Я этот счёт не вёл подробно, но в голове примерно знал. Каждый раз стакан шёл по одной форме – две минуты тишины, не сесть, спирт разведённый в одной крепкости. Эта форма у нас с ним была закреплена на полтора года, и сегодня – двадцать второй раз – будет той же. Стакан он принесёт ко мне в землянку после ужина, как и в марте после ордена Красной Звезды, как и в мае после ордена Красного Знамени, как и в одиннадцать других случаев за зиму и за лето сорок первого–сорок второго. У Прокопенко у меня в полку этот стакан стал не личной частной отметкой, а частью полкового ритуала, в который я был включён обоими сторонами.

К семи утра я выкатился на полосу.

В кабине у меня сегодня в задней – Михаил, как и каждый день с девятого числа. По эфиру он ровно отчитался: «семёрка-задняя готова», и я ответил «принято». В шесть пятьдесят восемь на взлёт пошли восемь машин эскадрильи.

Цель утром двадцать первого лежала по линии Перекопская – Сиротинская, по тыловым колоннам. Шестьдесят вторая армия в эту неделю отошла на восточный берег Дона, и немцы по правому берегу плотно подтягивали резервы. Прикрытие у нас сегодня – пара Як-1 от десятого ИАП.

Заход на колонну прошёл стандартно. Эрэсы – с тысячи двухсот, бомбы – со второго. Зенитки у Сиротинской работали средние, по моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в правое крыло, без задева тяг. У Морозова – пробоина в фюзеляже, у Гладкова – в стабилизаторе. У Шестакова – две в крыле. Истребители у нас в эфире не появились – Як-1 на верхних эшелонах сегодня летали без боя. Михаил у меня в задней кабине обронил «чисто» за полёт четыре раза по своей сетке, и в этих четырёх «чисто» сегодня у него в голосе было неуловимо ровнее, чем в первый день. По его голосу я в эфире за две недели работы выучил несколько отметок: «чисто» с лёгким напряжением – это когда он ещё видит силуэт в верхнем секторе и сомневается, наш или чужой; «чисто» спокойное – это когда ничего нет на тридцати градусах вверх и вниз; «чисто» с задержкой – это когда он только что что-то отметил для себя и ещё держит в зрении. Сегодня все четыре «чисто» были спокойные. Это значило, что в его секторе сегодня небо было пустое.

Возврат – к девяти сорока. Сели все восемь машин.

* * *

К одиннадцати утра ко мне в землянку зашёл Трофимов.

Это был не обычный визит – Трофимов в землянку командиров эскадрилий приходил редко, привычно через Кожуховского или через сводку у штабной. Сегодня он зашёл сам. На нём была шинель нараспашку и фуражка в правой. Он не сел, остался у двери.

– Алексей Петрович, заходить можно?

– Заходи, Андрей Николаевич.

Он переступил порог, оглядел землянку. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов с моей подписью. Шесть плоских предметов. К сегодняшнему вечером прибавится ещё один – на стол ляжет неоткрытое письмо Тани, которое полевая почта принесла мне утром перед построением. Я его в нагрудный сразу не положил – он у меня сегодня был под завязку – и до вечера письмо лежало у меня на тумбочке, рядом с лампой.

Трофимов на письмо не посмотрел. Он сел на ящик у стола, фуражку положил на колено.

– По приказу по тебе сегодня – поздравлять буду в одну фразу, как обещал в мае.

– Понял, Андрей Николаевич.

– Поздравляю с капитанским званием. Заслужил.

– Спасибо, Андрей Николаевич.

– Этим – всё. На завтра – по плану, дальше – по плану.

– По плану, Андрей Николаевич.

Трофимов помолчал секунду. У него за лето лицо снова обтянулось – не как в марте, в санбате, но всё-таки обтянулось. Он сегодня смотрел не на меня, а в угол землянки, на полку с моей небольшой книжкой. По его взгляду я понял, что у него ко мне сегодня есть ещё что-то.

– Алексей Петрович, – обронил он негромко, – у меня к тебе вопрос по личной линии. Не по службе.

– Слушаю, Андрей Николаевич.

– У тебя по приказу сегодня – капитанское. По штатной должности ты с конца марта – комэск первой. По налёту за лето – почти сто вылетов. По работе – без существенных нарушений. По людям – четверо стрелков-радистов в эскадрилье пошли с тобой ровно с первой недели. По всему – ты на полтона выше, чем штатный комэск.

– Понял.

– У меня к тебе предложение. По моему запросу с конца июля в дивизии лежит бумага – на перевод тебя с конца сентября заместителем командира полка. По штатному это перевод вверх, на «майора». Бумага пока не подписана. Я тебя в неё включил, не спросив. Сегодня – спрашиваю прямо.

Я постоял с минуту. Трофимов смотрел в угол. По форме его вопроса я понял, что он ждёт от меня не прямого ответа, а реакции – на которой он по моему лицу примет решение.

– Андрей Николаевич, – я ответил, – у меня в эскадрилье на сегодня в строю три пары – моя, морозовская, гладковская. Четвёртая – шестаковская, ещё на одноместных. Молодые трое из мая в строю работают. Стрелки-радисты сели. Если меня с конца сентября заберут – кто на моё место?

– Морозов. По штатной он на это место пройдёт. У него ранение в июле – но к сентябрю он восстановится полностью.

– Морозов справится, я с ним согласен по опыту.

– Я знаю это, мы это с тобой обсуждали в мае ещё.

– А я – на полк замкомандира – буду нужен или это формальное повышение?

– Нужен. Я с июня готовлю в полку плановое перевооружение к концу сентября. Будут не двухместные Ил-2 первых серий, а новые серии – с улучшенным вооружением, с серийным переговорным. У тебя по налёту и по работе с молодыми – практический опыт, который я в полку использую при перевооружении. По моей идее – ты на этом этапе нужнее на полку, а не в эскадрилье.

– Понял, Андрей Николаевич.

– Это не приказ. Это предложение. Если ты говоришь «нет», бумага не идёт дальше, я её отзываю.

– Я подумаю, Андрей Николаевич.

– Подумай. До конца месяца – скажи мне.

– Хорошо, скажу до конца августа.

Трофимов поднялся с ящика, надел фуражку, вышел. Я остался один. На столе лежали всё те же шесть плоских предметов, и теперь к ним добавилось одно – но не материальное. Предложение Трофимова на бумаге сегодня в моей землянке не лежало; оно лежало у меня в голове.

* * *

К обеду я не пошёл в столовую. На столе у меня в землянке лежал кусок хлеба с маслом, который Прокопенко принёс с утра, и кружка чая, которую он заварил час назад. Я с этим обедом сидел и думал. На столе у меня помимо плоских предметов лежал ещё один – небольшой огрызок химического карандаша, который Прокопенко принёс мне в Кашине в апреле. Я этот карандаш за лето сорок второго года таскал по землянкам трёх аэродромов: Кашин, Анна, Калач. Он сегодня уже на треть короче, чем был в апреле – я им писал по своей рабочей тетрадке и по письмам Тане. К концу августа от него останется огрызок длиной в полпальца, и я его не выкидываю, потому что у Прокопенко в запасе ещё четыре таких же, и обмен идёт по короткому ритму.

Замкомандира полка – это майорская должность. По формальному уровню – это значит, что я перестаю каждый день водить эскадрилью в воздух, а вместо этого работаю с командиром полка и с тремя комэсками по сводным задачам полка. По работе в воздухе – это значит, что я сам поднимаюсь реже, два-три раза в неделю вместо двух раз в день. По нагрузке на людей – у меня в подчинении не девять лётчиков и четыре стрелка, а тридцать лётчиков и двенадцать стрелков, плюс техсостав, плюс политработа, плюс штаб.

По выгоде для меня – это движение вверх. По выгоде для эскадрильи – Морозов возьмёт первую и поведёт её ровно. По выгоде для полка в перевооружении – Трофимов меня видит на этой задаче. По всем формальным линиям – я должен сказать «да». По карьерной – это естественный шаг через год после ст. лейтенанта. По обычной полковой норме – комэски в августе сорок второго в воздушных армиях часто шли вверх через одно звание, и я в этом случае не выпадал из общего течения.

Я думал о другом, не о выгоде. В эскадрилье у меня сейчас в строю девять лётчиков. Из них: Захаров – с лета сорок первого, мой ведомый с октября, после ранения в феврале вернулся в строй. Морозов – с лета сорок первого, ведущий второй пары, после ранения в июле вернулся. Тихонов А. П. – с лета сорок первого, ведомый Морозова. Гладков – с лета сорок первого, ведущий третьей пары. Шестаков – с лета сорок первого, ведомый Гладкова. Ковальчук Степан Андреевич – с ноября сорок первого, лётчик третьей пары. Сёмин – с января сорок второго. Панин – с января сорок второго. Бабенко – с мая сорок второго, ведомый третьей пары после Шестакова. Воробьёв – с мая сорок второго, у меня в первой паре запасным.

Это были люди, которых я знал по работе в воздухе, по землянке, по разговорам у машин. С Захаровым у меня был дойти до конца войны прямой план, с Прокопенко – тоже. С Гладковым – план до конца войны мне неясен, но я с ним работал по тяжёлой манере, в которой он за полтора года в полку у меня стал тем человеком, который у себя в землянке играет четвёртый собственный мотив, и я этот мотив помню. С Морозовым – план «до конца войны» был не сложен в моей голове, но я с ним работал по часовой моде с весны, и часы Морозова за лето один раз ушли в карман Захарова и вернулись. Тихонов, Шестаков, Степан Ковальчук – это была старая часть, которую я знал по голосу в эфире и по форме посадки на крыло. Сёмин и Панин – это были январские, которые в полку пошли ровно. Бабенко и Воробьёв – это были майские, из которых Бабенко за лето стал ведомым третьей пары, а Воробьёв подметал у землянки два раза в вечер.