Текст книги "Дон (СИ)"

Автор книги: Константин Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Куда – не сказал. Когда – сказал: «не раньше первой декады июня, не позже середины». Сказал, что машины тыловой группы выйдут раньше, лётный состав – двумя эшелонами, по очереди. Сказал, что подробности будут к концу мая. Закончил коротко: «работайте, как работали».

Полк не отреагировал. Полк за зиму отучился реагировать на построении. Молодые в строю стояли рядом со «старыми» и держались, как «старые».

После построения я повёл четверых на стоянку. Бабенко в кабину Гладкова, Кулагин в кабину Морозова. Воробьёв и Шумилов – по очереди в семёрку, на закрепление приборов. На стоянку шёл с ними рядом Кожуховский – не со мной, а параллельно, как шёл всегда, когда хотел сказать что-то по дороге.

– Алексей Петрович, – Кожуховский шёл, не оборачиваясь ко мне.

– Иван Емельянович, что у вас.

– Сводки сегодня не будет в полку.

– А почему её сегодня нет?

– Не доставили. Связь в дивизии нарушена с ночи. У нас была – типографская задержка. Пока – без газеты.

– Понял, без газеты прожить можно.

– В дивизии – устно – окружение в Барвенковской группировке. Они говорят: «трагедия».

Он сказал это слово, как говорят слова, для которых не подобрано другое в полковой речи. «Трагедия» в их разговоре звучало не литературно, а функционально: вот так оно у них на бумаге, вот так они называют то, что у них на руках.

– Понятно, Иван Емельянович. Тяжко им там.

– И всё. Тебе нужно знать сегодня от меня. Завтра, может, и в сводке скажут – «оставлены такие-то населённые пункты». Может, и нет. Зависит от того, что они над сводкой сейчас обсуждают.

Кожуховский остановился у развилки тропки – мне надо было дальше, к стоянке, ему – налево, к штабной.

– Спасибо, Иван Емельянович, что сказали.

– И всё. До завтра, – он повёл подбородком и ушёл. Я повёл четверых дальше. Бабенко шёл слева от меня, ровно. Кулагин шёл за Бабенко, держал руки за спиной, как обычно. Воробьёв – чуть в стороне, не за Кулагиным, а так, как ходит человек, готовый по краю отойти, если что. Шумилов шёл за всеми. Когда я обернулся, чтобы проверить, что они все идут, я столкнулся глазами с Шумиловым. Он шёл, чуть прищурившись на яркое солнце впереди. Прищур был не для меня, не для людей, а сегодня для солнца – солнце стояло на лбу, и оно ему действительно било в глаза.

* * *

К пяти вечера я сидел у себя в землянке и составлял список того, что должно быть собрано в первую очередь, если перебазирование объявят через неделю.

Список я писал в рабочую тетрадку, которая у меня лежала за изголовьем. Не в Резниковскую – Резниковская лежала в нагрудном с кисетом и письмами. Тетрадка была обычная, разлинованная, с твёрдой обложкой. Я писал столбиком: «инструменты Прокопенко по эскадрилье – собрать в один ящик, ящик заклеить, наметить полуторку», «запасы керосина – сдать на склад дивизии под расписку», «личные дела лётчиков – у Бурцева, передать ему до отъезда копию по эскадрилье», «лыжи семёрки и Гладкова – окончательно списать, не везти», «папка с заявками по запчастям – мне», «фотография эскадрильи на крыле, если успеем – сделать до отъезда» – это последнее я приписал, потом подумал и зачеркнул. Не успеем, и не надо. Фотографий в эскадрилье и так не делали – у нас в полку фотоаппарат не водился, кроме как у Бурцева, и Бурцев его доставал по случаю один раз в полгода.

Я записал ещё несколько строк по техсоставу: «Хрущ – в первый эшелон, к мотору Ковальчука», «оружейник Ефремов – во второй эшелон, с боеприпасами», «ящики с инструментом по машинам – пронумеровать заранее, заклеить, не открывать в дороге». Потом отложил карандаш. На полу у нар лежала газета, которую я принёс из столовой утром. Я её не убрал в день, и она оставалась там, согнутая пополам. Я смотрел на неё минуту и думал, не подобрать ли её и не положить ли в ящик к Резниковской тетрадке. Не положил. Газета была газета, она была не моей памятью, она была сводкой Совинформбюро, и ей место было на полу, до завтра, когда её заберут.

В землянке у четвёрки сегодня лампа не горела до позднего часа. Они вышли на полосу засветло, и вернулись только к темноте, и сегодня в землянке у них было тихо. Никто не читал вслух. Я слышал короткие фразы по бытовому: «передай», «принёс», «вода», «свеча» – обычные слова. Ни одна из этих фраз не относилась к сводке, к Барвенково, к перебазированию. Они в эти слова сегодня не углублялись. Им хватало того, что мы перебазируемся; «куда» было задачей не сегодняшнего вечера. Я лёг на свои нары, не раздеваясь по шинели.

В нагрудном у меня лежали кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, два письма от Веры (зимнее и сегодняшнее, на четыре строки), последнее письмо от Тани. Сегодняшние сводки и сегодняшнюю газету я в нагрудный не положил – газеты в нагрудный я никогда не клал, для них там не было места. Газета лежала свёрнутая на полу у нар. Завтра её заберут.

Я лежал и не закрывал глаз. В голове у меня лежали пять или шесть имён, которых я не звал, и три города, которых я не называл, и одна цифра, к которой я не подпускал. Они там лежали без движения. Утром я встану, и они там, тяжелые, останутся, и я буду их нести, и завтра, и до субботы, и до первой декады июня, и дальше. И когда придёт срок этим именам выйти в сводку Совинформбюро по своему расписанию – я ещё буду их нести. После – реже. Но и после – буду. Это и было то, что я нёс. Это и было то, чего раньше я не нёс. Я это знал, и я с этим лежал в землянке, в Кашине, двадцать восьмого мая сорок второго года, во вторник. Раньше у меня знание о будущем работало иначе. Раньше оно было запасом: что войну переживут наши, что Москва не падёт, что лето сорок первого пройдёт. Это знание давало мне выдержку, когда вокруг другие выдержки не было. Оно лежало во мне как тёплый камень в кармане, который ты держишь рукой и тебе теплее, потому что он есть. Теперь оно стало другим. Теперь у меня в кармане лежал не тёплый камень, а тяжёлый. Не помощь – груз. И груз этот мне предстояло нести до зимы, до января, до февраля – до того момента, когда в сводках Совинформбюро по этому участку фронта пойдут другие слова, и я буду их слушать, и буду молчать, и тяжесть из груди уйдёт на одну тонкость. А до того – нести.

Где-то снаружи прошёл часовой. Где-то у дальнего края аэродрома мотор подал голос, потом замолчал. Шаги часового по сухой земле были твёрдые. Я лежал и не закрывал глаз ещё долго. Через стенку землянки тянуло прохладным воздухом – то самое майское ночное тянуло, которое в Калининской лежит низко, по земле, и под утро доходит до сапог под нарами. У меня одной ладони было прохладно, другой – нет; разница объяснялась тем, что одну я держал поверх шинели, а другую под. Я перевернул левую ладонь поверх и стало одинаково. Тогда я закрыл глаза, не сразу заснув, и лежал ещё долго в этом одинаково, и в одинаковом этом – без расстояния между «знаю» и «не говорю» – у меня лежал, как лежит у человека после долгого дня, ровный спокойный груз, который от того, что его несёшь, не становится легче, но становится привычнее.

Глава 5
«Эшелон»

Двадцать девятого мая в полк пришёл приказ.

Кожуховский принёс его утром у штабной – три листа, отпечатанных через копирку, с серым штампом штаба ВВС Калининского фронта по верху и с подписью внизу. Тонкие листы, тонкая копирка, тонкий шрифт. Если читать в косом утреннем свете, виднелся отпечаток предыдущей бумаги, проступавший через копир. Я читал не в косом свете. Я читал у окна, при ровном.

Перебазирование. Полк – два эшелона. Лётная группа – перегоном через два промежуточных аэродрома, в составе боевых машин с лётным составом первой и третьей эскадрильи, и тех машин второй, что в строю. Наземная группа – эшелоном по железной дороге, через Москву на юг, с инструментом, запчастями, запасом боеприпасов в опломбированных вагонах, личным имуществом, лётным пополнением, политработниками тыла полка. Подача порожняка под наземный эшелон – первого июня. Готовность лётной группы – тридцать первого мая. Конечный пункт назначения – указан в приложении, в одном экземпляре, у командира полка.

Я прочитал по второму разу.

– Иван Емельянович, – я отложил листы. – Куда нас?

– Андрей Николаевич прочитает на разводе, – Кожуховский не уточнял, но и не отводил глаз. – Воронежское направление. Аэродром у Анны.

– Анна – это Воронежская обл.?

– Под Бутурлиновкой, по сути. К югу от Воронежа километров на сто.

– Восьмая воздушная значит.

– Восьмая воздушная, – он коротко прижал папку к боку.

Это было то, что я и ждал, и не ждал. Восьмую воздушную армию ещё в мае только разворачивали по приказу – в дивизии говорили об этом с конца апреля, но без названия. Хрюкин – командующий, я помнил это имя смутно, и помнил, что он был не из совсем старых. Воронежское направление в первой декаде июня означало одно: нас бросают в полосу, по которой только что протёрло немецкое наступление, и где сейчас тянут резервы под удар, который ещё не пришёл, но придёт.

– Полное расписание готовности?

– Тридцать первого, к четырём утра, заправка и проверка моторов. Вылет – в пять. Через Мичуринск, посадка на дозаправку. Дальше – на Анну.

– А эшелон когда подойдёт?

– Эшелон выходит первого вечером, прибывает четвёртого утром. С Бабенко, Кулагиным, Воробьёвым, Шумиловым.

– Их без меня в дороге.

– Без вас. С Бурцевым. Михаил Дмитриевич остаётся в эшелоне.

– Хорошо, – я провёл пальцем по строчке приказа.

– Машины двухместные? – я подождал секунду.

– Не на этой неделе, – отозвался Кожуховский, без выражения. – На той тоже. Андрей Николаевич сегодня запрашивал – ответ – «к концу июня, по поставке». «К концу июня». Не «в первой декаде», как было в мае. Сдвинули.

– Значит, сдвинули срок.

– Так пишут в Москве.

Он сложил три листа обратно в папку, прижал застёжку большим пальцем. Это была его привычка – закрывать папку медленно, словно проверяя, что бумага легла внутрь ровно. Я к ней привык за зиму.

– Я пошёл к Андрею Николаевичу, – сказал я.

– Иди. Андрей Николаевич ждёт.

* * *

Тридцать первого, к четырём утра, на полосе стояла плотная роса.

Ночь была короткая – конец мая, северный сектор Калининской области, в три уже светало по краю леса. Я вышел из землянки в полпятого, шинель внакидку, под шинелью – гимнастёрка и галифе, на ногах сапоги, в руке – планшет с картой и предполётной запиской. На полосе пахло травой, мокрым шинельным сукном, маслом и тёплыми моторами. Прокопенко был у семёрки с пятого часа – мотор он погонял раньше всех, проверил масло, заглушки, лыжи давно ушли в склад, и колёса под крылом стояли в утренней сырости тёмные.

– Григорий Тихонович.

– Алексей Петрович, – он распрямился от лонжерона. – Машина готова. Полные.

– Хорошо. Документы?

– У Бурцева. Всё к шести подпишут, я к шести вернусь – добью носовой щиток и закрою.

– Закрой раньше. В пять вылетаем.

– Знаю, закрою к шести точно.

Он опять опустился к лонжерону. Я постоял ещё минуту, глядя, как над дальним капониром поднимается тонкая струйка пара – кто-то из техсостава прогревал на минимальных оборотах ещё одну машину. Прокопенко при мне закрутил последний болт по щитку, защёлкнул крепления, отёр ладонь и кивнул мне в сторону кабины. Я положил планшет на крыло.

К пяти полоса заполнилась гулом. Восемь моторов на разных оборотах одновременно – это было то, что я с зимы не слышал в такой плотности: в Ржеве по плохой погоде в один утренний вылет редко поднималось больше четырёх машин. Сейчас на лётный перегон шла вся эскадрилья.

Я ещё с подножки оглянулся на полосу. Землянки за деревьями уже стояли неприветливые – пустые. Хрущ собирал последнее у мастерской. Бурцев у дальнего конца стоял в шинели и смотрел вслед, как наземка прятала в полуторки последние ящики; молодых я отсюда не разглядел, они, видимо, уже сидели в кузове. Бабенко я узнал бы по росту, но не разглядел и Бабенко.

Я залез в кабину. Защёлкнул фонарь.

– Семёрка – на полосу, – обронил я в шлемофон.

– Семёрка готов, – ответил Прокопенко с земли, не поднимая головы.

Я выкатил на полосу первым.

* * *

Перегон до Мичуринска занял два часа сорок минут.

Шли низко – на восьмистах, под слабой облачностью, чтобы не уходить в облака на маршрут и не разваливаться по группе. Захаров шёл справа в полукабельтове, чуть выше; пара Гладков – Шестаков и пара Морозов – Тихонов шли клином сзади. Ковальчук, Сёмин, Панин – отдельным звеном, мной не разглядываемым, я их видел только в зеркале. Машина шла. Прокопенко её сегодня собрал спокойно, без перетяжки, без люфтов, и она у меня в первые минуты держала курс почти без поправки.

Земля под крылом шла на юго-восток. Лес – Калининская – Тверская – потом сменился перелесками, потом полями, потом редким перелеском с тонкими берёзами. Я знал эту землю по карте, но не по полёту. Внизу один раз прошёл железнодорожный мост – узкий, серый, через речку без названия, и от моста на запад тянулся прямой след колеи. Состав я не разглядел – то ли его не было, то ли он стоял в лесу.

В районе Мичуринска полоса оказалась мокрая. Накануне там прошёл дождь, и грунт был тёмный, плотный, но мягкий. Я сел первым, прокатился до конца, развернулся в углу. Захаров сел вторым, потом Гладков – Шестаков, потом остальные.

– Гладков, – окликнул я в шлемофон уже на земле, скинув одну скобу. – Слышишь меня?

– Слышу, командир, ровно.

– Машины – заправляют. Через час – дальше. Иди к местному штабу, узнай метео.

– Понял, иду в штаб, – он распрямился у своей машины.

Я слез с крыла. Местный техсостав уже подкатывал стартёр и заправщик. Их старшина – кадровый, лет тридцати пяти, с твёрдой посадкой плеч и со ссадиной на левой скуле, ещё свежей – подошёл ко мне с папкой.

– Командир первой эскадрильи сто сорок седьмого штурмового авиаполка, старший лейтенант Соколов.

– Старшина Калинин, БАО двадцать четвёртое. Перегон через нас четвёртый за неделю. Заправляем по списку, машинам – час. Запас масла – есть.

– Хорошо, спасибо за приём.

– У вас в списке восемь машин. Видим восемь. Лишних нет.

– Лишних нет, всё совпадает.

Калинин что-то отметил карандашом в папке и пошёл к моей машине первым. Я остался на краю полосы, постоял с минуту, посмотрел вдаль, на восток, куда нам предстояло идти ещё дальше – туда, где земля плоская, и нет лесов, и нет рек, кроме одной большой и тяжёлой. Я знал, что мы выйдем к ней не сегодня. Сегодня – пройдём ещё двести шестьдесят километров, и сядем на полевой грунт у Анны, на временно подготовленной полосе восьмой воздушной армии.

* * *

Аэродром у Анны открылся под крылом в три тридцать вечера четвёртого числа.

К этому часу я успел отвыкнуть от вида ровной земли. После Калининской с её перелесками и оврагами, после Мичуринска с его мокрым грунтом и сосновыми посадками по дальнему краю, после двух часов полёта над лесостепью – здесь земля под крылом была плоской на всех направлениях. Полоса лежала косо относительно ветра, по диагонали к низкому редкому посёлку с серыми крышами и пыльной центральной улицей. С восточного края полосы виднелась узкая полоса леса – то ли посадка, то ли остатки рощи. С западного – степь до горизонта, в которой одиноко стоял шест с белой тряпкой на нём; это, видимо, был ориентир для глиссады.

Я сел вторым после ведущего предыдущей пары – Гладкова, который шёл сегодня впереди по моей подсказке, потому что под Анной он бывал в сорок первом и помнил эту полосу. Захаров сел за мной. Машина шла по сухой пыли, поднимая её за хвостом длинным шлейфом; шлейф этот, тонкий и плотный, тянулся за нами метров на сорок. Это была первая встреча с южным грунтом, и она была сразу с пыли. Я знал, что эта пыль теперь будет с нами до сентября – на бортах, в фонарях, в шлемофонах, в карманах гимнастёрок.

На земле нас встретил капитан с авиационной нашивкой и с двумя бойцами при ракетнице. Капитан был немолодой, лет сорока, с обветренным лицом и с короткой светлой щетиной по нижней челюсти. Он представился по форме – комендант временного аэродрома Анна, капитан Сухоруков, БАО двести двенадцатый – и предложил пройти к капонирам, которые тут были не настоящие капониры, а просто отвалы земли в виде подковы, по краю поля. Капониры были новые, свежекопаные, и над их валами ещё стояла пыль от лопат вчерашнего и сегодняшнего дня. Запах земли был сухой, степной, с травяной нотой полыни. Эта полынь шла полосами в десяти шагах за валом, и Сухоруков, проходя мимо, негромко обронил, что её здесь много и она местная, и что ей пользуются хозяйки в Анне для отпугивания моли в шерстяных платках, а летом ещё ставят пучок в погреб от мышей. Я слушал не сразу его, а одной частью слуха. Другой частью я уже понял, что от полыни эта степь будет пахнуть всё лето, как пахнет дом, в который ты заходишь впервые, и не разглядываешь стены, а сразу узнаёшь запах хозяина. Хозяин этой полосы был полынь.

– Полк сто сорок седьмой? – уточнил Сухоруков, прикрывая ладонью глаза от солнца.

– Сто сорок седьмой, первая эскадрилья.

– Андрей Николаевич ваш командир?

– Андрей Николаевич, Трофимов.

– Он у нас будет через час. Тыловой эшелон – четвёртого ночью, через Бутурлиновку, потом сюда грузовиками. Пополнение ваше – то же.

– Хорошо, ждём, – я отёр ладонь о голенище.

– У вас на эскадрилью две землянки уже готовы. Третью копают, я её к утру отдам. Извините, что не три сразу – народу маловато, копают мои.

– Спасибо, две хватит для начала.

– Хорошо, размещайтесь, – Сухоруков повёл подбородком в сторону капониров.

Сухоруков пошёл к другим машинам. Я постоял у крыла, отёр ладонь о голенище. На голенище осталась тонкая пыль – та самая, степная, лёгкая, с травяным запахом. Я её узнал, хотя узнавать было нечего.

* * *

Бурцев, Кравцов и весь эшелон с пополнением прибыли утром пятого числа.

Эшелон выгружался в Бутурлиновке, а сюда их доставляли тремя полуторками, по партиям. Первая полуторка пришла к восьми утра – в ней были Бурцев, политработники, часть техсостава с лёгким инструментом и Прокопенко с двумя ящиками. Вторая, к десяти, – четверо молодых лётчиков моей эскадрильи, остатки техсостава и Ефремов с боеприпасами. Третья, к обеду, – Кравцов, штабной писарь и тяжёлая часть инструмента в плотно увязанных коробках.

Я встречал Прокопенко у разворотной площадки. Полуторка осела на мягком грунте, шофёр кричал что-то Прокопенко, Прокопенко не оборачиваясь поднял правую руку – «слышу, спокойно». Спрыгнул, отёр ладонь о голенище, оглядел полосу.

– Алексей Петрович, – Прокопенко спрыгнул с борта.

– Григорий Тихонович, добрались.

– Доехали, по жаре, – он отёр ладонь о голенище.

– Семёрка стоит, никто её сегодня не трогал. Я гоняюсь по утрам сам.

– Хорошо. Я к ней через час подойду.

– Не торопись, у меня тут ещё ящики разгружать.

Прокопенко не торопился. Он стоял на краю площадки, оглядывал степь, землю под колёсами, далёкую тонкую посадку у горизонта. По его лицу я не разглядел никакого выражения – это было обычное Прокопенко на новом месте, проверяющее, на каком грунте он сейчас будет работать. По грунту он остался удовлетворён. Я тоже остался удовлетворён, без проверки, по тому, что Прокопенко не стал говорить.

Из второй полуторки выгрузились молодые. Бабенко спрыгнул первым, как всегда, с твёрдой посадкой плеч. За ним Кулагин – медленнее, придерживая полу шинели от попадания в дверной паз. Кулагин на земле сразу оглянулся вокруг, как до этого глядел в день своего прибытия в Кашин – медленно, слева направо, словно меряя. Тут мерить было нечего – степь шла без границ, и Кулагин почти сразу опустил глаза. Воробьёв спрыгнул третьим, отряхнул шинель тыльной стороной ладони. Шумилов – последним, придерживая нагрудный карман левой рукой.

– Лейтенант Бабенко, – позвал я с края площадки.

– Я, товарищ старший лейтенант, – он подошёл и стал напротив, по-уставному.

– Землянка третьего звена ваша. Крайняя справа, за капонирами. Сегодня – обустраивайтесь. Завтра, в шесть, – на полосу. Кулагин, к Морозову. Воробьёв и Шумилов – к моей семёрке. Всё.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – он чуть склонил голову.

Они ушли к землянкам. Бабенко вёл, остальные шли за ним. Уход их шёл не строем, но ровно – как ходила четвёрка после первой недели в полку, привыкнув ходить вместе.

Кравцов появился к обеду, без шинели, в одной гимнастёрке – на полосе уже стояло за двадцать тепла, и шинели здесь, в Воронежской, в начале июня, по утрам ещё работали, к обеду уже мешали. Кравцов с собой принёс газету – взял у комендантского писаря. Газету он отдал мне в руки, без комментариев.

Я развернул на ходу. Сводка от третьего июня. На первой странице: «В районе северо-восточнее Харькова наши войска отбили ряд атак немцев. В районе южнее Харькова – наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами противника, нанося ему большой урон». Знакомая формулировка. Между «отбили ряд атак» и «упорные бои с превосходящими силами» – длинная неделя, в которую то, что я знал с двадцать шестого мая, окончательно стало частью сводки. На второй странице – «В районе Севастополя – продолжаются бои за город». Без «оставили». Пока ещё «продолжаются». Третий июня в Севастополе – это последние дни до начала немецкого штурма; немцы пойдут седьмого. Я знал это, и положил газету в карман гимнастёрки, не дочитав сводку до конца. Третий июня – это были новости вчерашнего дня, и нового они мне не несли. Несли они новое всем, кроме меня.

Кравцов на мою реакцию не реагировал. У него за зиму выработалась манера – газету отдать и отойти, не комментируя. Он отошёл к Бурцеву, который стоял у дальнего края полосы и разговаривал с Сухоруковым.

К вечеру пятого числа я обошёл капониры по новому периметру.

Подкова из земли была сухая, плотная, с тонким слоем пыли по верху. Внутри подковы стояли восемь машин нашей эскадрильи, на расстояниях по уставу. Семёрка стояла второй слева. У третьей подковы стояла машина Шестакова, у пятой – Гладкова, у седьмой – Морозова. У последней – Захарова. По периметру шёл часовой – не наш, БАО, в выгоревшей гимнастёрке, с винтовкой Мосина. Он у меня прошёл коротко глазами и не остановился. Это значило, что комендант его о нашем прибытии предупредил, и часовой меня узнал в лицо.

Из дальней землянки доносилась гармонь – Гладков сегодня вечером взял её и играл первый раз в Анне. Звук гармони шёл здесь иначе, чем в Кашине: в Кашине он терялся в лесу, здесь, в степи, доходил дальше. По степи звук шёл, без поглощения. «Лучинушку» я разобрал издалека.

Кожуховский нашёл меня у крайнего капонира.

– Алексей Петрович, на минуту.

– Иван Емельянович, слушаю.

– Андрей Николаевич сегодня по приёмке всего полка отчитался. Завтра – первая работа.

– Куда нас отправляют?

– Танковые колонны на дальних подступах. Района Грязи – Лиски. Подробности утром. Бомбовая нагрузка обычная, патроны полные, эрэсы по четыре.

– А истребительное прикрытие?

– Истребительное прикрытие – обещано. От четвёртого истребительного полка, пара МиГ-3.

– Обещано, – я не выделил слово, но и не выпустил.

– Обещано. На утро мы их увидим, или нет – увидим утром.

– Понял тебя, Иван Емельянович.

– И ещё, – Кожуховский шевельнул папкой. – Машины. Сегодня в дивизии устно – сказали, что серия двухместных в Куйбышеве идёт, но не сдают в части массово. Когда – не знают. На нашу очередь – не раньше середины июня. По их прикидке – позже.

– Позже середины июня.

– Позже. Я тебе так и говорю.

Он не торопился добавлять. У него не было привычки доводить до конца плохие новости – он их доносил коротко и оставлял в воздухе. Это была одна из тех его манер, которые я в зиме принял.

– Спасибо, Иван Емельянович, за сводку.

– И всё, до завтра, – он коротко прижал папку к боку и ушёл к штабной землянке. Я стоял у крайнего капонира до темноты. Степь под ветром лежала ровно. Гармонь у Гладкова в землянке замолчала и больше не играла – он, видимо, как и в Кашине, доиграл и отложил, не убрав, чтобы потом вечером сыграть ещё. По полосе медленно прошла полоса лёгкого ветра, поднявшая мелкую пыль у дальнего конца, и пыль эта на лету развернулась широким веером и осела обратно к земле.

Завтра – первая работа. По танковым колоннам на дальних подступах. Истребительное прикрытие – обещано.

Я пошёл к своей землянке. Землянка моя в Анне была без двери, только полог из плотной мешковины; в Кашине у меня была деревянная, плотно подогнанная. Полог здесь висел криво, и в зазор у косяка тянуло прохладным степным воздухом. Внутри пахло свежей землёй, мешковиной и керосином от лампы. Нары были не отёсанные, грубые, со следами топора по доскам, и поверх досок лежала только солома, без матраса; матрас приедет с тыловым обозом завтра или к концу недели. Я положил свернутую шинель в изголовье и улёгся на солому. Сквозь полог пробивалась тонкая полоса лунного света, и в этой полосе видны были крупные звуки степи – далёкий стрекот сверчка, ближний шорох ветра по сухим стеблям, ещё ближний – мерные шаги часового по периметру капониров. Я слушал эти звуки две минуты, и в эти две минуты понял, что земля под нарами не та, что в Кашине, и не та, что в Старице, и что моя голова, упершаяся в шинель, лежит теперь в Воронежской области, в посёлке Анна, в начале июня сорок второго года, и что завтра в пять – первая работа. Танковые колонны на дальних подступах. Истребительное прикрытие обещано. Утро покажет – обещано в полной мере или в неполной. Под мешковиной шевельнул сквозняк, и где-то на дальнем краю аэродрома негромко гавкнула собака – то ли деревенская из Анны, то ли пристроившаяся к БАО. Я закрыл глаза.