Текст книги "Чужие степи - часть двенадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

Проснуться не вышло, и я рванул к выходу. За спиной хлопнула входная дверь – это я, тот, настоящий, вошёл в дом. А я, этот, непонятный, перемахнул через крыльцо и, не разбирая дороги, кинулся в сторону соседского забора.

Перелез, ободрав ладонь о ржавый гвоздь. Боль была настоящей, кровь тоже. Я прижал порез ко рту, слизнул солёное и замер, переводя дыхание. Ранка затянулась на глазах. Андрей был во дворе – ковырялся с какими-то железками у сарая. Увидел меня, выпрямился, отряхнул руки.

– О, Васек! Чего через забор-то? Калитка открыта вообще-то…

Я махнул рукой – мол, неважно. Андрей всмотрелся в моё лицо и, видимо, что-то там прочитал, потому что вопросов больше задавать не стал. Просто кивнул в сторону летней веранды:

– Чай будешь? У меня свежий, с мятой.

– Буду, – ответил я, всё ещё тяжело дыша. Мне действительно нужно было время, чтобы прийти в себя, а ещё лучше проснуться. Ну или понять, что это за чертовщина такая.

Мы зашли на веранду. Андрей налил чай в большие кружки, придвинул сахарницу наполненную медом, уселся напротив. Я сидел, грел руки о горячий бок кружки и молчал. Он тоже молчал, но скорее всего не из вежливости, а потому что понимал: если человек лезет через забор в семь утра с таким лицом, значит, у него есть причина. И он расскажет, когда будет готов.

Я смотрел на него – живого, с той же вечной щетиной и въевшейся в пальцы смазкой, – и чувствовал что совсем ни черта не понимаю. Этот мир очень походил на настоящий, он жил, где-то в прошлом, но жил. И я сейчас был в нём. Как – непонятно. Зачем – тем более. Но сейчас, с кружкой горячего чая с запахом мяты в руках, это казалось не таким уж важным.

– Андрей, – сказал я наконец, – ты только не удивляйся. Мне нужно тут пересидеть немного. Сам не понимаю, что происходит.

Он кивнул, отхлебнул из своей кружки и спокойно ответил:

– Да без проблем. Сиди сколько надо. Только, это… если помощь нужна – скажи.

Я усмехнулся про себя. Андрей не изменился. Всё такой же – спокойный, основательный, готовый подставить плечо, не задавая лишних вопросов.

А вопросы были. Я хоть и сомневался, где-то глубоко внутри уже знал что это не сон. Прошлое, или очередная параллель, но что бы это ни было, я нахожусь в нём физически. Не копия, не клон, не вышедшее погулять сознание, а сам я, всем своим центнеровым телом. Андрей что-то рассказывал про свой новый генератор, про то, что хочет перебрать движок до холодов, про то, что картошка в этом году уродилась на славу. Я слушал вполуха, кивал, поддакивал – а сам пытался собрать мысли в кучу.

Первое и основное: снайпер поместил меня сюда, возможно на что-то рассчитывая, и к чему-то подталкивая. Может он думает что я начну тут что-то менять? Найду сам себя и подскажу где перинку подстелить? Предупрежу?

Только вот что менять? И зачем?

Я допил чай, поблагодарил Андрея и вышел через калитку – на этот раз нормально, не через забор. На улице было тихо, по-деревенски сонно. Где-то лаяла собака, где-то тарахтел трактор. Мой УАЗ по-прежнему стоял у ворот. Тот я, из прошлого, уже зашёл в дом. Я видел его силуэт через окно – он сидел на кухне, пил чай и разговаривал с Аней.

Снайпер сказал: «Ты можешь остаться». И я чувствовал что он не соврал. Я действительно мог остаться – здесь, в прошлом, в своей собственной жизни, со своей семьёй, со своими друзьями. Мог прожить всё заново, но уже с теми знаниями, которые получил за годы войны. Мог предотвратить ошибки. Мог спасти тех, кто погиб.

Но стоило мне задуматься об этом, как что-то изменилось. Толчок, похожий на «мигание», – и вот я снова в кубрике, на койке, смотрю в серый потолок.

Не давая обдумать произошедшее, взвыла сирена, и под потолком замигала красная лампа. Кто-то за пультом дал тревогу. Дядя Саша подскочил раньше меня, я – следом. Берцы на босу ногу, комбинезон на ходу – и мы уже неслись по коридору к рубке.

Глеб стоял у главного экрана, упираясь ладонями в край пульта. Лицо его было мрачнее обычного.

– Что там? – спросил я с порога.

– Тройка F-16, – бросил он, не оборачиваясь. – Прошли прямо над нами. Спокойно так, не маневрировали, не прятались. То ли разведка, то ли провокация. А может, просто случайно. Но если они заметили нас, то доложат на базу, и скоро здесь будет всё, что у них есть.

Дядя Саша уже развернулся к выходу.

– Тогда не дадим им доложить.

Через несколько минут мы уже сидели в кабине, чувствуя как ровно гудят двигатели, разгоняя по телу знакомую вибрацию. Техники закончили предполётную, Глеб дал разрешение на взлёт.

Открывающиеся створки ворот тоннеля. Серый свет, серый бетон, серая полоса.

Взлёт. Форсаж. Мы легли на курс и, выдерживая направление, пошли на полном газу. Су-57 на форсаже сиял на радарах похлеще новогодней звезды – мы специально не прятались, чтобы F-16 нас заметили и приняли бой. Они заметили, но только притопили, стараясь из-за всех сил.

Мы сели на хвост. Дистанция сокращалась: тридцать километров, двадцать, пятнадцать. Я уже ловил ведущего в захват, когда дядя Саша вдруг, без предупреждения, рванул ручку вниз и вправо. Машина клюнула носом, перегрузка вдавила в кресло, и мы, буквально скользя по верхушкам замёрзших деревьев, ушли в сторону от прежнего курса.

– Ты чего? – выдохнул я.

– Ждали они нас, – процедил он. – Специально вели. Глянь на радар.

Я глянул и похолодел. Сверху, из облаков, куда мы должны были выйти через минуту, на нас пикировали пять засветок. Компьютер опознал их мгновенно: F-35. Пять штук. Они сидели в засаде, пока F-16 играли роль приманки, и ждали, когда мы, увлёкшись погоней, подставимся под удар.

– Вот же суки, – выдохнул я.

– Валим, – коротко буркнул дядя Саша и бросив машину в глубокий овраг, проскочил над замёрзшим руслом, едва не цепляя крыльями обледенелые склоны. Ф-35 даже не среагировали, для них это выглядело словно метка была, и исчезла.

Дядя Саша выждал ещё минут пять, петляя между холмами, потом потянул ручку на себя. Машина послушно набрала высоту, прошивая серую муть облаков. Я уже собирался предложить возвращаться, когда на дисплее мигнули две засветки. Что-то медленное и крупное. Пара «Геркулесов» – так опознал цели компьютер.

История умалчивала, почему эти два С-130 «Геркулеса» шли без единого истребителя. Может, все силы бросили на засаду для нас. Может, просто не успели. А может, кто-то наверху решил, что нам нужен утешительный приз. Мы не стали гадать. Дядя Саша сблизился до километра и дал очередь из пушки. Трассеры прошили ведущему кабину и крыло – транспортник задымил, клюнул носом и рухнул вниз. Второй попытался отвернуть, но куда там. Две короткие очереди – и он развалился в воздухе, разбрасывая обломки.

Радости не было. Даже удовлетворения никакого. Словно бытовое что-то, рутинное. О том что там были живые люди, я давно уже не думал. Война, куда ж деваться?

На базу вернулись штатно, и почти не проехав по бетону, с ходу скатились в раскрытый зев тоннеля.

* * *

Остаток дня прошёл спокойно. Техника похоронили снаружи, под плитами полуразрушенного гаража – сложили обломки так, чтобы с воздуха не было видно ни холмика, ни креста. Сама база была устроена с умом: сверху – заброшенный завод, склады, руины, ничем не примечательные. Даже когда самолёт садился, он ещё не успевал заехать в тоннель, а замаскированные под кучи мусора механизмы уже закидывали полосу грязным снегом, заметая следы. Могилу тоже спрятали – просто ещё одна груда битого бетона среди десятков таких же.

Спать я ложился со странным предчувствием. Хорошим и нехорошим одновременно – как будто ждёшь важного письма, но не знаешь, что в нём будет. Уснул быстро, и какое-то время спал без снов – чётко это осознавая, как провал в темноту. А потом – раз, и я снова стою рядом со снайпером посреди голой степи.

Он был спокоен. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на горизонт, словно любовался открывающимся видом.

– Красиво здесь, – сказал он наконец. – Тихо. Ты знаешь, Василий, я ведь тоже когда-то хотел просто жить, как и ты. Как все. Но потом…

Он замолчал, не закончив фразу. Я не торопил. Я уже понял, что это не прежний Ковчег – не тот, что убивал и запугивал. Сегодня он был другим. Философским, может быть. Или просто сменил тактику, как опытный игрок, пробующий новый подход к несговорчивому сопернику.

– Ты же понимаешь, что можешь всё это прекратить? – спросил он, поворачиваясь ко мне. – Прямо сейчас. Без всяких условий. Просто вернуться в Степь и жить. Ты ведь видел свой дом. Видел жену, детей. Видел, как там хорошо. И ты знаешь, что с теми трофеями, что вы натащили из Пятёрочки, вы можете горы свернуть. Построить новый мир. Сильный. Процветающий. Независимый.

Я молчал. Он продолжал – негромко, вкрадчиво, как человек, который действительно верит в то, что говорит.

– Зачем тебе эти умирающие реальности? Они и так уже агонизируют, рассыпаются. Они чужие, Василий. Все – чужие. А Степь – твоя. Ты её создал. Ты за неё в ответе. Возвращайся туда, живи, строй. Ничего не надо делать. Просто уйди.

– А ты? – спросил я.

– А что я? – Он пожал плечами. – Я останусь здесь, буду делать то, что должен. Мне не нужна твоя Степь, мне вообще ничего не нужно, кроме… – Он осёкся, будто сказал лишнее. – Кроме завершения. Но это моя задача, не твоя. Ты свою уже выполнил и имеешь право уйти.

Я смотрел на него и понимал что хотя бы в одном он прав, я действительно имел право уйти, и никто бы меня не осудил.

Никто, кроме меня самого.

Ковчег продолжал. Он рисовал картины – одну за другой, яркие, сочные, как рекламные проспекты из прошлой жизни. Я видел железную дорогу, которая змеёй уходила от станицы к горизонту. Видел порт на реке с кранами и баржами. Видел высотные дома из стекла и бетона, заводы с дымящимися трубами, больницы с белыми палатами и настоящим оборудованием. Видел людей – сытых, одетых, спокойных. Детей в школах. Стариков на лавочках. Всё это была Степь. Моя Степь. Та, которой она могла стать с теми трофеями, что мы натащили из Пятёрочки.

– Станица станет центром мира, – говорил он. – Как Царьград когда-то. Как Рим. Все дороги будут вести туда. Все, кто выжил, будут стремиться под твою руку. Ты станешь основателем династии, Василий. Ты станешь легендой.

– Если я тебя убью, – сказал я, – она и так станет. Зачем мне делать то, что ты хочешь?

Ковчег рассмеялся. Легко, почти искренне, как смеются над удачной шуткой.

– Ну убьёшь. И что? Ты умрёшь вместе со мной. Окончательно и бесповоротно. Исчезнешь, растворишься, станешь ничем. И какое тебе будет дело до станицы? До Степи? До всего? Ты даже не узнаешь, что с ними стало. Может, она и правда расцветёт. А может, её сожрут через месяц. Тебе-то что? Ты будешь мёртв.

Он шагнул ближе, и голос его стал мягче, доверительнее:

– В этом нет логики, Василий. Ты же разумный человек. Ты умеешь считать. Смерть обнуляет всё. Все твои победы, все труды, все мечты. Ты не увидишь ни жену, ни детей. Не узнаешь, кем они стали. Не поможешь им, если будет трудно. Просто исчезнешь. Ради чего? Ради кучки чужих реальностей, которые ты даже не видел толком? Ради людей, которые тебе никто?

Он остановился, склонил голову набок и посмотрел на меня с выражением, похожим на сочувствие.

– Это нелогично. А значит – ты глючишь. Твоя система дала сбой. Нуждается в корректировке. Позволь мне помочь тебе. Я могу исправить эту ошибку. Сделать так, чтобы ты мыслил ясно. Логично. Правильно.

Я почувствовал давление – мягкое, но настойчивое, как будто кто-то пытается протолкнуть в мой разум чужую мысль. Он пытался воздействовать на меня иначе, напрямую. Ментально. Как администратор на администратора.

И тогда я поставил блок.

Это вышло само – как «мигание», как переход между реальностями. Я просто отказался. Захлопнул дверь перед его носом. И в тот же миг, на встречном усилии, провалился в его собственное сознание.

Мир вокруг исчез. Я оказался в другом месте. Под землёй. Глубоко – может, в десятках метров, может, глубже. Вокруг был бетон, сталь, кабели, трубы. Огромный бункер, уходящий вниз ярусами, как перевёрнутый небоскрёб. И в центре этого бункера – оно. Нечто. Огромное, живое, пульсирующее. Обросшее тканью, похожей на плоть, оплетённое трубопроводами и кабелями. Оно росло, расползалось, дышало. Я уже видел такое – там, в болотном мире. Корабль. Ковчег. Только этот был не заброшенный, не мёртвый. Он был живой. Он восстанавливался. И в самом его сердце, в центре пульсирующей массы, находился Ковчег. Он был его мозгом.

И тут Ковчег ударил.

Он понял, что прокололся. Осознал, что я увидел то, чего не должен был. И ударил – сильно, без предупреждения, вложив в этот удар всё, что у него было. Не ментальное давление, не попытку внушения – настоящий, сокрушительный удар, направленный на то, чтобы стереть меня. Развоплотить. Уничтожить.

Мир вокруг взорвался. Степь, небо, горизонт – всё исчезло в ослепительной вспышке. Земля под ногами загорелась – не метафорически, а по-настоящему, с дымом, с жаром с запахом палёной травы. Воздух задрожал, как над раскалённой плитой, и пошёл трещинами, словно стекло, по которому ударили молотком. Реальность сна разрушалась, ломалась, горела вместе с нами.

Но я стоял. Мы оба стояли. Целые и невредимые. Друг напротив друга. Вокруг нас бушевал огненный шторм, земля уходила из-под ног, небо обрушивалось вниз тяжёлыми серыми лоскутами, а мы стояли. Я видел его лицо – искажённое, растерянное, непонимающее. Он вложил в этот удар всё, что мог. И этого оказалось недостаточно. Его сила не работала против меня.

Ковчег медленно опустил руку. Пламя вокруг нас начало стихать, земля перестала дрожать. Он смотрел на меня так, как смотрят на уравнение, которое не сходится. Как на глюк в собственной программе.

Я открыл глаза, упершись взглядом в серый потолок кубрика, с чётким пониманием: то, что я видел в мыслях Ковчега, совсем не иллюзия. Это реальный объект, спрятанный где-то глубоко под землёй. И если он завершит свой рост, если эта живая плоть окончательно оплетёт бетон и сталь, Ковчег вернёт себе полную власть. И тогда – конец всем реальностям. Всем палубам. Всему, что ещё дышит.

Но в то же время я понимал другое. Его обещание не трогать Степь – оно было настоящим. Я чувствовал это. Он не врал и не мог врать мне, администратору. Степь действительно осталась бы нетронутой. Моя семья, мои друзья, моя станица – они бы выжили. Они бы строили, процветали, жили. Они, и я вместе с ними.

В голове шла борьба. С одной стороны – желание жить. Простое, понятное, человеческое. Вернуться домой, обнять жену, увидеть, как растут внуки. С другой – невозможность жить с тем, что надо сделать, чтобы получить эту жизнь. Предать миллиарды людей, молодых, старых, детей. И самое главное – предать самого себя – того, кем я стал за эти годы.

Решение не было принято. Я колебался.

Но одно я знал точно: надо найти этот бункер. То, про что говорил Глеб, – старая советская база, не была настоящей целью. Я чувствовал это. Ковчег специально дал нам эту информацию, чтобы отвлечь внимание. Настоящий центр находился где-то в другом месте. Где – я не знал. Но знал что надо ее найти.

Глеб, когда я спросил его где ещё может быть что-то подобное, посомневался, но потом всё же выделил сектор на карте. Сказал что не так давно там было какое-то движение, но значения тогда не придали, а потом случилось то что случилось.

Присмотревшись к карте, я прислушался к себе, к своей интуиции. И да, мне показалось что Глеб не ошибся, и где-то в этом секторе действительно прячется Ковчег. Оставалось одно, убедиться в этом.

Через полчаса мы поднялись в воздух.

Глава 27

Точка где Глеб заметил аномалию, была далеко. Почти в тысяче километров, но пока летели, не встретили ни души. На месте прошли над квадратом дважды. Снижались до предела, заглядывая в каждый овраг, в каждую складку местности. Заброшенные руины, заснеженные пустоши, кучи строительного мусора, остовы сгоревшей техники. Никаких следов недавнего присутствия, никаких признаков подземного строительства, никаких необычностей.

– Возвращаемся, – сказал наконец дядя Саша. – Горючка не резиновая.

Я согласился, хотя и чувствовал, что мы не ошиблись, и Ковчег прячется где-то здесь.

А уже на обратном пути, почти на подлёте к базе, километрах в ста, я заметил группу идущих по заснеженной равнине людей. Человек десять-двенадцать. Активировав увеличение на экране монитора, я вгляделся и не поверил своим глазам. Первым шел Артем, в середине цепочки Катя. Они были живы, и совсем не походили на беженцев, хорошо одетые, с оружием, вполне организованно.

Они нас видели и не боялись, задирали головы, спокойно всматривались. Машину вряд ли узнали, иначе бы подали знак, помахали хоть. Была мысль сесть где-нибудь поблизости, но места подходящего внизу не нашлось, вокруг как назло одни развалины, ни дорог, ни хоть чего-то ровного, подходящего для посадки.

Вернувшись на базу, говорить о том, что видели тех, кто должен был сгореть в ядерном огне, не стали, и весь остаток дня провели в рубке над картами. Глеб нашёл в компьютере старые спутниковые снимки того квадрата, и мы изучали их чуть ли не под лупой, ища малейшие несостыковки.

Нашли. Там, где до войны, судя по снимкам, была голая степь с редкими лесополосами, теперь громоздились руины. Не просто хаотичные развалины – слишком уж их было много для случайного разрушения, – а что-то явно искусственное. Словно кто-то специально натащил на это место обломки зданий, бетонные плиты, ржавые фермы, чтобы скрыть что-то под ними.

Но толку от этого знания? Что мы могли сделать? Сесть там негде – сплошные завалы. Пешком идти – тысяча километров по снегам, руинам, мимо корповских патрулей. Да и дойдём – что дальше? Штурмовать подземный бункер с горсткой людей и автоматами – чистое самоубийство.

– Вариант один, – сказал дядя Саша, разглядывая снимок. – Так же, как базу нашу, ту, первую. Ядеркой шарахнуть. Иначе бесполезно.

Я помолчал. Ядерный удар по земле, которая и так пережила катастрофу, по квадрату, где, возможно, нет никого, кроме Ковчега и его тварей. По цели, которую нельзя уничтожить обычным оружием. Я не был сторонником крайностей, но на сей раз понимал: дед дело говорит. Планете уже всё равно – одной бомбой больше, одной меньше. А если на кону вообще всё – и Степь, и Серый мир, и Пятёрочка, и остальные, – выбор очевиден.

– Допустим, – сказал я. – Но где взять такой боеприпас?

– Где-где… – буркнул дядя Саша, но не договорил, ответа у него не было.

А ночью снова сон.

Одиннадцатый год после переноса, если я правильно определил по приметам. Периметр станицы разросся, укрепился: новые башни, ещё два ряда окопов, проволочные заграждения. Люди там что-то делали – копошились, таскали мешки. Река текла всё так же, но теперь через неё был перекинут добротный мост – не тот хлипкий настил, что мы ладили в первые годы, а настоящий, на бетонных опорах.

Я стоял на одной из башен, опираясь на деревянный поручень, и смотрел на всё это.

– Нравится? – раздался голос за спиной.

Я не обернулся. Ковчег встал рядом, тоже опёрся на поручень. Вид у него был спокойный, умиротворённый – так выглядит человек, который хорошо выспался и знает, что день пройдёт без неприятностей.

– Хорошо здесь, – сказал он.

Я промолчал. Он продолжил – негромко, почти ласково:

– Я же не прошу у тебя ничего невозможного. Просто отойди в сторону. Вернись сюда, к своим. Живи. Строй. Радуйся. Ты заслужил это, Василий. Честно заслужил. А те реальности… они всё равно обречены. Рано или поздно. Ты их не спасёшь – только себя погубишь. Зачем?

– Затем, – ответил я, не оборачиваясь.

Он помолчал. Потом вздохнул.

– Ты же умный человек. Ты же всё понимаешь. Я предлагаю тебе жизнь. Настоящую. Без войны. Без страха. Без потерь. Твоя жена, твои дети, твои друзья – все будут жить. Ты будешь с ними. Что ещё тебе нужно?

– Чтобы ты исчез.

– Я исчезну! – он повысил голос. – Я исчезну, если ты просто отойдёшь! Я не трону твою Степь. Я вообще её не трону. Мне она не нужна. Мне нужно только завершить то, что я начал. А ты мне мешаешь. Ты – единственный, кто мешает.

Он шагнул ближе, и в его голосе зазвучали нотки, которых я раньше не слышал, одержимость какая-то, что-ли?

– Ты думаешь, что поступаешь как герой? Нет. Ты поступаешь как глупец. Ты жертвуешь собой, своей жизнью, ради чужих миров, которые ты даже не знаешь. Ради людей, которые тебе никто. В этом нет логики. В этом нет смысла. Это просто упрямство.

Я молчал. Смотрел на реку, на мост, на людей внизу. Тишина затягивалась, и он не выдержал.

– Ты не понимаешь! – почти выкрикнул он. – Я даю тебе шанс! Последний шанс! Если ты откажешься, я уничтожу всё! И Степь твою, и семью, и станицу – всё, что тебе дорого! Ты слышишь меня⁈ Всё!

Я повернулся и посмотрел ему в глаза. Он замолчал. Его лицо всё ещё хранило следы гнева, но в глазах я увидел то, чего он, наверное, сам не хотел показывать. Страх. Он боялся меня. Боялся, что я не поддамся. Боялся, что его угрозы – пустой звук.

– Ты закончил? – спросил я.

Он ничего не ответил. Смотрел на меня, тяжело дыша, и молчал.

– Тогда слушай, – сказал я. – Ты можешь рисовать любые картины. Можешь угрожать, умолять, кричать. Это ничего не изменит. Я не отступлю. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. А теперь – убирайся из моей головы.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже отшвырнул его – тем самым усилием, тем же ментальным блоком, который поставил в прошлый раз. Сон пошёл рябью. Река, мост, башни – всё исчезло, растворилось, как утренний туман.

Я открыл глаза. Серый потолок кубрика. Дядя Саша сидел на соседней койке и шнуровал берцы. Я сел, потянулся за комбинезоном, четко зная что теперь делать.

* * *

Глеб сидел за пультом, разглядывая что-то на экране. Увидел моё лицо – и замер. Я ничего не сказал. Просто сел за соседнюю консоль и положил пальцы на клавиши. Они забегали сами – быстрее, чем я успевал думать. Система послушно открывала доступы, проваливаясь всё глубже, в те разделы, куда даже Глеб не заглядывал. Хранилище спецбоеприпасов. Ячейка 7-А. Инвентарный номер: 9А-7751. Мощность – сто пятьдесят килотонн. Достаточно, чтобы испарить подземный бункер вместе со всем, что в нём и над ним.

– Ты что делаешь? – голос Глеба дрогнул. Он вскочил, заглянул в мой монитор и побледнел. – Ты с ума сошёл⁈ Ядерка? Здесь? Ты понимаешь, что это значит?

Я не отвечал, продолжая вводить команды. Глеб схватил меня за плечо.

– Я тебе не позволю! Это безумие! Мы не для того выживали, чтобы ты тут Армагедон устроил!

Сзади уже подтянулись его люди – Коля, ещё один техник. Они встали за спиной Глеба, на лицах – растерянность и злость. Я поднялся. Медленно, без резких движений.

– Глеб, – сказал я тихо. – Там, под землёй, сидит тварь, которая вот-вот уничтожит всё что ты знаешь и любишь. У меня нет ни времени, ни желания объяснять. Но если ты встанешь у меня на пути, я тебя уберу.

Глеб качнул головой, сжал кулаки. Он был сильным человеком, но человеком. Я же им не был. Первый удар я блокировал, перехватил его руку, заломил за спину и уложил лицом в пол. Коля рванулся на помощь – я встретил его локтем в челюсть, он рухнул как подкошенный. Третий – молодой парень, – дернулся, но поймал прямой в челюсть и завалился набок.

Дядя Саша все видел, и уже вязал наших «помощников» кабельными стяжками, найденными тут же под столом. Двое были в отключке, и никак не реагировали, Глеб же матерился сквозь зубы, но уже понимал, что бесполезно.

«Запаковав», мы оттащили их в небольшую комнатку, и оставили там, настроив замок таким образом, чтобы он открылся через два часа. Если что, они не помрут, ну и освободятся уж как-нибудь.

Сами же, закончив с «пленными», спустились в хранилище. Ячейка 7-А открылась после того, как я приложил ладонь к сканеру – система признала во мне хозяина и подчинилась. Внутри, на специальной тележке, лежал спецбоеприпас. Выглядел он невзрачно: удлинённый цилиндр серого цвета, с тупым носом и стабилизаторами. Никаких надписей, только инвентарный номер. Но внутри этого цилиндра спала сила, способная стереть с лица земли целый город.

Мы выкатили тележку в ангар. Су-57 стоял на платформе, готовый к вылету. Дядя Саша подогнал гидравлический подъёмник, я управлял лебёдкой. Бомба была тяжёлой – девятьсот килограммов, – но мы справились. Медленно, аккуратно подвели её под центральный пилон, зафиксировали замки. Я проверил крепления трижды, осознавая что зависит от их надежности.

Дядя Саша отошёл на шаг, вытер пот со лба.

– Вот так, значит, – сказал он. – Никогда не думал, что придётся такое подвешивать.

– Я тоже, – ответил я.

Он помолчал, потом сплюнул на бетон и полез в кабину. Я – следом.

Взлетели штатно, рассчитывая так же штатно добраться до точки. Ну а что – там никого нет, проблем быть не должно. Если встретим кого по пути – на рожон не полезем, обойдём.

Не вышло.

Радар завыл уже на десятой минуте полёта. Десять засветок – целый рой, идущий на перехват. Компьютер опознал их мгновенно: F-16 и F-15, старые знакомые. Вообще, против «сушки» они сопляки – поодиночке и мелкими группами мы их щёлкали как семечки. Но толпой и слона пинают, да и времени бодаться с ними у нас не было.

– Дед, у нас гости, – сказал я, уже прикидывая маршрут обхода.

– Вижу, – коротко ответил он.

И тут я не очень понял, что случилось. Машина дёрнулась, уходя вправо и вниз одновременно, перегрузка вдавила в кресло с такой силой, что перед глазами поплыли красные круги. Потом – резкий набор высоты, почти вертикально, и снова бросок в сторону, от которого содержимое желудка едва не выбросилось наружу.

Когда проморгался, радар был чист. Вообще чист – ни единой засветки.

– Хе-хе! – довольно проскрипел дядя Саша. – Я тоже кой-чего умею. Ты как там, кабину не запачкал?

Нет, кабину я не запачкал. Но радовались мы рано. Ещё с полчаса прошли, едва не цепляя кустарник, петляя в оврагах и руслах замёрзших рек. Дядя Саша выжимал из машины всё, что она могла дать на предельно малой. Я молча следил за радаром, но тот пока молчал. Мы оторвались.

Потом поднялись повыше, рассчитывая прикрыться облаками – старый добрый приём, который спасал нас уже не раз. Серый туман обнял фюзеляж, и на несколько минут всё стихло.

А потом пошло облучение. Сразу с трёх разных точек. Компьютер взвыл, экран замигал красным – но радар был пуст. Машина не могла определить источник опасности. Только фиксировала сам факт: нас видят, нас ведут, нас подсвечивают.

– Что за хрень? – выдохнул дядя Саша, бросая машину в крутой вираж.

Я не ответил. Перегрузка снова вдавила в кресло. Дядя Саша крутил такие кульбиты, что у меня темнело в глазах. Отстрел ловушек – десятки золотых искр ушли в облака. Я пытался поймать источник, но экран был девственно чист. Никаких засветок, никаких сигнатур, никаких целей.

И тогда я перестал смотреть на экран, а закрыл глаза и попытался почувствовать мир вокруг так же как тогда, когда чувствовал чужих пилотов в кабинах. И это сработало.

Я увидел их, но не на экране, а прямо в голове. Три расчёта ПВО замаскированные так, что никакой радар не возьмёт. И не американские «Пэтриоты», а что-то наше, старое, но всё ещё смертоносное. «Бук» или «Тор». Эти штуки умели прятаться.

Я чувствовал их азарт. Молодые, злые, голодные до победы. Они засекли нас – наверное, случайно, когда мы вынырнули из облаков, – и теперь вели, передавая друг другу, как эстафетную палочку. Один подсвечивал, второй ждал, третий уже наводил. Они не спешили. Они играли с нами, как кошка с мышью. В их головах гудело: «Не уйдёшь, сука, не уйдёшь… Попался… Сейчас, сейчас…»

– Вижу их, – сказал я, не открывая глаз. – Три комплекса. Семь-одиннадцать, восемь-двенадцать и восемь-одиннадцать с половиной. Маскируются под руины. Ждут.

– Понял, – коротко ответил дядя Саша, и машина снова провалилась вниз, к самой земле.

Снова полёт на сверхмалой. Мы скользили над самой землёй, повторяя каждый изгиб рельефа. Дядя Саша вёл сушку так, словно мы не летели, а ехали на чём-то высоком – на грузовике с огромными колёсами, который переваливается через ухабы, но неуклонно ползёт вперёд. Я даже на миг потерял ощущение полёта: казалось, под нами не воздух, а твёрдая дорога, и мы вот-вот начнем дрифтовать.

Я сомневался, что кто-то ещё, кроме дяди Саши, способен на такое. А если и способен, то где-нибудь в другом мире, в другое время. Но здесь и сейчас это был только он. Его руки, сжимавшие ручку управления, двигались плавно, без суеты, а машина слушалась, как живая.

Где-то позади остались расчёты ПВО. Я чувствовал их огорчение – почти физически, как горький привкус на языке. Они потеряли нас. Один из операторов – самый молодой – с досады ударил кулаком по пульту. Другой, постарше, выругался сквозь зубы и начал докладывать наверх, что цель ушла. Они всё ещё искали нас, но мы были уже далеко, прижимаясь к самой земле, невидимые для радаров.

Дядя Саша перестраховывался. Он не стал подниматься выше, даже когда опасность миновала. Мы шли на сверхмалой ещё долго – слишком долго, на мой взгляд. Горючка таяла, время поджимало, но я молчал. Если дед считал нужным идти так – значит, так было надо.

До цели оставалось километров двести, когда он наконец потянул ручку на себя. Машина послушно набрала высоту, прошивая серую муть облаков. И почти сразу в голове у меня вспыхнули образы.

Там, где ещё вчера никого не было, где мы спокойно летали над пустыми руинами, теперь кипела жизнь. Я чувствовал её – не глазами, не радаром, а тем же новым чутьём которое проснулось после встреч с Ковчегом. Расчёты ПВО. Много. Больше десяти. Они стояли плотной сетью, прикрывая квадрат со всех сторон. А прямо по курсу, в центре этого квадрата, висело что-то непонятное. Я не мог понять, что это, пока на экране одна за другой не вспыхнули метки.

Компьютер опознал их с задержкой – системы не сразу поверили тому, что видели.

Шесть засветок. Быстрые, манёвренные, с сигнатурами, которых не было в стандартных библиотеках. Они появлялись и исчезали, словно играли с радаром в прятки. Но компьютер всё же выдал вердикт: NGAD – истребители шестого поколения.

Я смотрел на эти метки и понимал, что знаю о них непозволительно мало. Та база данных, которую мне вложили в голову была полна деталей о F-16, F-15, F-35, но о NGAD там зияла дыра. Почему? Не успели загрузить? Или тот, кто это сделал, сам не знал? Я злился, досадуя что привык полагаться на знания, которые приходили раньше, чем мысль, а теперь в голове было пусто. Лишь жалкие обрывки: беспилотный, малозаметный, создан для абсолютного господства в воздухе. Ни тактики, ни слабых мест. Как драться с тем, о ком ничего не знаешь?