Текст книги "Чужие степи - часть двенадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Чужие степи – часть двенадцатая

Глава 1

Он лежал на жёстких носилках, и каждый толчок отдавался болью в позвоночнике. Потолок десантного отсека ходил ходуном – серый ребристый металл, тусклая лампа в плафоне, пятна копоти по углам. Плафон мелко дребезжал на одной скобе, и этот звук сверлил виски.

Он попытался шевельнуть рукой – пальцы слушались, но слабо, будто чужие. Во рту стоял мерзкий привкус. Кончиком языка он ощупал шершавые, потрескавшиеся губы. Последнее, что он помнил ясно – темнота и чьи-то руки. Они хватали его, тащили, не давая провалиться обратно в беспамятство, и от них пахло болотом. До этого он лежал раненый, чувствуя, как медленно утекает его жизнь. Мужики таскали его через болота и мёртвые города, пытались помочь. Он слышал их, но не мог ответить. Понимал, что умирает. В какой-то момент ноги перестали чувствовать холод, и это показалось ему правильным.

Теперь он лежал здесь, в железном чреве, и сквозь приоткрытые веки рассматривал солдат. Они сидели вдоль бортов, с зажатыми между колен автоматами. Та же форма, что и тогда – в первую вылазку, когда они пришли в этот мир за лекарствами. Такие же каски, такие же нашивки с непонятной эмблемой. Ничего не изменилось.

Бронетранспортёр дёрнулся в последний раз и замер. Двигатель заглох. Лязгнул засов, дверь с шипением гидравлики распахнулась, и в отсек ворвался холодный воздух вперемешку со снежной крупкой. В проёме показался ещё один солдат, в такой же форме, с планшетом в руке. Он заглянул внутрь и бросил что-то отрывистое, не по-русски.

Его грубо подхватили за плечи и за ноги и словно куклу поволокли наружу.

Оказавшись вне бронетранспортёра, он покачнулся, но устоял, выбросив вперёд руку. В лицо ударил ветер со снегом, и он зажмурился, отворачиваясь. Ресницы мгновенно слиплись от влаги, но кое-что все же удалось разглядеть.

Место куда его привезли, – расположившаяся между руинами трёх пятиэтажек база. Несколько военных машин, танк с закопчённым дульным тормозом. Дальше, на расчищенной площадке, темнели два ангара из гофрированного железа. Вокруг сновали солдаты в том же камуфляже.

Одет он был не по погоде. Пока его таскали, всё время кутали в спальник и одеяла, он помнил сухое тепло, помнил, как кто-то заботливо подтыкал края, чтобы не задувало. Сейчас на нём остались какие-то лохмотья в бурых разводах. Ветер пробирал до костей, заставляя мелко дрожать, пока его вели через площадку.

В ангаре куда его привели было чуть теплее, но главное, ему сунули в руки куртку и штаны. Куртка оказалась великовата, зато она была плотная, и с высоким воротником из какого-то меха. Штаны сначала показались маленькими, но сели в самый раз. Он оделся быстро, несмотря на то что пальцы ещё толком не гнулись.

Дождавшись когда он экипируется, его усадили в машину. Та рванула с места, скользнув шинами по льду, и он едва не слетел с жёсткой скамьи. Пришлось упереться ладонями в холодный металл. Везли недолго – минут двадцать. Он пытался сориентироваться, но через узкие окошки-бойницы видел только мелькание снега и серых развалин.

Машина затормозила. Его вытащили наружу, грубо поставив на ноги.

Перед ним стоял вертолёт с двумя винтами, торчащими из гондол по бокам.

Его провели по трапу, усадили на откидную скамью с продавленным поролоном. Рядом плюхнулись двое конвоиров. Двигатели взвыли, винты закрутились, разрубая воздух с мерным гулом, и вертолёт с натугой оторвался от земли.

Он смотрел в иллюминатор и не понимал ничего. Внизу плыли руины, потом лес из голых деревьев, потом снова руины. Конвоиры молчали, глядя в одну точку перед собой.

Летели долго, минут сорок. Он даже пригревшись, задремал ненадолго, но жёсткий толчок разбудил его.

Это был аэродром. Несмотря на то что уже темнело, он видел расчищенную полосу, на которой стояли два самолёта.

Первый – транспортный, угловатый, с высоким крылом и двумя моторами под ним. Фюзеляж его был короткий, квадратный в сечении, задняя рампа опущена. Наверное, он узнал бы его, если бы разбирался в авиации, но он не разбирался. Просто отметил про себя что машина не военная.

Второй – истребитель. Хищный, одноместный, с плавными обводами и скошенным назад крылом. Он стоял поодаль, и возле него возились техники в наушниках. Ф-16. Этот он узнал по силуэту – видел раньше по телевизору. Фонарь кабины отливал янтарём в свете фар.

Его повели к транспортному, завели в салон, нацепили наручники, усадили на какие-то ящики, закреплённые сеткой у переборки. Рядом устроились двое солдат, положив оружие на колени.

Рампа с гидравлическим стоном поползла вверх, отсекая свет прожекторов. Самолёт задрожал, вырулил на полосу и, взревев двигателями, пошёл на взлёт.

Он откинулся спиной к вибрирующему металлу и прикрыл глаза. Губы его дрогнули в едва заметной усмешке.

Тот, кто сидел в его голове, пошевелился. Медленно, как просыпающийся хищник, он расправил щупальца сознания, ощупал пространство вокруг – гул турбин, чужое дыхание – и остался доволен. Всё шло не просто по плану. Всё шло даже лучше, чем он рассчитывал.

Глава 2

Баня топилась уже час, гудя и потрескивая от жара. За окном смеркалось. Смешанный с дымом летний зной ещё висел над землёй, но уже так, потягивая с реки прохладой.

Сидя возле печки, я не думал ни о чем, и в то же время думал обо всем сразу. Почти как Цезарь, наверное.

Первое и самое очевидное – ковчег мёртв. Я не знал, можно ли применить это слово к существу, которое не было живым в привычном смысле, но по-другому не скажешь. Я почувствовал это ещё там, когда мы уходили. Всё. Конец. Допрыгался инопланетянин.

Второе. Это я проверил ещё вчера, не откладывая. Чуть отойдя от перехода, открыл портал в мир «Пятёрочки» – проход был стабилен. Так что порталы пока живы, и это огромный плюс.

Третье. Мои способности под вопросом. Причем не только той силы, что накрыла меня в вертолёте, а вообще. Единственное что осталось от вновь приобретенного – чувство реальностей. Теперь я мог наверняка сказать, где можно пробить проход прибором, а где даже и пытаться не стоит. Больше не надо бегать и искать на ощупь, достаточно закрыть глаза и представить карту.

Четвёртое. Здесь, в наше отсутствие, всё более-менее нормально. Немцы разбежались кто куда, трофеи собирали до сих пор: оружие, технику. Две баржи под прикрытием катера уже отправили за горючим на подземную базу. Если ничего не случится, через неделю они вернутся, и тогда проблема с бензином и соляркой уйдёт совсем.

Пятое. Сбежавших «бессмертных» немцев не нашли. За то, что в станице их не было, Твердохлебов ручался, и где теперь – никто не знал.

Шестое. Вернулся Нестеров. Израненный, едва живой, на перебитых ногах, но вернулся. Я видел его вчера в лазарете. Он лежал, замотанный бинтами, и смотрел в потолок, но когда я вошёл, повернул голову и моргнул, узнавая.

Седьмое. И самое главное.

Очнулся Ванька.

Сын открыл глаза почти сразу после нашего возвращения. Аня сидела с ним, не отходила ни на шаг. Я вошёл, когда она поила его с ложки. Он смотрел на меня, молчал, но взгляд был осмысленным. Он узнал меня – я видел это по тому, как дрогнули его губы.

Аня сказала, что он пока не говорит, вроде последствия шока. Но это не страшно, нужно просто ещё подождать.

Я подбросил ещё полено в печь. Огонь жадно лизнул кору и затрещал громче. За окном стрекотали цикады, и тёплый ветер доносил с реки запах воды и вечерней свежести.

Я взял бутылку, отпил. Пиво было местное, самодельное – мутноватое, с кислинкой, но холодное. Шесть литровых бутылок стояли в ряд на лавке, и я рассчитывал просидеть в бане до победного, пока не склеюсь.

Отхлебнув ещё, я покосился на дверь. За ней, в узком проёме, торчал хитиновый бок. Володенька обосновался прямо у входа, растянувшись на траве, и никуда не хотел уходить. Огромный, почти как сама баня, он смотрелся дико в этой деревенской обстановке – среди старых яблонь и покосившегося штакетника. Его бока мерно вздымались, и от них волнами шло тепло, смешиваясь с запахом скошенной травы.

Аня, когда увидела его в первый раз после нашего возвращения, почему-то расплакалась. Стояла, прижав ладони к щекам, и слёзы текли сами собой. Я не особо понял такого проявления чувств, но расспрашивать не стал. Позже заметил, как она гладит его по голове, а он, громадина, замирает и тихо гудит, подрагивая маленькими рожками-антеннами. Такое появилось ощущение, что не только он воспринимает её как мать, но и она его – пусть не как сына, но как любимого питомца. На мой взгляд, это было не совсем нормально, но, возможно, сказывались последствия влияния ковчега.

Я ещё отпил пива, убедился, что подкидывать пока не надо, и вышел наружу, в летние сумерки. Подойдя к Володеньке, остановился рядом. Он приоткрыл один глаз – жёлтый, немигающий – и уставился на меня.

В затылке тут же зашебуршилось, и перед глазами возник образ: большой таз, наполненный чем-то густым, парящим, с плавающими кусками рыбы и кружочками моркови. Похлёбка. Уха, если точнее. Аня уже дважды варила ему что-то вроде ухи – самое доступное из того, что было под рукой, – но он никак не мог наесться.

Я хмыкнул, сделал ещё глоток.

– Нету у меня рыбы, – сказал я вслух. – Пива хочешь?

В голове тут же спроецировалось любопытство. Образ-ощущение: приоткрытая дверь в незнакомое. И следом – намек-указ, мягкий, но отчётливый: «Лей в таз. Попробую».

Я допил бутылку, взял следующую и не открывая подошёл к его миске-тазу, что валялся у крыльца. Покосился на Володеньку. Он уже открыл второй глаз и с интересом следил за мной.

– Пиво в таз, – пробормотал я. – Ну-ну.

Свинтил пробку и вылил всю бутылку в таз. Пена запенилась, зашипела, оседая мокрой шапкой. Володенька потянулся мордой, принюхался шумно, с присвистом. Потом длинный язык выскользнул из пасти, макнулся в пену, замер. Я ждал.

Миг – и в голову пришёл новый образ: вкус. Непривычный, странный, горьковато-сладкий, с пузырьками, которые лопаются на языке. Володенька замер, переваривая ощущение. Потом издал низкий, утробный гул и вылакал всё до дна. Таз загремел, подпрыгнул на траве.

Я усмехнулся, взял ещё бутылку.

– Понравилось, значит.

В ответ пришёл тёплый, сытый импульс. Почти благодарность. Я вылил вторую, и он так же жадно её выхлебал. Пена осталась у него на подбородке, и он смешно облизывался, пытаясь её собрать.

Я присел на порог, прислонившись спиной к тёплому косяку. Володенька удовлетворённо вздохнул и снова закрыл глаза. Вечер накрывал двор, ползла прохлада и я сделал глоток из третьей бутылки, думая, что, кажется, завёл себе самого большого в мире собутыльника.

Послышался шум двигателя. Сначала далёкий, как комариный звон, он нарастал, и вскоре почти над самой крышей пронёсся «Фоккер». Знакомый биплан с тряпичными крыльями, расчалками и открытой кабиной. Я проводил его взглядом: низко, над рекой, он заложил вираж, блеснув на солнце остеклением, и ушёл куда-то к аэродрому.

Кто сидел за штурвалом, я не знал, но мог предположить – кто-то из нестеровских лётчиков. Всего бипланов уцелело два – остальных немцы посбивали. Но Твердохлебов говорил, что вскоре подойдёт ещё партия с авианосца, те, что после ремонта. Я в подробности не вдавался, слышал краем уха, что три машины вроде почти готовы. Смешная, конечно, авиация – фанера, перкаль и мотор в полторы сотни лошадей. Но летает.

Я отхлебнул пива и с сожалением подумал о «Чинуке». Вот где техника. Мощь, надёжность, два двигателя, способных вытащить из любой задницы. Жаль, что пришлось бросить. Пока мы сидели в том сером мире у костра, я прикидывал, как протащить его сюда. Технически – вполне возможно. По воздуху, конечно, нет. Но волоком, на буксире, зацепив тросом за какой-то тягач, – почему бы и нет? Разобрать лопасти, закрепить на платформе, и тащить через аномалию, пока она стабильна. Жаль, что теперь уже не проверить. «Чинук» остался там. Может, его уже нашли корпораты. А может, так и стоит на пустыре, заметённый снегом, и ждёт, пока кто-то повернёт ключ в замке зажигания.

Я вздохнул, сделал ещё глоток и посмотрел на Володеньку. Тот дремал, разомлев от пива и тепла. Ему не было дела до самолётов, вертолётов и прочей техники. Он был выше всего этого, или скорее, «вне» этого.

Мысли сами собой перетекли к снайперу. Я напряг память, пытаясь выудить имя, – и не смог. А ведь должен знать. Мы ведь столько таскали его, даже общались вроде. Но как зовут? Не помню.

Угрызения совести не мучили. Я понимал: в той ситуации иного выхода не было. Машина перевернулась, танк бил прямой наводкой, дым застилал глаза. Мы бежали, и про него просто никто не вспомнил. Здесь нет ничьей вины. Так бывает.

А вот хитин на шее – это другое. Это повод задуматься. Я видел его ясно: чёрный, блестящий, он пробивался из кожи, как гриб из коры, и полз пластинами к плечу. Откуда? Почему? Подарок ковчега на прощание? Или другая сторона спрятанного в моей крови кода? Я не находил ответа. Перебирал варианты, отбрасывал один за другим, и снова возвращался к тому же: не знаю.

Отхлебнув ещё пива, переключился на болотного деда, ротмистра и молодого. Они всё-таки уснули – прошлой ночью, не сговариваясь, просто вырубились от усталости. Я ждал, что они исчезнут. Что их затянет обратно в болотный мир, едва они закроют глаза. Но они проснулись здесь. И это радовало, ибо это был ещё один признак «мертвости» ковчега. Ещё одно подтверждение, что всё кончилось.

Я попытался вспомнить, как зовут молодого. Напряг память, но ничего не вспоминалось. То ли я и не знал никогда, то ли знал, но забыл. В последнее время с памятью у меня стало совсем туго, особенно после эпопеи с вынужденным администраторством.

Я допил бутылку, поставил её на лавку и поднялся. Володенька дёрнул ухом, но не проснулся. Я зашёл в предбанник, подхватив охапку берёзовых чурок. Присев у печи, открыл дверцу, подбросил три полена, поправил кочергой, закрыл. Печь благодарно загудела, принимая новую пищу.

Заглянул в баню. Термометр висел на стене, старый, с треснувшим стеклом. Я прищурился, вглядываясь в красную полоску. Восемьдесят. Ещё немного – и можно идти. Света в бане не было, только то, что просачивалось сквозь маленькое окошко под потолком.

Неприятно, да. Я успел уже заново привыкнуть к комфорту, но так сейчас у всех. Немцы разбомбили всё, что мы строили, – словно специально целились. Гидроэлектростанцию на реке разнесли прямым попаданием, трансформаторы часть сгорели, часть серьёзно посекло осколками. Теперь вечерами жгли керосиновые лампы, свечи, лучину, кто что нашёл.

Выйдя обратно в предбанник, я сел на лавку, снова погружаясь в нерадостные мысли.

Без электричества тоскливо. И иного выхода, кроме как тащить оборудование из мира «Пятёрочки», просто нет. Да, они будут фонить радиацией. Да, это проблема. Но их можно поставить подальше от жилья, за рекой даже. А иначе как? Никак.

Я отхлебнул ещё и стал думать, как и когда начать «трофеить» этот мир.

Первое – разведка. Своими силами, узким кругом тех, кто не реагирует на радиацию. Я, Олег, дядя Саша, может, ещё пара человек. Заходим, осматриваемся, наносим на карту. Я теперь чувствую, где можно открыть портал, – значит, не надо тащить грузы через полконтинента. Открыл проход прямо рядом с трофеем, загрузился, ушёл.

Второе – рабочая сила. Пленные немцы. Больше тысячи человек сидят без дела в лагере за станицей. Пусть работают. Я не чувствовал никаких угрызений. Они пришли сюда убивать – и почти преуспели. Теперь пусть таскают. Охрану выставить, кормить по норме, и вперёд. Трансформаторы, генераторы, кабель, инструменты, машины, станки, запчасти – всё, что там уцелело. А уцелело много.

Я прикинул логистику. Разведка – дня три. Потом ещё пара дней на подготовку. Если баржи вернутся с топливом, можно будет задействовать технику. Если нет – придётся обходиться мускульной силой. Но это тоже вариант. Главное – начать.

Закурив, я выпустил дым в потолок. План вырисовывался сырой, но рабочий.

О глобальном я не думал. О судьбе станицы – тоже, в том смысле, в каком думают правители или стратеги. Моя задача, как я сам для себя решил, сводилась к одному: обеспечить сбор трофеев, пока реальности не разошлись окончательно. Выжать из ситуации максимум. Наполнить склады, запустить электростанцию, вернуть людям свет и тепло.

Но я понимал: о текущем положении дел «на земле» всё равно придётся думать.

Немцы. Их главная база, та, что у моря, продолжала существовать. Сюда они притащили много техники и солдат – танки, артиллерию, пехоту. Мы их разбили, но из показаний пленных выходило, что и там оставалось ещё достаточно. Резервы. Склады. Авиация. Они не ушли насовсем – они отступили перегруппироваться.

Городские банды. Эти, получив здесь по зубам, разбежались по своим норам. Но вряд ли надолго. Соберутся, залижут раны – и снова полезут. Человек так устроен: страх проходит, жадность остаётся. Природа такая, ничего не поделать.

Единственный способ – стать настолько сильными, чтобы ни у кого из соседей не возникало желания испытать нас на прочность. А сколько ещё будет желающих? Ведь кроме тех, кто рядом, есть и те, кто далеко. Пока далеко. Но на этом континенте точно есть ещё анклавы, конгломерации, выжившие города. А за океаном? Америка? Африка? Австралия? Я заставил себя остановиться. Слишком далеко. Слишком много. Пора выбирать веники.

Они висели рядком под навесом, связанные попарно, – берёзовые, дубовые, один можжевеловый. Я потянулся к берёзовому, самому пушистому, и взгляд невольно упал на развалины соседнего дома.

Крыша провалилась, стены зияли пробоинами, на куче битого кирпича уже во всю росла крапива. Ещё недавно там жили люди. Сейчас их откапывали – и из разрушенных домов, и из окопов, и из блиндажей. Хоронили каждый день.

Пока я торчал в предбаннике, было легче. Словно забыл о том, что вокруг. А вокруг – ужас и горе. Я давно привык к смертям и не был особо впечатлителен, но что-то всё равно глодало изнутри. Какая-то жалость. К людям, к себе, к этому дурацкому миру, который никак не успокоится.

Я снял веник, потом второй, встряхнул, примерился. Нормально, рабочий вариант.

Володенька открыл глаза. Я посмотрел на него, покачал головой.

– Нет, в баню ты не поместишься. Извини.

В голове возник образ: что-то вроде вздоха, только без звука. Он сожалел что не может попариться, видимо считав мои чувства о предстоящем удовольствии. Наверное он действительно хотел бы залезть в парилку, растянуться на полке и гудеть от удовольствия. Но габариты не позволяли.

Я постоял напротив, разглядывая его. Солнце уже село, и хитин Володеньки в сумерках казался почти чёрным, только по краям пластин пробегали багровые отблески от печного окошка.

– Вот кто ты такой? – спросил я вслух, тут же поправившись. – Нет, оно понятно: дикий дрон, новая раса, ветвь эволюции. Твареныш – вон вообще король вашего улья. Но ведь не только? Ты же не просто машина. Или как там…

Володенька молчал. Только жёлтые глаза следили за мной.

– Откуда в тебе столько этого? – я обвёл рукой воздух, не зная, как сказать.

В голове вспыхнул образ: вопрос. «Чего?» – спрашивал он.

Я задумался, формулируя.

– Ну этого… человечности. Откуда в тебе это?

Снова образ. На этот раз сложный, многослойный, непонятный. Я разбирал его постепенно: разум, сознание, способность выбирать, память, привязанность. Смысл ускользал, но главное я понял. Для него человечность и разумность были синонимами. Одно вытекало из другого. Если ты разумен – ты человечен. Другого не дано.

Я хмыкнул.

– Ну хорошо, положим, разум определяет. Но ведь сколько разумных ведут себя э-э… неразумно? Не по-человечески? Вот скажи: вы, ваш улей, ваша компания – она что, тоже дерётся меж собой? Как мы, люди?

Володенька издал звук – нечто среднее между хмыканьем и фырканьем. Но образа не последовало. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде читалось что-то похожее на снисхождение.

– Наверное, вы не воюете меж собой, потому что вас мало, – продолжил я. – Но погоди. Размножитесь – и начнётся. Ресурсы, территория, кто главнее. Если человечность и разумность – синонимы, то любая разумная тварь рано или поздно начнёт убивать себе подобных. Как мы.

Володенька склонил голову набок. В затылке зашебуршилось, и пришёл образ. Не ответ – скорее контрвопрос. Он показал мне двух тварей из улья. Они стояли друг напротив друга, скалились, но не дрались. Между ними мерцала тонкая нить – связь, общая сеть, что-то вроде коллективного разума, который не даёт переступить черту. А рядом, на заднем плане, он показал людей: двое с автоматами, в разных формах, целятся друг в друга и стреляют.

Я замолчал. Образ был яснее слов. У них нет войны не потому, что их мало. А потому, что они устроены иначе. Им не нужно убивать друг друга, чтобы что-то доказать.

– Но люди тоже разумны, – сказал я тихо. – И человечны. Только не всегда выбирают это.

Володенька моргнул. Никакого образа. Просто моргнул, и всё. Я воспринял это как согласие, и постояв ещё немного, глядя, как сгущаются сумерки над рекой, хлопнул его по хитиновому боку.

– Ладно. Завтра ухой накормлю. Обещаю.

В ответ пришёл тёплый импульс. Я улыбнулся в ответ, взял веники и пошёл в баню.