Текст книги "Чужие степи - часть двенадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Впереди, в самом конце проезда, темнел спуск под землю. Широкий бетонный пандус, уходящий вниз, с нависающим козырьком и ржавыми воротами в глубине. Выглядело это как старое овощехранилище – такие строили при советах, только это было раза в три шире и явно укреплено.

Катя заглушила двигатель, спешилась. Второй водитель остался сидеть, положив руки на руль.

– Приехали, – сказала она, кивая на спуск. – Дальше пешком.

Мы пошли вниз. Спуск оказался неожиданно крутым и долгим – бетонный пандус уходил под землю под углом градусов в двадцать пять, с наваренными поперёк полосами арматуры, чтобы нога не скользила. Шли минут пять. Я прикинул по ощущениям: углубились метров на тридцать, не меньше.

Тоннель освещался аварийными лентами вдоль стен – тусклыми, красноватыми, едва разгонявшими темноту. Видимость сохранялась, но с трудом: всё, что дальше трёх метров, тонуло в сером полумраке. Катя шла впереди, не сбавляя шага, и я ориентировался на звук её шагов и смутный силуэт.

Наконец тоннель кончился. Мы вышли в большое помещение, и я сразу понял, куда попал. Подземный аэродром. Почти такой же, как тот, в котором мы были в мире «Пятёрочки». Тот же масштаб, та же высота сводов, те же мостовые краны под потолком. Но там, у военных, самолёты стояли открыто, хотя бы частично, а здесь все двери ангаров вдоль стен были наглухо заперты массивными стальными воротами без единой щели.

Я шёл за Катей, которая уверенно направлялась дальше, в самый конец огромного зала. Людей вокруг не было. Я подумал: не заброшенный ли это аэродром? Хотя внешне всё выглядело ухоженным. Пол чистый, ни пыли, ни мусора. Воздух сухой, не затхлый. Лампы опять же. Кто-то здесь явно поддерживал порядок, но кто – непонятно.

Остановились перед одними из ворот. Обычные серые створки, ничем не отличающиеся от остальных. Но вот они дрогнули и начали разъезжаться в стороны – мягко, почти беззвучно, с тихим шипением гидравлики.

Внутри, залитый светом прожекторов, стоял Су-57. Я замер.

Он застыл, чуть приподняв нос, словно приготовился к прыжку, – хищный, угловатый, с гранями, которые ловили свет и дробили его на острые блики. Серо-голубой камуфляж с тёмными разводами сливался с полумраком ангара. Два киля расходились под углом, как плавники акулы. Фонарь кабины – длинный, двухместный, с едва заметным переломом между пилотским и штурманским местами – отливал золотистым отливом. Под крыльями, на распахнутых сейчас внутренних пилонах, висели ракеты – тонкие, длинные, похожие на веретёна. Воздухозаборники хищно раздувались по бокам, а сопла двигателей смотрели назад двумя чёрными зрачками.

Машина казалась живой. Замершей, но готовой в любой момент сорваться с места и уйти в небо.

Дядя Саша, стоявший рядом, выдохнул с каким-то почти благоговейным присвистом.

– Ни хрена себе…

Я постоял ещё немного, разглядывая самолёт. Свет прожекторов играл на гранях фюзеляжа, дробился в каплях конденсата на крыльях. Машина казалась нереальной – слишком совершенной для этого мира, слишком новой для войны, которая давно всё уничтожила.

Потом повернулся к Кате:

– Нам что, на этом летать?

Девушка кивнула.

– Пробный вылет через три часа сорок минут. Так что есть время освоиться. Приступайте.

Я хотел переспросить – «освоиться за три часа?», – но осёкся. Вспомнил слова карлика о прошивке дяди Саши. Вспомнил, как тот садился в незнакомую машину и через минуту уже чувствовал её как продолжение рук. И промолчал.

А дядя Саша уже шёл к самолёту. Не спеша, но и не медля – как идут к хорошо знакомой работе. Он обошёл Су-57 по кругу, провёл ладонью по обшивке, задержался у сопла, заглянул в воздухозаборник. Потом подошёл к стремянке, поднялся к фонарю, и тот начал подниматься – плавно, с тихим жужжанием сервоприводов.

– Залезай, – бросил он мне через плечо. – Чего стоять.

Кабина оказалась теснее, чем я ожидал. Два кресла, одно за другим, утопленные в окружении тёмных панелей и дисплеев. Я занял заднее – штурманское. Кресло приняло меня жёстко, но удобно, как хороший ортопедический матрас.

Приборная панель передо мной пока молчала – тёмные экраны, ряды тумблеров с матовыми колпачками, кнопки с маркировкой на кириллице. Я провёл пальцами по подлокотнику – пластик холодный, чуть шероховатый. Над головой – свод фонаря, прозрачный, с тонкими нитями обогрева, едва заметными в ярком свете ангара.

Дядя Саша тем временем устроился в переднем кресле. Я слышал, как он пробежался пальцами по панели – не нажимая, просто очерчивая контуры приборов. Потом вдруг замер, положил ладони на колени и задышал медленно, глубоко. Я видел его затылок – седые волосы, морщинистая шея, шрам за ухом. Но плечи вдруг расправились, спина выпрямилась, и в этом простом движении было что-то такое, отчего у меня мурашки пошли по коже.

Катя стояла внизу собираясь уходить.

– Я буду на связи, частота уже забита в канал. Позывной «Ноль-первый». Ваш – «Ноль-четвёртый».

Дядя Саша хмыкнул, не оборачиваясь. Его руки уже легли на ручку управления – не нажимая, просто касаясь, пробуя. Потом он пошевелил педалями, проверяя ход.

Я наблюдал за ним и вспоминал, как он управлялся с Чинуком – так же спокойно, так же буднично. Только тогда это был грузовой вертолет, а сейчас – новейший истребитель, которого он в глаза не видел до этой минуты. Но разницы для него, похоже, не существовало.

– Докладываю по порядку, – пробормотал он себе под нос. – Топливная система… Гидравлика… Электрика… Так… Понял.

Он нажимал тумблеры один за другим. Кабина оживала: загорались дисплеи, бежали строки тестовой информации, мягко подсвечивались шкалы. Под полом что-то загудело – низко, басовито, – включилась система кондиционирования. Я почувствовал, как в кабину потянуло воздухом.

Он пробежался пальцами по оставшимся тумблерам. Где-то в хвосте самолёта ожили насосы – тонкий свист перешёл в мерное гудение. На центральном дисплее вспыхнула схема самолёта, и все системы одна за другой окрасились зелёным.

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый», – сказал дядя Саша в микрофон. – Предстартовая подготовка завершена. Системы в норме, топливо полное, вооружение на подвесках. К вылету готов.

В шлемофоне щёлкнуло, и голос Кати – теперь искажённый радиосвязью, но по-прежнему спокойный – ответил:

– Принято, «Ноль-четвертый». Ждите команды.

Дядя Саша откинулся в кресле и вдруг замурлыкал себе под нос ту самую мелодию – старую, военную. Я откинулся следом и закрыл глаза, прислушиваясь к гудению систем за спиной. Три часа сорок минут. Потом – небо.

Глава 18

Время потихоньку шло, мы привыкали к машине. Дядя Саша пошевелил джойстиком, пробежался взглядом по экрану вооружения и вдруг нахмурился. Щёлкнул каналом связи:

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». Почему на подвесках только ближний бой? Где нормальные ракеты?

В шлемофоне затрещало. Катя ответила с задержкой, будто подбирала слова:

– Нормальных нет вообще. Спутников тоже. Навигация только по привязке к земле. Так что не всё сразу.

Дядя Саша хмыкнул, пробормотал в усы:

– Как я сам не догадался…

Потом обернулся ко мне – насколько позволяло кресло – и добавил:

– Похоже, мы тут будем как на кукурузнике: летать наощупь, стрелять на звук. Как в старые добрые.

Я же сидел в своём штурманском кресле и думал: какой от меня толк? Ладно биплан, там всё просто, – посмотри на лево, посмотри направо. Или «Мессер» на худой конец – приборов минимум, всё интуитивно. Но здесь? Десятки экранов, сотни кнопок, системы, которых я даже названий не знаю. Что я могу здесь?

– Посмотри, какие карты загружены, – сказал дядя Саша, не оборачиваясь. – Есть что-то приличное?

Я, сам себе удивляясь, без раздумий потянулся к панели. Пальцы легли на сенсорный экран, пробежались по меню – и я вдруг понял, что знаю, куда нажимать. Не читал подписи, не вспоминал инструкции, не перебирал варианты. Просто знал, и всё. Список картографических пакетов выскочил мгновенно, я пролистнул его, выбрал нужный – крупномасштабный, с рельефом и привязкой к нему. Экран отозвался послушно, развернул карту на весь дисплей.

– Есть, – сказал я. – Полный пакет, квадрат три-ноль. Привязка по рельфу, масштаб до сотки.

Дядя Саша обернулся, посмотрел на меня поверх плеча, потом на экран.

– Ну хоть что-то…

Я уставился на свои руки, всё ещё лежавшие на панели. Они двигались сами. Точнее, я двигал ими, но решение – куда нажать, что выбрать – приходило раньше, чем я успевал подумать. Словно кто-то вложил в голову готовый справочник и теперь листал его за меня.

Тоже прошивка?

Мысль о «режиме бога», который я почувствовал тогда в Чинуке, всплыла сама собой. Не откладывая, я попытался войти в то же состояние, но ничего не вышло. Только тошнота подкатила к горлу, и я еле удержался чтобы не наблевать в чистенькую кабину.

Но почти сразу отпустило.

Пробный вылет. Всего три часа – и мы оторвёмся от земли. На новой, неосвоенной машине. Без подготовки, без инструктажа, без хоть каких-то вводных. Я понимал, что боевой лётчик уровня дяди Саши, даже без прошивки, наверняка сможет поднять такую машину в воздух. Но всё равно было не по себе. Не то чтобы я боялся, скорее мандражировал.

– Слушай, – спросил я, – что думаешь про самолёт?

Дядя Саша ответил без задержки, не оборачиваясь:

– Он лучший.

– Что, даже без радара и всей этой электронно-спутниковой мути?

– Тем более без этого, – кивнул он. – Проще. Меньше отказов, меньше помех. Машина – зверь.

– Ты без проблем поднимешь такой в небо?

Он снова кивнул. Потом помолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и добавил:

– Ага. Не как на двадцать седьмом конечно, но вполне понятно. Я и не думал, что всё помню.

Разубеждать дядю Сашу, что это не память, я не стал. Вместо этого снова нырнул в меню – и опять пальцы заскользили по сенсору сами, будто я всю жизнь сидел в этой кабине.

Сначала прошёлся по навигационному комплексу: еще раз проверил привязку, загрузил поправку на ветер по эшелонам, вывел на экран контрольные точки маршрута. Потом переключился на связь – пробежался по каналам, убедился, что закрытый канал с «Ноль-первым» держится устойчиво, фон чистый. Дальше – обзорная система: оптико-локационная станция работала в пассивном режиме, давая картинку на дисплей. Я покрутил настройки, откалибровал синхронизацию с инерциальной системой, вывел метку целеуказания в перекрестье. Потом пролистал страницы вооружения – ракеты ближнего боя на внутренних пилонах. Система показала готовность: захват цели моделировался мгновенно, сопровождение держалось.

Всё это заняло минут двадцать.

Дядя Саша тем временем вызвал Катю:

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». Какая цель полёта? Чего ждём-то? Может, сразу?

В шлемофоне щёлкнуло. Катя ответила ровно, без спешки:

– Цель – опробовать машину. Раньше нельзя – ждём окно.

Что за окно, она не объяснила, но дяде Саше утонения не потребовались, он только хмыкнул.

– Ясно. Ждём.

Время прошло незаметно. Я то копался в настройках – проверял калибровку, прогонял тесты, – то проваливался в мысли, глядя на замершие стрелки приборов. А когда в шлемофоне раздался голос Кати: «Ноль-четвертый, готовность пять минут», – я удивился. Уже? Так быстро?

Ангар ожил. Загудели сервоприводы, и створки ворот перед нами разъехались до конца, открывая не тёмный тоннель, а широкую бетонную галерею. В глубине её зажглись огни – два ряда посадочных фонарей, уходящих вверх под тем же углом, что и спуск. Пол под самолётом дрогнул – включилась буксировочная платформа, и Су-57 медленно поплыл вперёд, к стартовой позиции.

Я почувствовал, как напряглись плечи. В шлеме было тесновато, но не давило – наушники мягко обхватывали уши, микрофон касался губ холодным прутиком. Стекло визора слегка тонированное, с едва заметным голубоватым отливом. Я слышал каждое движение дяди Саши – клацанье тумблеров, шорох его комбинезона о кресло, дыхание, спокойное и ровное.

Платформа остановилась. Мы стояли в начале стартовой шахты – длинного бетонного колодца, уходящего под углом к поверхности. Где-то наверху, в сером прямоугольнике проёма, угадывалось небо – такое же серое, как всё в этом мире.

– «Ноль-четвертый», запуск разрешаю, – сказала Катя.

– Принял.

Дядя Саша положил пальцы на ручку управления двигателями. Я услышал, как за спиной ожили насосы высокого давления, взвыли стартеры. Левый двигатель чихнул, выбросил облачко пара и загудел – низко, басовито, наращивая обороты. Правый подхватил через секунду. Гул заполнил кабину, проник сквозь шлем, завибрировал в костях. Я почувствовал, как машина оживает – уже не просто груда металла, а зверь, готовый к прыжку.

Дядя Саша пробежался взглядом по приборам.

– Температура выхлопа – норма. Давление масла – норма. Обороты – сто процентов. Тормоза держу.

Он положил ладонь на ручку управления, чуть пошевелил ею – элероны качнулись, рули направления отозвались. Последняя проверка.

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». К взлёту готов.

– Взлёт разрешаю. Ветер на поверхности – три метра, порывы до пяти. Удачи.

– Принял.

Дядя Саша отпустил тормоза.

Су-57 дрогнул и начал разбег. Ускорение вдавило меня в кресло – мягко, но ощутимо. Стены шахты понеслись навстречу, сливаясь в серую полосу. Свет посадочных фонарей замелькал чаще, чаще – и вдруг оборвался. Мы вырвались из шахты, и серое небо распахнулось над головой.

Дядя Саша потянул ручку на себя. Нос самолёта задрался, и перегрузка навалилась по-настоящему – тело стало тяжёлым, щёки поползли вниз, шлем вжался в подголовник. Я скосил глаза вбок – земля быстро уходила вниз. Бетонная полоса, заснеженные пустыри, остовы зданий – всё сжалось в плоскую картинку, подёрнутую дымкой.

– Высота пятьдесят, – доложил я, сам не заметив, как включился в работу. – Скорость триста. Курс – по прямой.

– Принял.

Дядя Саша убрал шасси. Лёгкий толчок, стойки встали на замки, гул изменил тональность – стал тише, ровнее. Мы уходили в серую пелену облаков, и через несколько секунд земля исчезла совсем. Только серая мгла за фонарём, дрожь машины, и дыхание в наушниках – его и моё.

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». Взлёт штатный. Набираем эшелон. Приступаем к проверке систем.

– Принято. Начинайте.

Дядя Саша выровнял машину, и перегрузка отпустила. Я почувствовал, как кровь отливает от щёк, возвращается к нормальному току. За фонарём – всё та же серая мгла, подсвеченная рассеянным светом. Ни верха, ни низа, ни горизонта. Только мы и самолёт.

– Проверяю управление, – пробормотал дядя Саша в микрофон, и машина послушно качнула крыльями. Сначала плавно, потом резче – левый крен, правый, снова левый. Я следил за указателем, но больше – за ощущениями. Машина слушалась идеально, без запаздываний, без рыскания.

– Руль направления, – элероны замерли, нос вильнул влево-вправо. – Норма. Тяга – сто процентов. Давление в гидравлике – двести восемьдесят, температура – в норме.

Я переключился на связь:

– «Ноль-первый», связь устойчивая, канал чистый. Помех нет. Навигация – держу по рельефу, поправка на ветер загружена. Отклонения от маршрута – ноль.

В шлемофоне голос Кати:

– Принято. Продолжайте.

Дядя Саша снова взялся за ручку:

– Проверяю движки на переходных режимах. Сброс до семидесяти процентов… Держу. Набор до ста… Есть.

Гул двигателей менял тональность – то затихал до низкого рокота, то взвывал, вдавливая в кресло. Я фиксировал показатели, проговаривал цифры. Всё шло как по учебнику, которого я никогда не читал, но который словно был вшит прямо в голову.

– Высота шесть пятьсот. Скорость четыреста двадцать.

– Принял. Проверяю форсаж. Включение через три… две… одну.

Самолёт рванулся вперёд. Перегрузка навалилась снова – тяжелее, чем на взлёте. Серая мгла за фонарём на миг потемнела. Я вжался в кресло, но цифры на экране говорили: всё в порядке. Температура выхлопа в норме, обороты в норме, тяга расчётная.

– Форсаж штатный. Выключаю.

Рывок прекратился. Я выдохнул. Дядя Саша хмыкнул:

– Зверь, а не машина. «Ноль-первый», как слышите?

– Слышу хорошо. Продолжайте по программе.

Следующие полчаса мы гоняли самолёт в разных режимах. Проверили работу оптико-локационной станции – я наводил её на ориентиры, которые едва угадывались сквозь разрывы в облаках, и система послушно выдавала картинку, удерживала цель, моделировала захват. Проверили оружие – имитация пуска ракет прошла без сбоев, система управления огнём ответила на все запросы. Дядя Саша опробовал поведение машины на малых скоростях, на грани сваливания, и Су-57 показал себя устойчивым, предсказуемым.

Я докладывал о расходе топлива, о навигационных точках, о поправках к курсу, и с каждым докладом голос мой становился увереннее. Мандража больше не было. Только работа, только цифры, только машина и мы в ней.

Где-то на двадцатой минуте я поймал себя на том, что улыбаюсь. Мы летим. Мы действительно летим на новейшем истребителе, и он нас слушается.

Дядя Саша проверил закрылки, выпустил и убрал шасси – всё работало без замечаний. Он гонял машину по тангажу, по крену, закладывал виражи – идеально плавные, и резкие, от которых темнело в глазах. Су-57 держал всё, что ему задавали, и ни разу не дрогнул.

Когда программа была исчерпана, дядя Саша откинулся в кресле и сказал в микрофон:

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый». Программа выполнена. Машина полностью исправна. Готовы к посадке.

– «Ноль-четвертый», посадку разрешаю, – голос Кати в шлемофоне был сух и деловит. – Полоса ноль-три, ветер три метра, порывы до пяти. Захват курсового маяка подтверждаю.

– Принял, – отозвался дядя Саша.

Я склонился над навигационным дисплеем. Маяк горел ровно, уводя нас вниз по глиссаде. Су-57 начал снижение, прошивая серую мглу. За фонарём мелькали клочья облаков, и сквозь них постепенно проступала земля – заснеженные пустыри, остовы зданий, прямые линии расчищенной полосы.

– Полосу вижу, – сказал дядя Саша. – Захожу.

Он выровнял машину, выпустил шасси. Лёгкий толчок – стойки встали на замки. Я почувствовал, как изменился гул: к ровному свисту двигателей добавился низкий гул выпущенных колёс, готовых встретить бетон. Самолёт опустил нос, и земля понеслась навстречу – быстро, но плавно, словно мы соскальзывали по невидимой нити.

Касание. Толчок – мягкий, почти невесомый, – и Су-57 покатил по бетону, гася скорость. Я видел, как впереди, в конце прямой, вырастает знакомый проём шахты, подсвеченный красными аварийными лентами. Чёрный зев подземного аэродрома.

– Уходим под землю, – бросил дядя Саша, и машина, всё ещё на скорости, нырнула в бетонную пасть.

Стены сомкнулись вокруг. Гул двигателей отразился от бетона, став оглушительным, мы катились вниз по наклонной галерее, и свет посадочных фонарей мелькал мимо, как стробоскоп. Красные огни на стенах сменялись белыми, и впереди разгорался свет ангара – широкие ворота уже были открыты, заливая галерею ярким, почти дневным сиянием.

Дядя Саша мягко нажал на тормоза. Самолёт замедлился, плавно, без рывка, и замер точно в центре посадочного круга, подсвеченного разметкой. Двигатели вздохнули в последний раз и начали стихать, сбрасывая обороты до низкого, затихающего свиста.

Я откинулся на спинку кресла и только сейчас почувствовал, как с плеч спадает напряжение – словно снял тяжёлый рюкзак после долгого маршрута. Пальцы, сжимавшие подлокотники, разжались. В шлеме стало тихо, только далёкий шум вентиляции и наше дыхание.

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвертый», – сказал дядя Саша. – Посадка выполнена. Машина на базе. Глушу двигатели.

Фонарь кабины пополз вверх, впуская в кабину сухой, прохладный воздух ангара. Я отстегнул замок шлема, стянул его с головы и провёл ладонью по мокрым волосам. Дядя Саша в переднем кресле сделал то же самое, и его седая шевелюра встала дыбом, как у взъерошенного воробья.

К самолёту уже спешили техники. Трое в таких же тёмных комбинезонах, что и у «чёрных», только без масок – обычные мужики с сосредоточенными лицами. Один катил стремянку, второй тянул кабель заземления, третий тащил толстый жгут шлангов, которые волочились за ним по бетону, как змеиные хвосты.

Стремянка мягко ткнулась в борт. Я первым перекинул ногу через край кабины, нащупал ступеньку, спустился. Ноги после перегрузок были ватные, колени слегка дрожали. Дядя Саша слез следом, крякнул, упёршись ладонью в поясницу.

Техники уже облепили машину. Один подсоединял заземление к гнезду на стойке шасси – сухо щёлкнул фиксатор, и тонкий провод повис дугой. Второй открыл лючок диагностического разъёма и подключал кабель, третий возился с заправочными шлангами, накручивая переходник на горловину бака. Никто не говорил ни слова – работали молча, быстро, без единого лишнего движения.

Подошла Катя. В руках у неё был планшет в защитном чехле, она на ходу пробежалась пальцем по экрану, что-то отметила. Подняла глаза на нас.

– Ну, как машина?

Дядя Саша повернулся к Су-57, который теперь облепили техники, и хмыкнул.

– Восторг.

– Хорошо. Значит, пора готовиться к настоящему вылету.

Я переглянулся с дядей Сашей. Пробный вылет только что закончился, а настоящий, похоже, был уже на подходе.

Катя кивнула в сторону выхода из ангара.

– Идёмте. Покажу, где разместиться.

Мы с дядей Сашей переглянулись и двинулись за ней. Техники уже закатывали Су-57 в отдельный бокс, и гул сервоприводов смешивался с шумом вентиляции. Мы вышли из главного зала в боковой коридор – такой же бетонный, освещённый тусклыми лампами, с кабельными трассами под потолком и маркировкой на стенах. Коридор петлял, уходил чуть вниз, миновал несколько гермодверей с массивными колёсными запорами. Катя шла быстро, уверенно – видно было, что она здесь каждый угол знает.

Наконец она остановилась у одной из дверей – обычной, металлической, без маркировки, только номер «12», выведенный трафаретом.

– Ваш кубрик. Располагайтесь.

Я толкнул дверь. Кубрик оказался именно таким, каким я его и представлял – спартанским до аскетизма. Две койки у стен, заправленные серым бельём без единой складки. Тумбочка между ними, на ней – лампа с металлическим абажуром. У дальней стены – узкий стол с двумя табуретами и маленький шкаф для одежды. Пол – шершавый бетон, крашенный серой краской. Под потолком гудела вентиляционная решётка, гоняя сухой воздух. Ничего лишнего. Только функционал.

Дядя Саша вошёл, огляделся, хмыкнул:

– Неплохо.

Он сразу сел на койку, стащил берцы, вытянул ноги. Я последовал его примеру. Ноги гудели. Спина ныла после кресла. Но внутри было странное, почти забытое чувство – удовлетворение.

Дверь открылась без стука. Вошёл молодой парень в облегающем комбинезоне. В руках он держал поднос. Молча поставил его на стол, развернулся и вышел, так же беззвучно, как и появился.

На подносе дымились две глубокие миски с чем-то похожим на густую кашу с кусками мяса, лежали ломти серого хлеба на алюминиевой тарелке, две кружки с горячим чаем и мисочка с сахаром.

Дядя Саша уже пододвинул табурет, взял ложку, поднял перед собой как рюмку.

– Ну, за удачный пробный.

Я согласился, повторив его жест.

– Давай.