Текст книги "Чужие степи - часть двенадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Спирт, что ль?

– Ага.

Я чуть пригубил. Вообще не любитель, спирт я тем более не переносил. Но сейчас понимал – надо. Не для сугрева, так хоть для успокоения. Ну или хрен знает чего. В общем, хлебнул немного. Обожгло, но провалилось. Передал флягу дяде Саше. Тот отпил, вернул обратно. Я приложился снова. И так – пока не во фляге не перестало булькать.

Но спирт не брал. Мы сидели в полумраке разгромленной квартиры, и молчали. А потом – неожиданно, словно прорвав какую-то заслонку в мозгу, – нахлынули воспоминания. Первый день. Тот, с которого всё началось.

Я помнил его до мельчайших деталей. Холодное мартовское утро, пустота в кране вместо привычного журчания воды. «Опять насос…» – обречённо подумал я тогда, ещё не зная, что никакого насоса больше нет. Что нет больше ничего – ни электричества, ни связи, ни привычного мира за околицей. Помнил, как одевался в темноте, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить домашних. Как вышел на улицу, кутаясь в куртку, и отметил про себя, что погодка совсем не весенняя – холодно, сыро, промозгло. «Ладно, скоро растает, и будем ругать жару…» – подумал я тогда.

Щелчок брелока сигнализации прозвучал в той тишине непривычно громко. «Выбраться бы только из колхоза…» – подумал я тогда, глядя на раскисшую, покрытую снежной кашей дорогу.

Выбраться не удалось. Дорога обрывалась. Просто заканчивалась неровным краем асфальта, за которым начиналась пустота. Ни трассы, ни лесополосы, ни столбов ЛЭП. Только бескрайняя, затянутая дымкой позёмки серая равнина, уходящая к странно пустому горизонту. Я помнил, как стоял там, у края, и мозг отказывался обрабатывать картинку. Помнил капитана ДПС с неестественно бледным лицом. Помнил мужика в «Патриоте», протянувшего мне фляжку с самогоном. Помнил, как вернулся домой, как топил старую голландку, как запускал с соседом генератор, как сын принёс невиданный улов с реки.

Тогда я был другим. Обычным мужиком из деревни. У меня были планы, заботы, мелкие радости и мелкие неприятности. Я ругал власти, мечтал поменять машину, переживал из-за урожая. Я был жив. Я чувствовал. Тот человек испугался бы, увидев меня нынешнего. Он бы не поверил, что я – это он.

А я смотрел на него, того, первого, и не чувствовал почти ничего. Только лёгкую, едва уловимую грусть. Как по старой фотографии, найденной в чужом альбоме. Вроде бы лицо знакомое, а кто это – уже и не вспомнить. Тот Василий умер в тот самый день, когда дорога оборвалась в пустоту. Или чуть позже. Или не умер, а просто истаял, растворился в череде боёв, переходов, смертей и воскрешений. Остался только я. Тот, кто торчит сейчас в пустой квартире и смотрит на грейдер.

Я перевёл взгляд на дядю Сашу. Он сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок. Фляга валялась у его ног, пустая. За окном, в сером сумраке, по-прежнему не было ни души. Только Су-57, застывший на дороге, ждал своего часа. Или не ждал. Кто его знает.

Ещё спустя какое-то время мы перекусили. В отличие от той безвкусицы, что была там, в бункере, НЗ оказался вполне съедобен. Четыре банки тушёнки со вкусом настоящего мяса, галеты, порошковый напиток, шоколад, кофе. Всё явно не местное. После трапезы привычно закурили, благо недостатка в куреве не было.

Дядя Саша спросил неожиданно:

– А ты, Вась, помнишь на проспекте Мира гостиницу «Урал»?

Я даже опешил от такого вопроса.

– В смысле? – переспросил я.

– Да в прямом. Гостиницу помнишь?

Я задумался. Да, гостиницу я помнил. Старое здание, годов пятидесятых, красивое такое, рядом фонтан.

– При чём тут гостиница?

– А там напротив пельменная была, ещё тогда, в Союзе. Зайду, бывало. Закажу двойную пельмешек, чебурек и полста грамм. Вкусно-о…

Я помолчал немного, спросил:

– Ты к чему это?

Дядя Саша хмыкнул неопределённо:

– Да так, ни к чему. Пельмени вкусные просто…

Я не ответил. Пельмени так пельмени. Мы сидели в темноте, думая каждый о своём, а за окном сгущались сумерки, затягивая этот мертвый мир в такую же мертвую черноту.

Глава 23

Ночь прошла спокойно. За стенами не слышно было ни посторонних звуков, ни вообще ничего. Внутри только храп дяди Саши, что удивляло. Ведь он, обычно очень ответственный, даже скрупулёзный, в этот раз на предложение разделить дежурства отмахнулся:

– Спи. Он присмотрит.

Я спросил – кто «он»? Но ответа не дождался, дядя Саша то ли не услышал, то ли проигнорировал., а вскоре и вообще задремал, развалившись на половинке дивана.

Я же не спал. Думал, вспоминал. Пытался нащупать в памяти что-то, что помогло бы сейчас. Когда-то один умный человек сказал: если хочешь знать будущее, ищи ответы в прошлом. Я искал. Перебирал какие-то обрывки, фрагменты воспоминаний. Но как ни пыжился, ответы не находились. Только вереница лиц, голоса, выстрелы, вспышки. Всё смешалось в один бесконечный, дурной, наяву, сон.

А потом рассвело. Я даже не заметил в какой момент, просто внезапно обратил внимание что вокруг стало светло. Дяде Саше свет не мешал, он ещё дрых, похрапывая, и я решил согреть воду. Достал котелок из рюкзака, вышел в подъезд, оттуда по лестнице на крышу. Снег здесь был более-менее чистый, хоть и хорошенько слежавшийся. Я набрал полный котелок, утрамбовал, вернулся и, использовав пару таблеток сухого горючего, вскипятил воду. Стаканов не было, поэтому кофе развёл прямо в котелке.

Пока пил, проснулся дядя Саша. Потянулся, проморгался, сел. Я протянул ему котелок. Он кивнул, взял, хлебнул, вытер губы.

– Спасибо.

– На здоровье.

Собрались быстро. Благо из вещей – рюкзак да оружие. Вышли, и дядя Саша сразу взял курс на самолёт. Я шёл сзади и молчал, прекрасно понимая, что это не кукурузник и шанс, что пятьдесят седьмой удастся починить, минимален. У такой машины множество дублирующих систем, и если потухло всё сразу – значит, поломка серьёзная. Но предложить что-то другое не мог. Просто потому что не знал, что.

У самолёта дядя Саша остановился, задрав голову. Кое-как вскарабкался в кабину – я подсадил его, сам бы он ни в жизнь не залез. И дождавшись когда он сядет в кресло, отошёл в сторону, закурил, глядя, как он там возится. Он что-то нажимал, переключал – по лицу было видно, что ничего не выходит.

И вдруг – знакомый звук оживающего двигателя. Мгновение – и вспыхнули огни на крыльях. Из сопел вырвалось облачко сизого дыма, и движки, чихнув, заработали – сначала один, потом второй. Я замер с сигаретой в руке. Дядя Саша поднял голову, посмотрел на меня, приглашая в кабину. Задерживаться я не стал, просто выкинул окурок в снег, и применив всю свою изобретательность, забрался в своё кресло. Фонарь, с мягким шипением, закрылся, герметизируясь.

Поднявшись в воздух – а взлёт прошёл почти штатно, только тряхануло немного на разбеге, – мы взяли курс на базу, но уже через десять минут ожил дисплей радиационного контроля.

Сначала просто поменялся цвет индикатора в углу экрана – с зелёного на жёлтый. Потом пошли цифры. Мощность дозы росла очень быстро. Пятьдесят микрорентген в час, сто, двести. Я молча смотрел, как цифры ползут вверх, переваливая за отметку, после которой система начинает бить тревогу. Ещё минута – и по кабине разнёсся прерывистый зуммер, а на лобовом стекле вспыхнул красный символ радиационной опасности.

– Что там? – спросил дядя Саша, не оборачиваясь.

– Фон растёт, – ответил я, вглядываясь в показания. – Тысяча двести и продолжает подниматься. Мы входим в облако.

Он ничего не сказал. Только чуть довернул ручку, пытаясь обойти зону заражения. Но облако было огромным – серая пелена за бортом не редела, а становилась гуще, плотнее, будто мы ныряли в грязную воду. Счётчик щёлкал всё чаще, сливаясь в сплошной треск. Две тысячи. Три. Пять. Мы шли вслепую, в радиоактивной мгле, и выхода из неё пока видно не было.

Дядя Саша нажал тангенту:

– «Ноль-первый», я «Ноль-четвёртый». Как слышите?

В ответ только шипение. Даже не шипение – насыщенный треск, какой бывает, когда эфир забит помехами под завязку. Он переключил канал, потом ещё один, ещё. Ничего. Только всё тот же треск и редкие, искажённые обрывки, в которых не угадывалось ни слова.

– Глухо, – сказал я. – Похоже, облако экранирует.

Мы шли в серой мгле ещё несколько минут, в течении которых Дядя Саша продолжал вызывать, но бестолку. До точки оставалось рукой подать, только когда мы снизились, базы – там где она должна быть, не было.

На месте подземного аэродрома зиял огромный кратер. Ровный, почти идеально круглый, с оплавленными, спекшимися в стекло краями. Снег вокруг выгорел на тысячи метров, обнажив чёрную землю. Ни ангаров, ни шахты, ни командного центра. Только воронка радиусом в полкилометра, из которой ещё поднимался слабый, едва заметный пар.

Дядя Саша выровнял машину. Я слышал его дыхание в шлемофоне, он был на взводе, но ничего не сказал. Просто заложил вираж над кратером – круг, второй – и, не дождавшись ни команды, ни совета, лёг на обратный курс.

Но оно и не удивительно. Вариантов у нас не много. Точнее всего один – туда, где мы уже садили машину. А после думать, как быть дальше. Я глянул на указатель топлива. Сейчас оставалось около восьми тонн, – можно еще полетать, жаль что некуда.

Понимая, что садиться на грейдер небезопасно – слишком открытое место, просматриваемое со всех сторон, – но так же понимая, что если никто не пришёл в прошлый раз, значит, городок пуст, во всяком случае корпов и иже с ними там нет, мы прошлись над окрестностями, выбирая более укромный уголок. Такой нашёлся неподалёку – отрезок чистого, даже толком не заснеженного асфальта, упирающийся в какие-то боксы типа автопарка, о чём говорили сгоревшие остовы автобусов вдоль забора.

Дядя Саша заложил круг, снижаясь. Я видел, как он прикидывает длину полосы, оценивает заход. Асфальт был старый, в трещинах, но ровный – без ям, без завалов. С одной стороны – бетонный забор автопарка, с другой – пустырь, занесённый снегом. Ветер слабый, встречный. То, что надо.

Он выпустил шасси одновременно с вхождением закрылок в посадочное положение. Машина клюнула носом, заходя на глиссаду. Я смотрел, как приближается асфальт, косясь на счетчик скорости – триста, двести пятьдесят, двести.

Касание вышло мягче, чем на грейдере. Колёса чиркнули по бетону, машина чуть подпрыгнула и осела, гася скорость. Дядя Саша сбросил обороты, и мы покатились к боксам, поднимая лёгкую снежную пыль. Он мягко нажал на тормоза, и Су-57 замер в тени сгоревших автобусов, не доехав до ворот крайнего бокса пятидесяти метров.

Не сказать чтобы укрытие было прямо надёжным. Если будут искать – найдут. Но случайно заметить – вряд ли. Самолёт серый, как и всё вокруг. Словно даже камуфляж ему подбирали специально, под бесцветие ядерной зимы.

Из кабины выходить не спешили. Снаружи было холодно, да и смысл? Поговорить и всё обмозговать можно и здесь. Дядя Саша отстегнул шлем, положил на колени. Я снял свой, пристроил на приборную панель. В кабине было тепло, тихо, только вентиляция едва слышно шелестела, гоняя сухой воздух. За фонарём – серый день, серый асфальт, серые руины. Даже тени – и те серые. Мы сидели в креслах, как в комнате отдыха, и смотрели на мир через бронестекло. Мир молчал. Мы тоже.

Прошло полчаса. Я поглядывал на часы – стрелки ползли едва заметно. Апатия не отступала. Сидели молча, каждый думал о своём.

– Посмотри, что загружено, – сказал вдруг дядя Саша. – Может, есть ещё запасные базы, или аэродромы подскока. Должно же быть хоть что-то.

Я потянулся к сенсору, пробежался по меню. Навигационная система Су-57, даже в пассивном режиме, хранила в памяти огромный массив данных. Я открыл список загруженных карт. Пакетов было много – явно заливали с запасом, на все случаи.

Первой шла стандартная полётная карта региона – та, по которой мы летали. Масштаб мелкий, но все крупные объекты отмечены. Дальше – детальные схемы аэродромов и посадочных площадок. Я пролистнул: база Корпорации, несколько военных аэродромов, гражданские аэропорты. Почти все – с пометкой «уничтожен» или «повреждён».

Третьим пунктом – старая довоенная карта местности из тех что используют геодезисты и строители. На ней были отмечены не только аэродромы, но и заводы, склады, транспортные узлы, линии электропередач. Я увеличил масштаб, провёл пальцем по маршруту. Городок, где мы сейчас сидели, на карте был обозначен как «ПГТ Петровское». Километрах в ста двадцати к северо-западу от него темнел значок промышленной зоны – что-то вроде комбината или шахты.

Четвёртый пакет – карта объектов ПВО, давным-давно устаревшая, и неактуальная. Пятый – навигационные точки и маяки. Шестой – и тут я задержал взгляд – был подписан коротко и прямо: «Запасные базы». Я открыл его. Список координат. Шесть точек, разбросанных по всему региону. Две из них были помечены как «активные» – но обе уже уничтожены, одну мы видели своими глазами. Третья значилась как «законсервированная», четвёртая – «резервная». Без подробностей, без пометок о состоянии. Просто координаты и позывной. Я ткнул в «резервную». Система послушно развернула карту и проложила маршрут – около четырёхсот километров на северо-восток. Топлива хватало с запасом.

– Есть одна, – сказал я. – В четырехстах километрах, но тоже не факт что цела.

– Не факт, – согласился дядя Саша. – Но других вариантов нет.

Мы подлетели к цели через сорок минут. Я ещё издали, по карте, прикидывал – вроде всё чисто. Но когда снизились и прошли над точкой, стало очевидно: ловить тут нечего. На месте резервной базы чернела воронка – старая, заплывшая снегом, но вполне узнаваемая. Ни ангаров, ни полосы, ни намёка на жизнь.

Дядя Саша молча выровнял машину, ожидая указаний. Я переключился на следующую точку в списке. Пятая в перечне, с пометкой «законсервированная». До неё – ещё пятьсот километров. Если и там пустышка – всё. Дальше пешком.

– Курс – ноль-семь-ноль, – сказал я. – Пятьсот вёрст. Но горючки на обратный путь не хватит.

– Понял.

Летели молча. Я смотрел на указатель топлива – восемь тонн таяли на глазах. Пятьсот туда, и потом искать где приземлиться. На край – катапультирование.

Но база оказалась живой. Я понял это за сто километров до подлёта, когда в шлемофоне вдруг щёлкнуло, и сквозь привычный треск помех пробился сигнал. Ровный, ритмичный – морзянка, автоматический маяк. Компьютер опознал его мгновенно: приводная радиостанция, курсовой маяк. Она работала. Кто-то поддерживал её в рабочем состоянии.

– «База резерв», я «Ноль-четвертый», – произнёс я в эфир на всякий случай. И замер.

Тишина. Потом – снова щелчок. И ровный, лишённый эмоций голос, явно синтезированный:

– «Ноль-четвёртый», база «Северная». Опознаны. Посадку разрешаю. Полоса ноль-два, ветер три метра.

Дядя Саша хмыкнул:

– Автоматика. Но уже хлеб.

Мы пошли на снижение. Впереди, среди заснеженных холмов, проступали очертания базы – не такой, как прежняя, попроще. Старая бетонка, расчищенная от снега, и пара ангаров, вросших в землю. И никаких признаков жизни.

Дядя Саша выпустил шасси, машина мягко клюнула носом, заходя на глиссаду. Я смотрел на приближающуюся полосу – бетон старый, в трещинах, но ровный, без выбоин. Кто-то поддерживал его в порядке. Автоматика или люди – непонятно, но полоса была чистой, хоть и не бросалась в глаза.

Касание вышло жёстче, чем на грейдере, – бетон здесь был грубее, с заплатками, и на стыках плит машину несколько раз тряхнуло. Дядя Саша сбросил обороты, поднял тормозные щитки, и мы покатились к концу полосы, поднимая за собой лёгкую снежную пыль.

В конце бетонки, у самого склона холма, темнел въезд в подземный ангар. Ворота были открыты – массивные стальные створки, раздвинутые ровно на ширину крыльев. За ними угадывался широкий пандус, уходящий под землю, подсвеченный тусклыми аварийными лентами. Дядя Саша плавно довернул ручку, и мы зарулили прямо в этот зев, ныряя в полумрак.

Пандус был коротким – метров пятьдесят, не больше. Мы скатились вниз, и за нами мягко сомкнулись створки ворот. Здесь, внутри, было темно, только аварийные лампы вдоль стен отбрасывали красноватый свет на бетонный пол.

Дядя Саша заглушил двигатели. Я отстегнул шлем, прислушался. Где-то глубоко, за стенами, мерно гудел генератор.

Мы выбрались без стремянки – дядя Саша первым, я следом, цепляясь за выступающие панели обшивки. Вокруг – ни души.

Огляделись, и двинулись вглубь. Первая же дверь открылась перед нами автоматически – створки разъехались с тихим шипением, стоило только приблизиться. Я удивился: никаких ключей, никаких кодов, никакой охраны. Просто подходишь – и тебя пропускают, будто ждали. Или будто здесь всё равно, кто ты. За первой дверью оказался короткий коридор, за второй – лестница, за третьей – ещё один коридор. Все двери срабатывали одинаково: бесшумно и послушно.

Центр управления мы нашли минут через пять. Он был раза в четыре меньше прежнего – небольшой зал без единого человека. Вдоль стен – два ряда мониторов, все включённые, все что-то показывали: карты, графики, схемы, телеметрию. Под потолком мерно гудела вентиляция, гоняя сухой, стерильный воздух. Ни пылинки, ни соринки на полу. Помещение выглядело так, будто его только что вылизали до блеска.

Я сел за пульт и пальцы сами легли на клавиши, вспоминая то, чего я никогда не знал. Пара движений – и на центральный экран вывелась сводка. База «Северная». Полностью автоматическая. Рассчитана на два самолёта. Экипаж – ноль. Обслуживание – дистанционное, через защищённый канал. Состояние – законсервирована, но все системы в норме. Топливо в хранилище – сто тридцать тысяч литров. Боекомплект – стандартный. Водоснабжение – артезианская скважина. Пищевые концентраты – склад № 2.

Дядя Саша за спиной хмыкнул:

– Сильно.

Я продолжил изучать компьютер. Пальцы сами бегали по клавишам, вытаскивая на экран то одно, то другое. Выходило что база стояла в режиме автомата, и мы тут первые посетители за три года. Нашёл план базы. Она оказалась небольшой – компактный подземный объект, врезанный в холм. Кроме центра управления – десяток помещений: жилые кубрики, столовая, склад, технические отсеки.

– Где тут пожрать можно? – поинтересовался дядя Саша, заглядывая через плечо.

Я пробежался по плану, ткнул в квадрат с надписью «Столовая».

– Туда.

Мы вышли из центра управления и двинулись по коридору. Столовая нашлась быстро – небольшой зал на десяток посадочных мест, с пластиковыми столами и табуретами, привинченными к полу. Такой же стерильный, как и всё здесь. Ни пыли, ни запаха, ни еды.

Склад нашли по тому же плану. Дверь открылась автоматически, и внутри мы обнаружили настоящие закрома: стеллажи до потолка, заставленные консервными банками, пакетами с концентратами, сублимированными смесями. Тушёнка, каши, супы, овощные смеси, даже компот в порошке. Всё маркировано, аккуратно расставлено по категориям.

Не скромничая, взяли по несколько банок и пакетов, бутылку спирта, и вернулись в столовую. Там, за раздаточной стойкой, нашёлся разогрев – индукционная плита, встроенная прямо в металлическую поверхность. Посуда обнаружилась в шкафчике. Я достал сковороду, дядя Саша вывалил на неё сразу четыре банки тушенки, поставил на плиту, и еще пару минут ворчал, пытаясь разобраться в управлении.

Когда еда разогрелась, мы сели за ближайший из двух стол.

Разлили по стаканам спирт, выпили словно лекарство. Закусили тушёнкой, заели галетами.

– Что дальше? – спросил я.

Дядя Саша вытер губы рукавом:

– Как планировали. Задача же прежней осталась?

Я задумался. Задача-то осталась. Но как её выполнять? Там, на прежней базе, нам говорили: лети туда, делай то. А тут – что? Судя по тому что удалось «выпытать» у компьютера: никаких возможностей для разведки здесь нет. База была убежищем, складом, местом, где можно пересидеть и не более.

– Никакой информации у нас не будет, – сказал я вслух. – Каждый вылет – наугад.

Дядя Саша откинулся на спинку стула, достал сигарету, закурил. Выпустил дым в вентиляционную решётку.

– Ну, не впервой. Разберёмся.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Я кивнул, хотя уверенности его не разделял, но думать об этом не хотел. Первым делом – отдохнуть, отоспаться. А там уж и решать как дальше быть.

Глава 24

Три следующих дня на базе мы провели в относительном бездействии. Отсыпались, отъедались, приводили себя и машину в порядок, изучали все что могли «достать» из компьютера. Я никогда не был силен в общении с этой технологичной железкой, но сейчас, роясь в «мозгах» базы, чувствовал себя как рыба в воде. Хотя сказать что нашлось что-то путное, не мог. Так, по мелочи. Система следила за техническим состоянием оборудования, но внешний мир – за исключением небольшого радиуса, оборудованного датчиками и камерами, для неё не существовал.

На четвёртый день, когда я в очередной раз перелистывал страницы меню, ожил сигнал с периметра, тихий, прерывистый зуммер. Я вызвал на экран схему внешних датчиков. Движение в восточном секторе, несколько тепловых сигнатур.

– У нас гости, – бросил я в микрофон внутренней связи.

Дядя Саша явился через минуту с автоматом наперевес.

– Корпы?

– Да хрен их знает.

Тепловизор показывал шесть меток – они брели цепочкой, часто останавливались, явно помогали кому-то идти.

Конечно, делать какие-то выводы по тепловым пятнам не стали, дожидаясь когда они войдут в зону действия обычной камеры.

Дождались.

Шесть человек, все с оружием, двое перевязанных. Шли, проваливаясь в снег, поддерживая раненых.

Дядя Саша долго всматривался, потом выдохнул:

– Наши. Точно тебе говорю. Вон, глянь, у одного – тельник под бушлатом. И автомат – АКСУ, видал? Корпы такие не таскают.

Действительно, из-под расстёгнутого ворота одного из гостей виднелись полоски тельняшки, а на плече висел укороченный автомат с характерным складным прикладом. У корпов таких не было. Они предпочитали американские М4 и немецкие G36.

– И обувь, – добавил я, вглядываясь в картинку. – Берцы армейские, старого образца. Вряд ли бы корпы стали носить такое старье.

Через час они доковыляли до ворот.

Мы встретили их у въезда в ангар – шестерых оборванных, измождённых людей. Двое были ранены: у одного перевязанная рука, второй висел на плечах товарищей, едва переставляя ноги.

Старший – седой, жилистый мужик с перебитым носом – долго смотрел на нас, потом спросил.

– Не откажете в гостеприимстве?

Так на базе появились новые люди.

Их история была короткой и обычной для этого мира. Сами они с разгромлённого аэродрома «Южный». Удар по нему был нанесён не ядерный, но сути это не меняло. Эскадрилья Ф-15Е отбомбилась, сравняв всё с землёй за полчаса.

Эти шестеро выжили только потому, что в момент атаки были на выезде – ремонтировали дальний приводной маяк. Когда они вернулись, аэродрома уже не существовало. С тех пор – пешком, через снега, без связи, без еды. Увидели наш самолёт на заходе и шли на этот квадрат, надеясь, что здесь есть хоть что-то.

Старший – его звали Глеб – оказался штурманом. Когда я сказал, что мы ищем способ добраться до центрального штаба корпорации – про то, что мы охотимся на Ковчег, я умолчал, сообщив только, что хотим поквитаться за своих, за тех, на кого скинули ядерную бомбу, – штурман ответил, что, возможно, знает, где это.

Он подошёл к пульту, склонился над картой, которую я вывел на экран, и ткнул пальцем в точку далеко на востоке.

– Вот здесь. Старый военный аэродром ещё советской постройки.

– Откуда знаешь? – спросил дядя Саша.

Глеб криво усмехнулся:

– Стреляли…

Я хмыкнул, оценив отсылку.

Сутки ушли на отдых и приведение себя в порядок, после чего, к вечеру следующего дня, посвежевшие и собранные, все собрались в центре управления.

Глеб стоял у карты, развёрнутой на весь экран. Он уже не выглядел загнанным – выспался, переоделся в чистое, найденное на складе. Даже перебитый нос, казалось, заживать начал.

– Здесь – пальцем он показал точку на карте где находился старый советский аэродром, а ныне предполагаемое логово Ковчега. – ПВО очень плотное – «Пэтриоты» стоят по периметру, радары через каждые полсотни километров, истребители в воздухе круглосуточно. Но с одной стороны рельеф такой, – сдвинул он палец, – что радары слепнут. Если идти на предельно малой, прижимаясь к склонам, можно подойти незамеченным. Не вплотную, конечно, но достаточно близко. Километров на двадцать-тридцать.

Он выпрямился и обвёл нас взглядом.

– А вот уйти потом – это уже большой вопрос. После удара они поднимут всё, что летает. Выставят заслон на обратном маршруте. Шанс подойти незамеченным – процентов двадцать. Шанс уйти… – он помолчал, – сами считайте. Разведка у них работает, связь между батареями мгновенная. Через пять секунд как вас засекут, всё небо в том квадрате будет закрыто.

Дядя Саша закурил, выпустил дым в вентиляцию.

– И что предлагаешь? Не лезть?

– Предлагаю думать, – жёстко ответил Глеб. – Прежде чем лезть. Потому что вот так, с наскока, вы ничего не сделаете. Ну подойдёте. Пустите пару ракет. Может, даже попадёте куда-нибудь. А дальше что?

Действительно, что дальше? – подумал я. Куда бить? Если постройка ещё советская и её выбрали для своего центра, значит, основное – под землёй. Бетон, сталь, многометровые перекрытия. Ракетой такое не взять. Да и цель какая? Где именно находится Ковчег? В каком отсеке, в каком бункере? И находится ли вообще? Может, его уже и след простыл, а мы тут планируем самоубийственный рейд. Задачка с десятком звёздочек.

Я молчал. Глеб молчал. Дядя Саша затушил сигарету о край пепельницы, выдохнул остатки дыма и подытожил:

– План – говно.

Никто не возразил. Потому что это было правдой.

В итоге решили вернуться к идее Артёма, то есть к свободной охоте. Бить конвои, срывать снабжение, жечь транспортники. Не ради ущерба как такового, а ради того, чтобы заставить Ковчег высунуться. И хотя я, на самом деле, не очень верил в то что это когда-нибудь случится, но ввиду отсутствия других вариантов, поддержал, всё же надеясь где-то в глубине души что в итоге мы его достанем, и он вылезет сам.

Глеб с ходу накидал несколько маршрутов по которым корпы обычно водили транспорты, особенно указав места где они могли быть без прикрытия. Вылет назначили на раннее утро – когда уже светает, но видимость ещё никакая, и радары противника дают сбои на границе слоёв.

Подъём – в четыре. Умывание, завтрак, ангар. Су-57 стоял на платформе, полностью заправленный, с полным боекомплектом – восемь ракет и пушка. Мы с дядей Сашей поднялись по стремянке, я нырнул в заднее кресло, дядя Саша – вперед. Шлем, колпак, проверка систем.

Платформа дрогнула. Ворота ангара разъехались, открывая бетонный пандус и серый рассвет за ним. Загудели двигатели, машина выкатилась на полосу. В наушниках – голос Глеба из центра управления:

– «Ноль-четвёртый», ветер три метра, полоса сухая. Маршрут загружен. Старт разрешаю.

– Принял, – отозвался дядя Саша.

Ускорение вдавило в кресло, но уже привычно – тело знало, чего ждать. Машина оторвалась от полосы мягко, без рывка, и ушла в серую мглу. Мы не стали набирать эшелон – сразу легли на курс, прижимаясь к верхней кромке облаков. Впереди был квадрат, где, по данным Глеба, особенно часто проходили конвои.

Семьсот километров до точки пролетели быстро, хоть и шли в максимально скрытном режиме. Это значило, что мы не излучали ничего: радар молчал, связь молчала. Машина ориентировалась только по пассивным датчикам – инерциальная навигация с коррекцией по рельефу и редкие, как вспышки, сигналы от уцелевших наземных маяков. Мы то ползли над самой землёй, повторяя изгибы местности, то прячась в белесом тумане низких облаков. Даже двигатели работали на пониженных оборотах, экономя топливо и снижая тепловой след. Никто нас не видел. Никто не слышал. Призрак – в самом прямом смысле.

Потом набрали высоту – резко, горкой, в три секунды – и на несколько мгновений включили активный радар. Мощный луч «Белки» хлестнул по пространству, ощупывая небо на сотни километров вокруг. Четыре секунды – и мы снова нырнули в облака, выключив всё, что могло нас выдать.

Если кто и заметил этот короткий импульс, то, скорее всего, принял за аномалию – в ядерно-зимнем небе такое случалось регулярно. Радиоактивная пыль в верхних слоях атмосферы создавала помехи, ложные засветки, миражи. Операторы ПВО давно привыкли к «призракам» на экранах. Скорее всего, они просто отмахнулись от нас, решив что это очередной глюк.

Компьютер, однако, успел поймать две цели на расстоянии около ста пятидесяти километров. Судя по сигнатурам, что-то мелкое и медленное. Скорость – четыреста, четыреста пятьдесят, размер – небольшой. Не истребители точно, скорее всего что-то мелко-транспортное.

Ракеты решили не тратить, работать пушкой. Благо цель лёгкая, проблем не обещающая. Сближались быстро, но не на форсаже – экономили топливо.

Я всматривался в дисплей, потом – в оптику. Силуэты росли. Два небольших самолёта, высокопланы, с характерными обводами фюзеляжа и двумя двигателями на крыльях. Я увеличил картинку. Красно-белые полосы на хвосте. Облупленная краска. Старые, потрёпанные, но ещё живые.

– Аны, – сказал дядя Саша. – Наши.

– Точно?

– Точнее не бывает. «Двадцать шестые», курносые. Такие только у нас были.

– И что ты предлагаешь?

Он хмыкнул неопределенно, но я понял его без слов. Атаковать своих – ни за что. Лучше не сбить десяток врагов, чем одного своего по ошибке.

– И всё же, что делаем? Уходим?

– Используем как приманку, – ответил дядя Саша. – Вдруг на них кто-нибудь клюнет? Идут-то вон как смело, не прячутся.

Мы легли в дрейф, держась за облаками, и стали ждать. Два Ан-26 продолжали свой путь, не подозревая о нашем присутствии.

Через полчаса и энное количество пройденных километров на радаре появились гости. Я заметил их первым – две быстрые точки, заходящие с востока. Компьютер опознал мгновенно: F-15. Пара. Шли на сближение с транспортниками, и намерения их были неясны – то ли эскорт, то ли перехват. Выяснять не стали.

– Работаем, – бросил дядя Саша. – Первого – ракетой. Второго берём в оборот, пусть доложит своим.

Я поймал ведущего в захват. Зуммер в шлемофоне пискнул, подтверждая, что Р-73 видит цель. Дядя Саша нажал гашетку. Ракета сорвалась с пилона и ушла в серую мглу, оставляя за собой тонкий белый след. Через несколько секунд – вспышка на дисплее. Ведущий F-15 исчез, развалившись в воздухе. Пилот не катапультировался.

Ведомый рванулся в сторону, пытаясь выйти из-под удара. Дядя Саша заложил крутой вираж, перегрузка вдавила в кресло, и через минуту мы уже висели у него на хвосте. Я держал его в захвате, но ракету не пускал. Пусть боится и паникует в эфир, ведь именно этого мы и добивались.

Но пилот F-15 оказался психологически не готов. Вместо того чтобы драться или звать на помощь, он запаниковал и катапультировался. Я увидел, как от самолёта отделилась точка – кресло с пилотом. Купол парашюта раскрылся, закачался в сером небе. А сам F-15, оставшись без управления, продолжал лететь по прямой, постепенно снижаясь.