Текст книги "Струны памяти"

Автор книги: Ким Балков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

– Я пойду по обходу, – старательно отводя глаза от Ераса Колонкова, сказал Филька.

– Погоди, – попросил Ерас Колонков. И помедлив: – Тут, значит… Как бы тебе? – И разом, боясь, что не дослушает Филька, уйдет: – А если нам, значит, пригласить к себе Нюру Турянчикову? Насовсем. Пусть с нами. Зачем одной? И рыба в одиночку не ходит. Тем паче – баба…

Замолчал, опустил голову. Филька не понял сначала, а потом ему неловко стало за Ераса Колонкова. И стыдно, и обидно почему-то. Не хотел Филька, чтоб между ними еще кто-то появился, третий.

– А она привыкла, наверно, – сказал Филька.

– Не знаю, привыкла ли? – сказал Ерас Колонков. – Больно за нее. Да в хозяйстве сподручнее будет.

Сказал бы и больше, но боялся, не поверит Филька, а если и поверит, перестанет уважать: мол, на старости-то… Но разве он виноват, Ерас Колонков, что так получилось. И сам не думал – не гадал. Может, это и есть вторая весна, поздняя?

Умоляюще посмотрел на племяша:

– Слышь…

У Фильки мурашки по коже… До того жалко стало Ераса Колонкова. Враз все вспомнилось: и как по лесу бродяжили с утра до вечера, и как облепиховому разметью вместе радовались… И Филька сказал:

– Смотри, дядь… Я тебе не перечу, – и торопливо добавил: – Ну, я пойду. Погляжу.

– Ладно, – сказал повеселевшим голосом Ерас Колонков.

29

Ехэ-горхонцы улыбались. Занятые, не склонные особенно к веселью, а улыбались. Напрочь позабылось все остальное. Услышали вчера от председателя поссовета, который проводил собрание домовладельцев.

– Ерас Колонков женился.

Услышали – не поверили:

– Не может того быть!

– Все может быть, – лаконично заявил председатель поссовета.

– Он на это не пойдет. У него зарок… – не соглашались ехэ-горхонцы.

– Зарок на глазок. А коль поточней прикинуть?

– Не пойдет, – стояли на своем ехэ-горхонцы.

– Вы мне?.. – обиделся председатель поссовета. – Да я вам бумагу, раз такое дело…

Поверили. Тем более что кто-то видел, как Нюра Турянчикова переносила свои пожитки в дом лесника Ераса.

Бабы ворчали: «Наскучался без женского тепла. Потянуло…» Но ворчали без злобы, скорее для порядка, а в уме держали: «И правильно. Мужчина он крепкий, хоть и чудаковатый. Стоящий. Небось он придумал бассейн. Не кто-то… Он». Мужики сходились на одном: «И ловок! Кого отхватил-то? Продавщицу! Вот уж знает, где стопорнуть. Ай да Ерас! Жаль, не тумкали, что и он тоже… Думали, так себе. А он… И дур этих, колонковских, по боку. Ловок!»

Проходили мимо дома Ераса Колонкова, норовя заглянуть сквозь щелястый забор. Но Нюры Турянчиковой в тот день никто не видел. Решили: «В доме порядок наводит. И понятно. Женщина».

Это событие как-то незаметно приблизило к ним лесника Ераса, сделало его понятнее. «А чего ж? И он, как все…»

Вечером вышел спор.

– А я говорю, давно их тянуло друг к другу.

– Они тебе что, изъяснялись?

– Сама видела.

– Однако и гляделки у тебя – за версту определят.

Но спор был несердитый, между делом. Кто-то предложил:

– Давай к самому сходим. Разузнаем!

Рассмеялись, довольные.

30

Ехэ-горхонцы улыбались, а Мартемьян Колонков сердился. И отчего бы? Он и сам не понимал, отчего. Потешиться бы над старым дурнем: «Эк-ка, мол, приспичило, и про зарок забыл?..» Но язык не поворачивался у Мартемьяна Колонкова.

Уже давно в разгон и в стороны их пути-дороженьки, а все нет-нет да и вспомнит Мартемьян Колонков о своем бывшем дружке-приятеле, и слова его вспомнит неулыбчивые: «Я на женщинах крест поставил. До войны не женился – девахи порядочной не приглядел, а уж после войны и вовсе…»

О том зароке скоро весь поселок узнал. Вдовы, имевшие тайные виды на Ераса Колонкова, обиделись, молодые вечерок пошептались, смущенные, и забыли. А Мартемьян Колонков помнил. И про себя решил: «Я тоже. К тому ж дочурка у меня, Зиночка».

Мартемьян Колонков сидел в тени на крыльце конторки. День был пасмурный – к дождю – и ему ничего не хотелось делать, хотя работы было невпроворот. Сплав… Знал, на Болян-реке ждут его не дождутся: он должен показать, какие штабеля перво-наперво скатывать из тех, что в прошлом году не пробились из-за безводья. Знал, а не мог одолеть непонятное для него самого безразличие. Устало думал: «Как белка в колесе кручусь. Требую, ругаюсь. А если бы этого ничего не было, тогда бы что, ну, что бы у меня осталось?» С болью осознал – ничего. Лишь мысли из прошлого, мысли о Ерасе бы остались. И – Зиночка.

Сидел, ждал чего-то. Душно… Из конторки вышел Сидор Гремин. Участливо спросил:

– Что с вами?

Мартемьян Колонков обернулся, увидел Сидора Гремина, недовольно повел плечами.

– Послушай, Сидор, ты всегда такой?

– Какой?

– А черт тебя знает! Скучный, что ли? – сказал Мартемьян Колонков. – Никогда не обозлишься, а делаешь по-своему. Хотя б в тот раз, я Лешку на сплав привез, а ты его в лес утортал.

– Да-к надо было. На делянах людей недохват.

– Надо было… – передразнил Мартемьян Колонков.

– Да, надо, – угрюмо повторил Сидор Гремин.

Он видел: что-то происходило с начальником лесопункта и хотел бы помочь ему. Но не знал, как…

– А ты не серчай на меня, – сказал Мартемьян Колонков. – И сам не пойму, какая меня муха укусила. Но это ерунда – пройдет.

– Конечно, пройдет, – обрадованно сказал Сидор Гремин. – Со всяким бывает. И со мной – тоже…

В прошлый, к примеру, раз, когда Ерас Колонков с племянником защищал забереги, я подошел к ним, попросил: «Помогите. Людей недохват». Да где там! Нехорошо поглядел на меня Ерас, и закипела во мне обида. Ну, думаю, что за люди… Без уважения. Видно, правильно вы говорили, кто успел, тот и…

– Брось, затрындил. Иль понравилось? – сердито перебил технорука Мартемьян Колонков. Сказал: – А все же Лешку ты прогони обратно, на сплав.

К конторке подкатил газик. Капот отливает зеленоватой краской. На узкой подножке – слипшиеся ошметки грязи. «Кто бы?» – Мартемьян Колонков вскинул голову, разглядывая плотного коренастого мужчину с румяным, не тронутым загаром бабьим лицом.

– Здрасте, – ласково сказал мужчина. И, услышав осторожное «здрасте», – спросил: – У себя начальник?

– А вот он, – сказал Сидор Гремин, поведя подбородком в сторону Мартемьяна Колонкова.

– Вы и будете начальник?

– Оглох? – буркнул Мартемьян Колонков. – Он же тебе сказал.

Ласковость у мужчины как рукой сняло. Пуще прежнего зарумянились щеки. Глазки забегали. «Обиделся, – удовлетворенно подумал Мартемьян Колонков. – И хорошо…»

– Я из лесничества. Для отвода делян.

– Каких делян? – не понял Мартемьян Колонков.

Забыл? Да. Но вот вспомнил. Поднялся с крыльца, размял плечи, живо представилось хмурое лицо Ераса Колонкова. Нерешительно сказал:

– Я занят. Иди с ними. Это – технорук. Он в курсе.

Прошел мимо опешившего Сидора Гремина в конторку.

31

Солнце еще не успело нагреть землю, и за кронами деревьев было свежо и прохладно.

Вышли на тропку, пробитую в кустарнике. Ивняк стелется над землею. Зиночка (она шла впереди) приостановилась. Сюда ли? Сидор Гремин сказал, подойдя:

– Держись за меня. А то пообдерешься, поколешься.

Зиночка кивнула. Покосилась на инженера из лесничества – росту малого, в талии, как девчонка, а голова большая и лицо конопатое. Чудной… Не удержалась – улыбкой дрогнули губы. Инженер заметил это и смутился.

Ивняк вреднющий – ветки раздвинешь, сделаешь шаг, а они тебя со спины – хлоп… Тяжело. И Зиночка устала. И не только она. Инженер из лесничества – тоже. Вспотел.

Но вскоре пришли. Сели на обитую мхом землю. Сидор Гремин вытащил карту, разложил ее перед инженером. О чем-то долго толковал с ним. О чем? – Зиночка не поняла, потому что не прислушивалась к их разговору, а лишь наблюдала за Сидором Греминым. Но очень скоро ей надоело сидеть, ничего не делая. Да и комарье голодное. Она отыскала глазами куст типчак-травы, поднялась на ноги, сорвала… Подошла к Сидору Гремину.

– Долго еще?

– Нет, – сказал Сидор Гремин и снова уставился на карту. У Зиночки недовольно приподнялись ресницы. И уж не напоминают они крылышки бабочки, а больше похожи на крылья ястребка. Инженер из лесничества наблюдательней, чем Сидор Гремин. Заметил… Сказал:

– Я все понял. Давайте начинать.

Сказал и с интересом посмотрел на девушку: мол, молодо-зелено. Он был старше Зиночки на два года.

Долго ли отмерить деляны умеючи? Нет, конечно. И вот уже Сидор Гремин бросил мерный треугольник на землю и выпрямил спину.

– Все, – сказал инженер из лесничества и засобирался в обратный путь, посчитав своим долгом не мешать молодым.

– Дорогу я знаю, – сказал он, – не волнуйтесь, – и откланялся.

– Машина стоит сразу за разметьем, – раздосадованный, крикнул Сидор Гремин инженеру из лесничества, когда тот был уже далеко. Переведя дух, сказал: – Как же нам теперь? Тут топать да топать до поселка.

Зиночка заметила: огорчен Сидор Гремин, и улыбнулась:

– Однако тебе не очень нравится быть в лесу, даже вдвоем?

– Разве? – Сидор Гремин вскинул голову, оценивающе оглядел сосны и – ушла досада на инженера из лесничества.

Зиночка проследила за взглядом Сидора Гремина, хотела сказать что-то хлесткое, но смолчала, а почувствовав на плече руку Сидора Гремина, зажмурилась от удовольствия.

32

Спал плохо – ночью несколько раз вставал, зажигал лампу, тусклый свет вырывал половицы, неровной тенью скользил по венцам. А в мыслях неотвязчивое: сделали на скорую руку. Но ведь там облепиховое разметье. Зачем? И тяжело было, и неуютно. И от этого вопроса никуда не денешься. Когда вечером пришел в конторку и застал там Мартемьяна Колонкова, тот сказал:

– Инженер приезжал из лесничества. Он и отвел деляны вместе с Сидором Греминым за разметьем. А дорога через посадки пойдет. Наши уже налаживаются. – Ерас Колонков не понял его сначала, а как понял – сразу вспотели ладони рук.

Это было вчера. А сегодня… сегодня его мучает недоумение. Тягостное. Ерас Колонков подошел к окну. На стекло появилась утренняя роздымь, к поленнице пожелтевших березовых чураков липли будылья полыни.

Проснулась Нюра Турянчикова, откинула одеяло:

– Раненько ты.

Ерас Колонков повернул голову, долго, наморща лоб, будто припоминая давнее, глядел на жену. Наконец, сказал:

– Не до сна. Земля под ногами ходуном ходит.

Слова были тяжелые, загадочные. У Нюры Турянчиковой защемило сердце, почувствовала: случилось что-то. Поднялась с кровати, прошлепала босиком по холодному полу.

– На тебе лица нет, – сказала, подойдя.

Ерас Колонков улыбнулся через силу:

– Не святки вроде, а тебе кажется всякое.

Поймал на себе удивленный взгляд Нюры Турянчиковой, обиженно бросил:

– Я сам разберусь.

Но обида, как льдинка на солнце, быстро растаяла.

И он стал говорить обо всем, что мучило, что тревожило.

Напоследок сказал:

– Пропади все пропадом. И облепиховое разметье – тоже. – И словно принял решение. Опустился на лавку, вытянул ноги, ворчливо сказал: – Что мне, больше других надо?

Слова были нехорошие. Нюра Турянчикова понимала – нехорошие, стыдные для Ераса Колонкова. «Помочь бы ему, – думала она. – А как? Если бы знать…»

– Плохо говоришь, – тихо сказала Нюра Турянчикова. – Себя только изводишь. А у меня сердце болит. Не лучше ли сберечь разметье?

– Как? – усмехнувшись, спросил Ерас Колонков.

– Понятия не имею, – вздохнула Нюра Турянчикова.

– То-то, – удовлетворенно сказал Ерас Колонков. – Выходит, посильнее Мартемьянова правда.

– Ой ли? – всполошенно взвилась Нюра Турянчикова. Но тотчас смолкла.

Утренняя роздымь в окне посветлела. Зарозовел рассвет.

В комнату вошел Филька, заспанный, трет спросонья глаза. Нюра Турянчикова подалась навстречу, смущенная появлением племяша.

– Проходи, Филя.

– У-гу, – важно промычал Филька и уселся на лавку подле Ераса Колонкова. Он нутром чувствовал робость Нюры Турянчиковой, и это льстило его самолюбию.

– Как спалось? – ласково спросила Нюра Турянчикова. Филька не ответил, чесал пятерней скулу. Молчал и Ерас Колонков, уставясь в потолок.

– Вы как неживые, – сказала Нюра Турянчикова. Ушла на кухню – самовар ставить.

– На облепиховом разметье теперь роса осыпала саженцы – это хорошо, – издалека начал Ерас Колонков. Опасался за Фильку, у того за разметье душа тоже болит не меньше, чем у него самого. – Одно плохо – ни к чему то…

– Не пойму тебя, – сказал Филька.

– Такое дело, племяш, – засмеялся Ерас Колонков. Затем сказал: – Вчера в конторку ходил дела провернуть – застоялись – и услыхал… Каюк пришел разметью. Деляны у Байкала сметили.

– А ты что ж? – не сказал – прокричал Филька. – Перенести надо, пересадить, то есть!

– Одни не сделаем, прикинул уже, – вяло сказал Ерас Колонков.

– Не сделаем! – передразнил Филька, выбежал из дому, впряг пеганку в телегу-одноколку, выехал со двора.

33

В последние дни Мартемьян Колонков на людей стал покрикивать больше обычного. Слышал – недавно мужики в конторке говорили о Ерасе. Жалеючи говорили (и то в диковинку для Мартемьяна Колонкова), мол, с интересом лесник. Да только разметье-то у него все одно – того… «Дурачье, – оборвал тогда мужиков. – Для вас же стараюсь. Не видите, что ли?» Почувствовал, не убедил людей. И… растерялся. Кажется, впервые в жизни не знал, что сказать еще, чтобы убедить. Так ничего и не придумал. А может, не захотел? Может. Потому что очень устал.

Сегодня собрался чуть свет, не предупредил никого и – пешком на облепиховое разметье. Предрассветье росное – набухли ичиги, взмокли. Пальцам ног в хлюпающих портянках стыло. Шел напрямик, бездорожьем. Торопился. А для чего?

Возле облепихового разметья замедлил шаг, примерился взглядом к буйно разросшимся кустам. Неожиданно увидел на облепиховом разметье длинной тенью падающую на землю человеческую фигуру. Подумалось: «Лешка…» И злость захлестнула – сроду такой не было. «Ну, погоди…» Легко передвигая ноги, бежал Мартемьян Колонков через колючий кустарник. Иголки увязали за голяшками распоротых сзади ичигов, больно кололись. Но он не чувствовал этого. Бежал, хрипло дыша. Вдруг остановился как вкопанный: не Лешку – Фильку увидел.

Филька отрывал кусты, вытаскивал их из земли вместе с широченным да разлапистым корнем и аккуратно прислонял к срубленной лесине – срез еще свежий, смолится, отметил Мартемьян Колонков, значит, недавнего сруба.

Филька вроде бы не замечал Мартемьяна Колонкова. Да нет, увидел его сразу, только не подал виду. Филька не любил начальника лесопункта и побаивался его, хотя с детства осталось у него в памяти – приходил Мартемьян Колонков, держал его на коленях, говорил ласковое: «Я тебя в лесорубы определю…» Побаивался, но не всегда. И не везде. К примеру, на облепиховом разметье ему было до начальника лесопункта как до лампочки.

– Ты что делаешь? – придя в себя, строго спросил Мартемьян Колонков.

– Разметье извожу, – оглянувшись, сказал Филька.

– А кто позволил? – выдохнул Мартемьян Колонков. Отчего-то обидно стало за Ераса Колонкова. «Даже племяш встрял против собственного дяди». Филька словно бы почувствовал состояние Мартемьяна Колонкова и сказал:

– Кусты хочу облепиховые, как удастся, перенести ближе к поселку, чтобы не пропали зря. Сейчас самое время: теплынь еще, примется. – Но потом обозлился: – А вам-то что за дело?

У Мартемьяна Колонкова пот по спине… Может, от долгого бега? А может?.. Нелепость Филькиной мысли, была ему ясна. Дорога сюда придет через несколько дней. А разве за это время можно перерыть столько земли? Да еще одному или двоим даже? Но что-то было в Филькиной мысли такое, что поразило Мартемьяна Колонкова.

– Эк-кий же ты настырный, – промямлил он.

– Какой есть, – буркнул Филька.

Шел Мартемьян Колонков обратно. Роса пообсохла, на листьях травы маленькие утренние солнца. Шел, тяжело волоча ноги.

34

Сидор Гремин в ударе. Бегал от бульдозера к трактору, покрикивал: «А ну, ребятки, поскорей, время, как слово, – не воробей, улетит, не поймаешь».

В автогараже людно, тут и механизаторы, и сплавщики. Этих, последних, никто не просил, чтобы они приходили сюда. У них своих дел на Болян-реке по горло, а они пришли. Пришли и стоят, руки в брюки…

– Вы что здесь потеряли? – приметив посторонних, не нужных в предстоящем деле, негромко спросил Сидор Гремин.

– Вы потеряли, мы сыскали, – сказал оказавшийся возле Лешка. – Не каждый день дорогу строим. Интересно.

Оттенок в Лешкиных словах был виноватый, мягкий. Сидор Гремин подивился: «После того разговора парень-то вроде отходить от меня стал. Что же ему не понравилось?» Подивился и тотчас забыл об этом – убежал под навес гаража, где сначала тихо, а потом все громче и громче застучал мотор трактора. Лешка вздохнул. Смутно было у него на душе. Если было бы кому, он наверняка рассказал бы, что вот де надоело попусту жить, ничего не имея, дом бы отстроить, а может, и не дом, ну его к черту, живут же люди и так, а что-то другое, важное. К примеру, как лесник Ерас и Филька… Вон они разметье посадили облепиховое. Красивое, ничего не скажешь, хоть и зряшное. Может, из-за этой самой, из-за красоты, и ходил туда, иной раз воровато.

Но Лешка обманывал себя. Не очень-то он замечал эту красоту, а ходил на разметье, потому что слышал: в цене облепиха по нынешнему году. Уж очень много развелось болезней в городе. Потому и ходил и из корысти себя оправдывал: «Для общего дела, людского. Все равно лесник не поделится».

Но видел, как Ерас Колонков и Филька изматывают себя на разметье, и досада брала: «Сумасшедшие…» – и недоумение находило: «Зачем они стараются? Кого удивить хотят? Нынче люди не охочие до выдумок. Построжали…»

– Эй, непутевый, стоишь?

Обернулся Лешка, увидел глаза в глаза Мартемьяна Колонкова. Заметил в его лице недовольство. И, будто с ходу остановив бег, задышал часто. Зло взяло Лешку: «Непутевый! Сам-то ты…» Но совладал с собой, сказал, прищурясь:

– Стою, товарищ начальник. А что мне делать?

Думал, осердится Мартемьян Колонков. Но тот словно не слышал. Спросил:

– Почему не на реке?

– Сейчас пойду. Я не один. И остальные здесь.

– На дорогу захотелось, чтоб поскорей до разметья добраться? – не то с издевкой, не то с горечью сказал Мартемьян Колонков. Лешку заело:

– Откуда вы знаете, товарищ начальник, что хочу? Может, и вовсе не хочу.

– Знаю, – сказал Мартемьян Колонков. – Не я туда лазил. Ты…

Лешка невольно вздрогнул и отступил на шаг – голос у начальника лесопункта прозвучал сурово. Но потом Лешке стало стыдно. «Тоже мне. Испугался». Подошел поближе и неожиданно для самого себя сказал:

– Лазил, верно. И еще буду.

– Ну, ты… – У Мартемьяна Колонкова под глазами острее обозначились морщинки.

Подошел Сидор Гремин. Он только что управился – вывел трактор и бульдозер из гаража, велел гнать к проселку, туда и бригаду дорожников направил. А сам подошел к начальнику лесопункта доложить, мол, все в порядке, дело сделано. У Сидора Гремина сегодня праздник. Дорожные работы – его конек, и начальнику лесопункта с ним тут не тягаться. А значит, он сам себе хозяин – что голова велит, то рука творит. Никому не говорил, а думал: «Хоть теперь самому, без догляда…»

– Начал, говоришь? – сказал Мартемьян Колонков.

– Конечно, – довольный собой, ответил Сидор Гремин.

– Ловок, – сказал Мартемьян Колонков.

Сидор Гремин поежился, Лешка холодно поглядел на него.

35

Весь день просидел Ерас Колонков дома. А к вечеру оседлал пеганку, сказал только что пришедшей из магазина Нюре Турянчиковой: «Я скоро буду. Жди…» – и выехал со двора.

Небо было серое. Над гольцами кучились облака. Пеганка недовольно подергивала узду: так поздно хозяин еще никогда не беспокоил ее.

На околице поселка встретил Сидора Гремина, угрюмо сжал губы, боялся, сорвется с языка злое. Недолюбливал Сидора Гремина, пожалуй, даже больше, чем Мартемьяна Колонкова, хоть причин для этого не было. Просто чудилась за ним крепкая сила и ловкость. А это не нравилось, это обижало. Не хотелось никому уступать своего. О себе всегда думал – не хуже другого. А когда оказывался рядом с Сидором Греминым, чувствовал непонятную неловкость. Это было наивно и смешно. Он и сам знал, что наивно и смешно. Знал, но ничего не мог поделать с собой.

Не доезжая до облепихового разметья, повстречал бригаду дорожников. Лица разгорячены быстрой ходьбой, за поясом у каждого разный строительный инструмент. Впереди – бригадир. Он увидел Ераса Колонкова, смеется:

– Дядя Ерас, племяша твоего видели. Кустики аж с корнем выдергивает. Отчего бы?

Кто-то сказал:

– Пересадить хочет, говорит, поближе перетащу к поселку.

Заспорили, загалдели:

– Видно ли? Чепуховое дело.

– В тот раз с бассейном тоже говорили – чепуховое… Ан нет.

– Один он. Шибко ли сделаешь?

– Шибко – не шибко, а пусть, раз терпежка кончилась.

Заспорили, загалдели и словно забыли об Ерасе Колонкове. А тому этого и надо: шлепнул пеганку ладонью по спине, отъехал, и вскоре был на облепиховом разметье. Разнуздал пеганку, пустил на подножь, отыскал племяша, закричал:

– Филька, стервец, ты чего меня в краску вгоняешь?!

Филька то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не расслышал. Он даже не взглянул в сторону Ераса Колонкова.

С Байкала потянуло ветром. Облепиховые кусты задрожали. У Ераса Колонкова зашлось сердце. Лишь теперь он по-настоящему осознал ту бездну беды, которая нежданно-негаданно свалилась на его голову.

– Племяш, – жалобно прошептал он. – Это как же, а?

Филька поднял голову, положил на землю лопату:

– Я место выбрал подле Болян-реки. Доброе место.

– Очумел? – выдохнул Ерас Колонков. – Да где видано – весь сад? Нам с тобой и за год не управиться.

– Управимся, – сказал Филька.

– Не дури. Если бы было можно, я бы сам… Значит, нельзя.

Но Филька сказал:

– Надо постараться.

И Ерас Колонков взорвался. Все-то выложил Фильке: и что он напрасно упрямится, словно один на земле, и о боли своей сказал, что камнем на сердце. А когда замолчал, понял – не убедил Фильку. Не те слова, видно, были. Ссутулился, опустил голову. Ленивые ворочались в голове мысли. Мысли ни о чем – пустые. Почувствовал на плече ласковое прикосновение Филькиной руки и, словно со стороны, незнакомое, услышал опять:

– Надо постараться.

Не обозлился, не вскипел, только тихо сказал:

– Отстань, оглашенный.

Сел на траву подле кустов облепихи, которые стояли еще нетронутые. Заметил, потрескалась земля, обыгала – давно дождя не было. Возле стояла пеганка, обмахивалась хвостом, изредка поворачивала голову в сторону Ераса Колонкова и терлась о его плечо.

36

И отчего это пришло Зипочке в голову только теперь? Могла бы и раньше рассказать отцу об отводе делян.

– Я до того устала, – говорит Зиночка. – Рукой не пошевелить. А Сидор – ничего. Пришел и сразу за дело. И – правильно. Без дела человек как пух – легкий. Ветер подует и унесет.

Зиночка не чувствует, как постепенно начинает говорить словами Сидора Гремина. А Мартемьян Колонков заметил… Оборвать бы ее: мол, не мели попусту, каждый должен быть самим собой. Но еще не дошло до того. Мартемьян Колонков молчит и с неприязнью вспоминает, что сам прочил себя в тести Сидору Гремину.

Что же произошло? Потерял ласковость к Сидору Гремину. «Не боек, а сам себе на уме. Как снег перволежек. Бывает, ждешь – растает, а он – ни-ни. Так и простоит до зимы».

– А возвращались мы мимо облепихового разметья, – лопочет Зиночка. – Ягода прямо в руки просится. С душой он все же, твой однополчанин. Плохому человеку сад не вырастить. Я говорю об этом Сидору. Он не возражает: «Верно». Только чувствую, чего-то не договаривает. И не потому, что боится. Нет, конечно. Просто не хочет. Это мне не понравилось сначала, но затем я поняла Сидора Гремина. Когда принято нелегкое решение, не очень-то говорить хочется.

– Ты думаешь, он принимал решение? – Мартемьян Колонков удивленно смотрит на дочь.

– Да, конечно, – убежденно говорит Зиночка. – Принимал… Только не совсем так, как ты понимаешь.

– А как же?

Зиночка пожимает плечами. Ей, кажется, что отец не в духе и ему лучше не мешать. Но не мешать Зиночка уже не может. И поэтому, не ответив на вопрос отца, Зиночка продолжает рассказывать. О себе. О Сидоре Гремине.

– Может, хватит? – У Мартемьяна Колонкова подрагивает бородка. Зиночка умолкает и недоуменно смотрит на отца, не понимая, почему он сердится.

– Что случилось? – помедлив, спрашивает Зиночка.

Но разве он знает, что?.. Знает. И Мартемьян Колонков тихо говорит, что Сидор Гремин парень ничего себе. Только плохо – нету в нем этакой жалости, что ли. А может?..

Не успевает досказать, хмурится, услышав Зиночкин голос:

– Ну и что?..

Зиночка, успокоившись, идет в свою комнату. Одергивая занавески на окне. По стеклу катятся дождевые капли, сшибаются друг с другом, причудливо сплетаются в кружева.

Что же все-таки случилось? Почему отец изменил свое решение о Сидоре Гремине? Она мучительно пытается найти разгадку происшедшего, но ничего путного не приходит в голову. И тогда Зиночка, не раздеваясь, падает на кровать и долго лежит, слушая, как шуршат на оконном стекле дождевые капли.

37

Три дня Ерас Колонков не разговаривал с Филькой. Нестерпимо хотелось пожаловаться кому-нибудь на судьбу-невольницу, повернувшуюся к нему спиной. Только некому было. А может, Нюре Турянчиковой? «Э, нет, – останавливал себя. – Ей нельзя. Испереживается». Привык перемалывать в себе все, какая бы беда не пришла, и не заметил, что Нюра Турянчикова так-то еще больше переживает, теряясь в догадках. Думается ей, что Ерас Колонков охладел к Фильке из-за нее. И о таком от людей слышала. Бывало, проснется ночью и тяжело вздыхает, ворочаясь с боку на бок, боясь разбудить мужа. И себя жалко, и Фильку. Кончена для Нюры Турянчиковой тихая жизнь. Было одной и скучновато, порою и поплачет, и посетует, но скоро и забудет. А теперь не то. Теперь вся в заботах. Подымается чуть свет, лишь только заслышит на соседней половине дома осторожные Филькины шаги, наскоро ополоснет лицо и, пока Филька запрягает во дворе пеганку, соберет ему завтрак. А потом, ссутулившись, сидит, глядя, как ест Филька. И радуется, если после завтрака Филька не забудет, обернется у порога и приветливо помашет ей рукой. В такие минуты Нюре Турянчиковой кажется: «Даст бог, уладится, на перемелку пойдет у Ераса с племяшом. Ведь и Филька ко мне без хмурости, как прежде, а даже с ласкою. Вижу… Хоть бы помирились поскорей».

Со двора пришел Филька, стряхнул на пол дождевую морось, молча уселся за стол. Нюра Турянчикова суетливо пододвинула ему чашку чая. Ерас Колонков неодобрительно посмотрел на жену.

– Дождь, – сказала Нюра Турянчикова. – С вечера еще. Сидел бы дома.

– Пересадить надо, – буркнул Филька.

У Ераса Колонкова мурашки по спине как от озноба… «До чего настырен», – не то со злостью, не то с гордостью за племяша подумал он. А вчера видел – Филька разговаривал с Лешкой. Неизвестно почему, а не понравилось это Ерасу Колонкову. Но потом понял: «Иначе нельзя…» И вдруг разом растаял лед. Будто и не он, Ерас Колонков, три дня с племяшом в молчанку играл.

– Послушай, – сказал Ерас Колонков. – Много ли ты сделаешь?

Филька торопливо повернулся на стуле.

– Сколько могу, дядь.

Нюра Турянчикова пробормотала:

– Правильно, Филя. Всяк берет по своему разумению.

– Давай на пару, дядь, – довольный собою, предложил Филька.

– Оглашенный, – сказал Ерас Колонков и задумался. Почему он не желал быть с Филькой? Ни тогда, ни теперь?.. Не потому, что племяш не прав. Просто было обидно – старался, старался, а тут разом – и нету. Поэтому и опустил руки: будь что будет. Поэтому и не желал быть с Филькой.

– Оглашенный, – проворчал Ерас Колонков. А помолчав, решительно сказал: – Шут с ем, давай на пару.

– И я… и я… – засуетилась Нюра Турянчикова, убрав со стола посуду. – Только сбегаю к магазину, напишу объявление: «Закрыто ввиду болезни» и обратно.

Вернулась Нюра Турянчикова скоро. Лицо грустное. И руки дрожат. Пытается застегнуть кофточку – петелька верхняя отошла, а пальцы не слушаются.

– Ты чего? – спросил Ерас Колонков.

– Стоят у магазина. Толпятся. Я говорю – закрыто. Идем облепиху выручать. А они смеются: нет, мол, хозяюшка, ты нас извини, но до того еще не дошло. Извини. Мы воскресенье на размен не пускаем. Но вообще-то дай подумать. Обговорим меж собой. Может, и придем. Ну, я подклеила и – сюда, – сказала Нюра Турянчикова растерянно.

– Кто тебя просил? – нахмурился Ерас Колонков.

– Я не знала… – смутилась Нюра Турянчикова. – Но, может, и придут, а?

Вышли со двора.

38

Возле дома Мартемьяна Колонкова у лавочки изрядна примята трава – проплешины выставляют напоказ сломанные стебли дэрисуна и ржавой полыни. А давно ли тут было неуемное буйство, и сквозь мелкое сито зелени лавочка едва проглядывала. Узкая дорожка, огибая крапивник, бежала к калитке и лишь поэтому можно было заключить, что дом – жилой.

Но с некоторых пор сюда каждый вечер стали приходить двое и подолгу сидеть на лавочке, ни о чем не думая и до конца отдаваясь доброму и нежному чувству близости друг к другу. И потому появились в траве проплешины. Для этих двоих словно не было больше места на всей земле.

Не вьют гнезда в дождь птицы, не летят навстречу ветру малые птахи. Все смиряется в непогоду. Все живое.

Дробно стучат капли дождя и слышится разудалый посвист ветра.

– Ты промокла насквозь, – говорит Сидор Гремин. – Может, домой?

– Нет, не хочу, – отвечала Зиночка. – Мне и здесь хорошо.

– Как знаешь.

Сидор Гремин вздохнул, зябко повел плечами, вскинул голову, вглядываясь, – за ворот рубахи стекли холодные струйки.

Небо заволокли тучи, угловатые, тяжелые. И лишь где-то далеко-далеко над гольцами поблескивала в тусклых лучах нездешнего солнца синяя полоска. И было странно видеть эту полоску. Казалось, вот-вот захлестнет ее однообразие хмурого неба.

Сидор Гремин сидел рядом с Зиночкой, и ему было хорошо. Что-то необъяснимо ясное и светлое поднималось в душе. И все, чем жил до того, как узнал Зиночку, чудилось лишенным всякого смысла. «Знает ли она об этом? – думал Сидор Гремин. – А если знает, чувствует ли то же самое?» Он хотел спросить у нее… Но потом побоялся, что она может не понять его, и тогда все, чему он теперь радуется, уйдет безвозвратно. И он смолчал.

– Я озябла, – сказала Зиночка. – Зайдем?..

Скрипнула дверь и впустила Сидора Гремина и Зиночка в прихожку. Сели на старый залатанный диван, который недавно Мартемьян Колонков велел принести обратно из конторки. При этом (Сидор Гремин помнит) он сказал рабочим: «Поиграли – и хватит». Сказал медленно, с трудом, словно сожалел о чем-то. Сидор Гремин тогда недоуменно посмотрел на начальника лесопункта.

Они сидели и говорили вполголоса. И Сидору Гремину было по-прежнему хорошо. Но длилось это недолго. Из комнаты вышел Мартемьян Колонков. Борода у него врастрепку, взгляд нелегкий.

– А, это вы? – сказал Мартемьян Колонков. – Подвинься-ка, – попросил. Опустился на диван рядом с Сидором Греминым. – Ну, что скажешь?